Часть 11

      Олеся вышла из палаты буквально на пять минут. Форма была вся в пыли, кровяных пятнах, порезах — её надо было срочно отправить в стирку, а самой переодеться в гражданку. Она шла по коридору быстро, даже слишком — будто торопилась вернуться, хотя самой себе этого не признавалась. Когда она вернулась…остановилась на пороге. Как вкопанная. Борис стоял посреди палаты. Причём стоял в одних чёрных трусах. Футболка валялась на стуле. Штаны — где-то у кровати. Он явно пытался переодеться, но, увидев её, даже не пошевелился, чтобы прикрыться. Он обернулся через плечо — спокойно, уверенно, слишком уверен для человека с амнезией — и выдал: — А, ты вернулась. Олеся вдохнула — и чуть не подавилась воздухом. Грудь, плечи, спина — всё то, что она знала наизусть в бою, но никогда так не рассматривала в спокойной обстановке — сейчас было прямо перед ней освещённое мягким светом. Без формы. Без защиты. Без фильтров. Честное. Она фыркнула, чтобы хоть как-то вернуть себе контроль: — Что за стриптиз, капитан?       Борис ничуть не смутился. Не поднял штаны. Не отвернулся. Не потянулся за футболкой. Он просто стоял, почти голый, спокойный, как будто так и надо. — А что? — сказал он лениво. — Не нравится? Она моргнула. Раз. Два. И поняла: он проверяет её. Специально, сознательно. С вызовом. Она сделала шаг внутрь, захлопнула дверь ногой — тихо. Поставила пакет с формой на стол. Медленно подняла глаза. Глубокие, уверенные, такие, от которых у него перехватывало дыхание ночью. И сказала без единой улыбки, без юмора, без щита: — Нравится. Она прошла ближе — на шаг, который уже нельзя назвать «служебным». — Очень.       Борис дёрнулся так, будто её слова ударили прямо под рёбра. Плечи напряглись. Грудь поднялась чуть выше. Взгляд потемнел. Но он удержался — едва. Он скрестил руки на груди, будто пытаясь спрятать реакцию, и усмехнулся: — Ты слишком честная, Ума. Она подошла ещё ближе — прямо на границу, после которой придётся или отступить, или продолжать. — А ты — слишком наглый. Пауза. — И слишком красивый, чтобы это игнорировать. Он моргнул — медленно, как будто обдумывал каждое её слово. — Так значит… нравится? — повторил он тихо, уже без издёвки. Она подняла подбородок: — Я же сказала. Очень.       И между ними тянулась такая тишина, что даже аппараты на стенах замолчали. Он сделал шаг к ней — один. Не больше. Но этого хватило, чтобы воздух стал горячим. — Осторожнее, Ума, — сказал он тихо. — Я ещё не полностью управляю собой. Она улыбнулась — легко, честно: — Ничего. Я тоже. Он выдохнул — глубоко. Так, будто этот ответ ударил сильнее любого воспоминания. И впервые за всё время амнезии он выглядел как настоящий Борис Тарасов: смелый, уверенный, яростно живой и готовый к тому, что будет между ними.       Олеся подошла очень близко. Слишком близко. Так, что на секунду его дыхание стало её дыханием. Борис стоял перед ней — горячий, уверенный и с той смесью наглости и желания, от которой она сама едва не теряла самообладание. — Значит, — сказал он тихо, — тебе нравится. — Мне много чего нравится, — ответила она так же тихо. — И ты… далеко не худший пункт списка. Он фыркнул: — Всего лишь пункт? — Хочешь — сделаю главным? — она склонила голову набок. — Заработай. Он прищурился: — Провоцируешь? Она шагнула к нему вплотную — до того расстояния, где уже чувствуется тепло кожи, а не просто воздуха. — Нет, — прошептала она. — Я предупреждаю. Он моргнул: — Предупреждаешь… о чём? Она ухмыльнулась: — Что если ты продолжишь стоять передо мной в таком виде и таким тоном… — Она чуть тронула его грудь кончиками пальцев — легко, как по льду. — …то я могу сорваться. Он вдохнул так резко, что грудная клетка дрогнула. — Сорвёшься? — переспросил он хрипло. — Возможно. — Она сделала паузу. — Но до секса не дойдёт. Так что даже не мечтай. Он засмеялся — низко, будто это его правда заводит. — Ума… ты же понимаешь, что это пытка? — О, да. — Она кивнула. — Причём взаимная.       Он поднял руку, хотел коснуться её щеки… но она перехватила запястье в воздухе. — Нет-нет, капитан, — сказала она тихо.— Так просто не будет. И прежде чем он успел спросить «тогда КАК?» — она сделала то, о чём он точно не ожидал. Сняла свою худи одним движением. Невозмутимо, бесстыдно. Абсолютно спокойно. Под ней — простая тонкая майка, ничего запретного. Но для Бори это был удар точнее гранаты. Худи упала на пол мягким хлопком. Борис издал звук, похожий на короткий срыв дыхания: — Ты… что делаешь? — Что? — она повела плечом. — Жарко. Ты же сам так стоишь. Он уставился на неё, как будто она взорвала под его ногами что-то стратегически важное. — Это… нечестно, — прохрипел он. — Конечно нечестно, — ответила она. — Ты же первый начал.       Он не выдержал — притянул её за талию, резко, но осторожно, чтобы не задеть рану. Она упёрлась руками ему в грудь — но не отталкивая. Скорее, удерживая себя. Он посмотрел ей в глаза — тёмные, внимательные, прожигающие. — Олеся… если ты хочешь играть — я тоже умею. Она усмехнулась: — Догоняй. И в этот момент он наклонился. Не для поцелуя. Слишком быстро. Слишком жадно. А для того самого мягкого касания её шеи, от которого у неё внутри всё стало жидким. Но она — быстрее. Она схватила его за подбородок и прикусила его нижнюю губу так, что он зашипел: — Стоп. Я сказала — до секса НЕ дойдёт. Он выдохнул, почти сорвавшись: — Но ты… ты сейчас… — Да, — кивнула она спокойно. — Дразню. И буду дразнить дальше.       Он провёл языком по укушенному месту, глаза потемнели почти до чёрного: — Ты издеваешься. — Конечно. Ты же любишь сложные задачи. Он схватил её бёдра, как будто хотел поднять её или прижать сильнее, но в последний момент остановился — палец в миллиметре от её кожи. — Я… — он закрыл глаза. — …клянусь, я сорвусь. — Нет. Она аккуратно толкнула его назад, заставив сесть на кровать. — Ты подождёшь. Он поднял на неё взгляд, злой и восхищённый одновременно: — Почему? Она наклонилась к нему, её волосы упали ему на грудь, и прошептала прямо в его губы: — Потому что я хочу тебя не только телом. А памятью. И сердцем. И полностью.       Он застыл. Всерьёз застыл. Она встала. Подняла худи с пола и бросила её на стул. Потом повернулась, уселась рядом на край кровати и сказала: — А пока… учись терпению, капитан. И добавила: — И да. — Она провела пальцем по его подбородку. — Ты мне очень нравишься. Он закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание. — Это пытка. Она усмехнулась: — Это любовь, Боря. Но ломанная. Восстановим — будет ещё хуже. Он рассмеялся — низко, хрипло, сдаться-проще-умереть: — Я пропал, Ума. Она тихо: — Да. Давным-давно.       Олеся сидела на краю кровати, покачивая ногой, в тонкой, предательски тонкой майке, которая без худи выглядела… слишком честно. Борис — перед ней, на кровати, полуобнажённый, в одних трусах, ещё красный после её укуса, и с... очевидной, предательской, абсолютно неконтролируемой реакцией, которую он всем телом пытался спрятать, но получалось очень плохо. Они оба дышали слишком часто. Слишком тепло. Слишком «между». И вот в этот момент, когда напряжение можно было резать ножом… Дверь открылась, без стука. Потому что Пригов — он так действует. Он и в ад бы зашёл без стука. И застыл.       Одна секунда. Вторая. Третья. Тишина, в которой можно умереть. Генерал перевёл взгляд с Олеси — мгновенно отвёл глаза на потолок (слишком тонкая майка, явно не по уставу), потом — на Тарасова… и его взгляд на Боре задержался. Долго. Очень долго. Потому что этот вид объяснений не требовал. Борис, осознав, ЧТО именно сейчас видит генерал, побледнел, покраснел, побледнел снова — и попытался прикрыться подушкой. Не успел. Слишком медленно. Слишком поздно. Олеся чуть насупилась, будто её застали в чём-то незаконном. Но не смутилась. Она была спокойна. Как будто стояла в полной форме, а не в майке, которая стыдливо цеплялась за каждый изгиб. Пригов медленно, очень медленно вернул взгляд на неё: — Уманова. — Я, — сказала она абсолютно ровно. — Где ваша… — он отвёл глаза ещё раз, — верхняя форма одежды? Олеся спокойно: — В стирке, товарищ генерал. — Понимаю, — произнёс он тоном человека, который понимает слишком много. Слишком.       Потом он повернулся к Борису. Бизон уже сидел, выпрямившись как по линейке, с подушкой на коленях, прижимая её, будто пытался остановить восстание собственной физиологии. Пригов прищурился. — Капитан-лейтенант Тарасов. Борис голосом три тона выше нормы: — Т-так точно! Пригов вздохнул так тяжело, будто прожил сейчас отдельную жизнь: — Объяснений… не нужно. Борис чуть не задохнулся: — Это не то, что ты подумал! Пригов поднял бровь: — Уверены? Олеся тихо, под нос, но достаточно громко: — Очень даже то. Борис повернулся к ней, прошептав: — Ума, пожалуйста… Пригов сделал вид, что не слышал. Хотя слышал, конечно. Он провёл рукой по лицу. — Я пришёл… Пауза. — …чтобы сообщить о переводе Тарасова в отдельный блок восстановления.       Бизон судорожно кивнул. Олеся — тоже. Пригов посмотрел на них двоих ещё раз. Полностью, оценивающе. И сказал: — Возможно… отдельный блок будет… разумным решением. Подумал и добавил: — Для всех. Олеся невинно: — В смысле? Пригов сухо: — В смысле, что я не хочу завтра застать вас обоих… ещё в меньшем количестве одежды. Борис чуть не умер. Просто умер. Пытаясь провалиться под кровать. Олеся поджала губы, скрывая улыбку: — Товарищ генерал, мы соблюдаем дистанцию. Пригов тихо хмыкнул: — Дистанцию. — Он указал пальцем между ними: — Вот эту, да? Борис закашлялся от стыда, Олеся спокойно: — Это служебная дистанция. Просто вы вошли не в самый удачный момент.       Пригов вздохнул так, как вздыхают люди, у которых на руках спецгруппа, а внутри — адреналиновые подростки. — Следующий раз, Уманова… — Он посмотрел снова на её майку — и снова отвёл взгляд. — …одевайтесь по уставу. Олеся вежливо: — Конечно, товарищ генерал. — И Тарасов, — добавил он уже тяжело, — прекрати стоять в моём присутствии. Борис чуть не рухнул в обморок: — Я НЕ СТОЮ!!! Пригов поднял бровь: — А подушку ты для чего держишь? Кот бы сейчас умер от смеха, но, к счастью, его тут не было. Борис тихо простонал: — …это пытка… Пригов повернулся к выходу: — Через десять минут жду вас обоих полностью одетыми и в здравом уме. Он сделал паузу. — Хотя бы в более здравом, чем сейчас.       Дверь закрылась. Тишина. Борис медленно повернул голову к Олесе: — Это… был… конец… Олеся улыбнулась, лениво накручивая прядь волос: — Ничего страшного. Он всё правильно понял. — ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛ?! — взорвался Боря. Она наклонилась ближе. — Конечно. Между нами действительно… не то, что он подумал. Он шумно выдохнул. А она добавила, тихо, с огнём в глазах: — Всё гораздо хуже. Борис снова зажал подушку так, будто это бронежилет. — УМА!!! Она встала. — Пошли переодеваться. Пауза. — И да… Она кинула ему его футболку. — Реакцию ты тоже прикрой. Он чуть не подавился воздухом: — …я тебя ненавижу. Она коснулась его подбородка двумя пальцами: — Зато тебе нравится. Очень. И ушла, оставив капитана Тарасова пересматривать свою жизнь.       Пригов стоял, как всегда: руки за спиной, спина прямая, взгляд строгий. Но в этот раз… внутри него явно боролись две эмоции: желание дать воспитательную лекцию и желание ВООБЩЕ не лезть в жизнь Тарасова и Умановой, потому что там сейчас творится что-то, с чем даже спецоперации не сравнятся. Олеся вошла в кабинет уверенно. В гражданке, всё прилично, всё спокойно. Пригов жестом указал на стул: — Сядьте, Уманова.       Она села. Спокойно и идеально ровно, как будто она не та самая женщина, которую генерал только что видел в майке, прозрачной практически до греха. Пригов перебрал бумаги, делал вид, что занят. Попытка восстановить авторитет — провалилась ещё до начала. Он поставил папку, сложил руки на столе: — Нам нужно поговорить. — Конечно, товарищ генерал, — вежливо сказала она.— Только если вы сейчас начнёте лекцию о морали… Она кивнула в сторону окна: — Тарасов всё равно не услышит. Он ещё красный до ушей. Пригов моргнул, первый раз за полминуты. — Мы… — он прочистил горло — …не об этом. Олеся кивнула: — Конечно. Я тоже хотела бы избежать темы… Пауза. — …его стояка. Пригов закрыл глаза на секунду, как будто молился. — Уманова… — Но вы же сами видели, — мягко добавила она. — Я не могу отрицать очевидное. Он очень медленно поднял взгляд: — Я предпочёл бы НЕ видеть очевидное. Олеся невинно: — Так это он виноват, товарищ генерал. Я хотя бы была одета. — ОДЕТА? — сорвалось у него. — У вас… майка толщиной с туман! Олеся задумчиво кивнула: — Да. Немного тонкая. Пауза. — Но вы же мужчина. Понимаете, что при виде такого… — Она пожала плечами. — …сложно сохранять спокойствие. Пригов подавился воздухом: — ЭТО НЕ ОБО МНЕ! Олеся прижала ладонь к груди: — Простите. Я думала, вы сейчас про реакцию Тарасова.       Пригов постучал пальцами по столу — стук «я теряю терпение, но я генерал, мне нельзя». — Объясните. — Голос строгий. — Что между вами происходит. Олеся улыбнулась так, будто собиралась сказать что-то обычное. Но, разумеется, сказала совсем другое: — Между нами происходит то, что обычно происходит, когда красивый голый мужчина стоит в трусах в метре от женщины, которой он нравится. Пригов уронил ручку. — УМАНОВА! — А что? — она развела руками. — Вы же взрослый человек. Вы понимаете, что стояк не появляется из злого умысла. Это природное явление. Пригов приложил ладонь ко лбу: — Господи… — Особенно, — продолжила она невинно, — когда человек амнезирует и не может контролировать реакции. Пригов поднял указательный палец: — Прекратите говорить «реакции» таким тоном! Олеся склонила голову набок: — Каким? — ТАКИМ. Он отмахнулся. — Вы прекрасно понимаете, о чём я. — Понимаю, — кивнула она. — И вы понимаете, что это не моя вина. — Вина Тарасова? — устало спросил генерал. — Разумеется, — серьёзно сказала она.— Он слишком… впечатлительный. Пригов сжал переносицу: — “Впечатлительный” — это слово, которое вы выбрали для описания Тарасова? Олеся задумалась, прищурилась и сказала: — Ну, можете записать “быстро возбуждающийся”. Для отчёта.       У Владимира Викторовича случился микроскопический инсульт, но он держался. — Уманова… Вы понимаете, что если я это запишу, мне придётся уходить в отставку?! Она мило улыбнулась: — Тогда давайте честно: это не служебное происшествие. Это химия. Пригов замолчал. Долго. Очень долго. Потом: — Он… вам нравится? — Очень, — без капли сомнения ответила Олеся. — И вы… взаимны? — Тоже очень. Пригов глубоко вздохнул, но уже спокойнее, как будто это был тот ответ, которого он и ожидал. — Тогда, — сказал он ровно, — держите себя в руках. Олеся ухмыльнулась: — Я держу. А вот он… Пожала плечами: — …не всегда. Пригов тихо ударился лбом о ладонь: — Тарасов меня убьёт… Олеся встала, поправила одежду и ровно сказала: — Не волнуйтесь, товарищ генерал. Пока он под моим присмотром — ему встать больше не на кого.       Пригов поднял глаза — удивлённые, возмущённые, но… с намёком на улыбку. — Свободны, Уманова. — Так точно, — она повернулась к двери. — И Уманова… Она обернулась. Пригов тяжело сказал: — Пусть… форма будет на вас. Не майка. Она хмыкнула: — Постараюсь. Но без обещаний. И вышла, оставив генерала Пригова в тяжёлой, мучительной, но кристально ясной мысли: “Эта девчонка снесёт Тарасову крышу быстрее, чем его рана.”       Борис ходил по палате туда-сюда. Точнее — пытался, потому что рана всё ещё давала о себе знать, но упорно делал вид, что он абсолютно здоров. Каждый шаг — нервный. Каждые два — рука по волосам. Каждые три — глубокий выдох. Олеся вошла так спокойно, будто возвращалась не после воспитательной беседы, а после прогулки в парке. — Что говорит генерал? — спросила она, опуская пакет с вещами. — Я хотел спросить тебя! — Борис сорвался на октаву выше. — Что он тебе сказал? Она невинно хлопнула глазами: — А-а… это. Просто… кое-что уточнил.       Борис остановился. Поставил руки на бёдра. Смотрел на неё, как будто пытался рентгеном прочитать мысли. — Что именно уточнил? Голос опасно низкий. Она медленно прошла мимо него, намеренно близко — настолько, что её запах ударил прямо по его самоконтролю — и поставила воду на тумбочку. — Ну… — протянула она.— Задал несколько вопросов. — Каких? — Борис сделал шаг вперёд, но встал на собственную капельницу. — Мать его… Она обернулась к нему, склонив голову: — Например: «Уманова, что у вас происходит с Бизоном?» Борис побледнел. — И… что ты сказала? Она пожала плечами: — Правду. — Какую именно правду? — Борис уже дышал неровно. Она подошла ближе. Очень близко. Слишком близко. — Что вы, капитан, — сказала она, скрестив руки на груди, — очень впечатлительный мужчина. Борис зажмурился: — Боже… Ума… Нет… Она поддалась вперёд: — И что реакции вашего организма — это не моя вина. Он тихо простонал: — Убью. Убью себя. Потом воскресну. И убью тебя. Олеся осторожно подняла его подбородок пальцем: — Не кипятись. — Я НЕ КИПЯЧУСЬ!!! — заорал он, но тихо, сдавленно, как будто боялся, что стены услышат. Она провела пальцем по его щеке: — Генерал в курсе. Борис побагровел от шеи до лба: — В… курсе? В курсе ЧЕГО?! Она невинно: — Всего. Особенно того, что ты стоял перед ним… как памятник собственной гормональной молодости. Он захрипел: — Ума… ПОЖАЛУЙСТА… НЕ-НА-ДО… Но она опустила голос на октаву ниже — тёплый, мягкий, почти шёлковый: — А что такого, Боря? Это же естественно. Ты мужчина.       Он сглотнул так громко, что это было слышно. Она прошла мимо него снова. Слегка, случайно почти задевая его плечом. Он дрогнул. — И да, — добавила она, уже стоя у окна. — Генерал сказал, чтобы мы держали дистанцию. Борис моментально закипел: — ПРАВИЛЬНО!!! Я СОГЛАСЕН!!! МЫ ДОЛЖНЫ… Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. — …держать… Он остановился прямо перед ней. Слишком близко. Опять. — …дистанцию… да?.. Она подняла глаза — карие, глубокие, со смешинкой. — Конечно, Боря. Строгую дистанцию. Он прошептал, наклоняясь: — Насколько… строгую? Она провела пальцем по его футболке, почти касаясь кожи: — Буквально пару сантиметров. Он закрыл глаза: — Ты меня убьёшь. Она подошла ближе. Лоб ко лбу. Дыхание к дыханию. — Нет. Но дразнить буду.       Он стоял, не двигаясь, не дыша, просто глядя на неё, будто она была тайной, которую он всю жизнь пытался разгадать. И тихо, почти шёпотом: — Что ты ещё сказала генералу? Она усмехнулась: — Что пока ты у меня под присмотром… — Она коснулась его груди ладонью. — …стояки нам не страшны. Он захрипел: — Я… ПОДАМ РАПОРТ… Она ухмыльнулась: — О переводе? — НЕТ!!! О… об… Он замолчал. Потому что слов не осталось. Она шепнула: — Да ладно тебе, капитан. Нравится же. Он разжал кулаки. Медленно. Потому что она была права. — Да, — прошептал он. — Нравишься. Она улыбнулась — тихо, мягко, победно: — Вот и хорошо.