Часть 12

      После разговора с генералом палата будто стала меньше. Гораздо меньше. Точнее — воздух стал гуще. Олеся стояла у окна, глядя куда-то на улицу. Спокойная, сдержанная. Но плечи — напряжённые, как у человека, который держит тучку молнии голыми руками. Борис подошёл. Тихо, осторожно, но слишком близко. — Если хочешь, — сказала она, не оборачиваясь, — могу отойти. Чтоб тебе было легче. Он заморгал. — Что? Она повернулась к нему, на лице — лёгкая, опасная улыбка. — Я могу быть подальше. Чтобы ты… — Она чуть наклонила голову. — …не реагировал так сильно. Борис вскинулся сразу. — НЕ ДАЛЬШЕ! Резко. Грубее, чем надо. Он подтянул её к себе за руку — не силой, а отчаянно. — Только не дальше. Поняла? Она улыбнулась — слегка, но так, что у него внутри всё перевернулось. — Поняла.       Он выдохнул, будто ему в грудь налили воздух. Олеся подошла ближе — почти вплотную. И без предупреждения, без «можно?» и без пауз поцеловала его. Так, как будто он был её ответом на все вопросы. Глубоко. Уверенно. С той хищной нежностью, которую она прятала месяцами. У Бори ноги подкосились — буквально. Он вцепился в её талию, будто боялся, что она исчезнет. — Ума… — сорвалось у него. — Я… я не… Но она не дала договорить — снова коснулась его губ, уже мягче, но тёплее, горячее. Руки сами скользнули ему по животу под край футболки — очень медленно, очень намеренно. Не грубо, не жадно. Но так, что у него дыхание перехватило. Он выдохнул, сдавленно, не веря: — Ты… Ты что творишь… — То, что ты сам хотел, — прошептала она, продолжая поднимать ткань вверх.— Не надо притворяться. Она подняла футболку на несколько сантиметров — ровно настолько, чтобы почувствовать под ладонью его кожу, а у него — чтобы сработал весь организм разом. Борис задышал тяжело. Очень тяжело. Слишком тяжело. — Ума… — Голос сорвался. — Стой… Пауза. — Стой, или я… Она отстранилась на миллиметр: — Или ты что? Он посмотрел на неё — взгляд тёмный, горячий, честный. — Или я сейчас сорвусь. И… — Он сглотнул. — …точно потеряю контроль. Она провела пальцем по его губе: — Тогда сорвись. Он застыл, как будто эти два слова ударили под рёбра больнее ранения. — Ты… — Он закрыл глаза. — Ты же понимаешь, что не можешь так говорить? — Почему? Она улыбнулась — опасно, но мягко. — Боишься, что это будет честно?       Его терпение лопнуло окончательно. Он шагнул назад на полшага, схватил край своей футболки — и сорвал её с себя, одним движением, как будто она мешала дышать. Худи на полу была символом. Теперь футболка — тоже. Она замерла на секунду. Не от смущения. От того, как быстро он вдруг стал самим собой — тем самым Борисом, которого она знала до травмы. — Так лучше? — спросил он хрипло, встретив её взгляд. Олеся сделала шаг к нему, положила ладони ему на плечи и медленно провела вниз по груди. — Лучше. Намного. Он поймал её запястья: — Не играй со мной, Ума. Она наклонилась ближе: — А кто сказал, что я играю?       Он хотел её поцеловать снова — жадно, резко, как только что. Но она положила ладонь ему на грудь, остановив. — Стой. Мы не перейдём грань. Пока. Он дёрнул головой: — Ты издеваешься?! — Да, — призналась она честно. — Потому что ты — горячее, чем кофе. И в разы опаснее. Он выдохнул, накрыв её руку своей: — Я тебя убью. — Попробуй, — прошептала она. — Только не сейчас. Ты ещё слаб.       Он рассмеялся — хрипло, неровно, но впервые без страха. Она тоже. Олеся подняла его футболку с пола, бросила ему в грудь: — Надень. А то опять кто-то зайдёт — и встанешь у генерала второй раз. Он чуть не захлебнулся: — УМА!!! Она коснулась его подбородка: — Через пару дней — продолжим. Но когда ты будешь готов. В голове. И в сердце. Он замолчал. Долго. И только выдохнул: — Я уже готов. Она улыбнулась — тепло, мягко, обезоруживающе: — Нет, Боря. Ты только начинаешь помнить. Она отвернулась, а он смотрел ей вслед — голый по пояс, обиженный, разогретый, ошарашенный. И понял одну вещь: он уже принадлежит ей. И полностью.       Ночь в КТЦ была тихой. Слишком тихой. Борис лежал на боку, руки под головой, уставившись в стену. Не спал. Не мог. В теле — странная дрожь. Не от боли. Не от возбуждения. Не от страха. А от того, что что-то внутри него медленно, но уверенно сдвинулось с мёртвой точки. Он закрыл глаза. И вдруг — точно кто-то ткнул выключателем. ВСПЫШКА.       Деревянная скамья у спортзала. Шум. Голоса. Тёплый воздух. Олеся сидит рядом. Моложе — чуть. Волосы собраны в небрежный хвост. Она что-то рассказывает, оживлённо жестикулируя руками. Он слушает — не вслушивается, просто… смотрит. Она смеётся. Громко. И в какой-то момент — наклоняется ближе, чем стоит. Случайно. Или нет. Плечо касается его плеча. Её колено — почти касается его. Они оба замирают на одну секунду. Он видит её профиль. Её родинку на щеке. Её ресницы. И впервые в жизни думает: “Блин. Она красивая.” Слишком красивая. Слишком молодая. Слишком «опасная» для него. Он резко встаёт, отходит. Прячет реакцию — не телесную, внутреннюю. А она смотрит ему вслед, прищурив глаза: — Боишься? Улыбка хитрая, мягкая, насмешливая. Он бурчит: — Просто жарко. Она смеётся: — Ага. Прям вспотел от холода?       ВСПЫШКА ОБРЫВАЕТСЯ. Борис резко садится на кровати. Дыхание сбилось, сердце колотится. — Чёрт… — прошептал он. — ЧЁРТ… Это было настолько реально, что он чуть не коснулся виска рукой. Он помнил. Он реально помнил. Не её запах. Не её голос. Не касание. А момент. Ситуацию. Диалог. Скамью. Спортзал. Её колено рядом. Он схватился за голову: — Я сидел с ней рядом… Я сидел СЛИШКОМ близко… Я уже тогда…       Тогда он понял. Понял ужасную истину: он был в неё влюблён уже тогда. Ещё до того, как признался бы себе, что её смех ломает ему броню. Руки дрожали, он выдохнул: — Господи… Я же был… придурок. Я… избегал. Я встал и ушёл. Зачем?! Но ответ был очевиден: Он испугался. Её. Себя. Реакции. Желания. Разницы в возрасте. Разницы в службе. Он откинулся назад, опираясь на матрас ладонями: — Я был в неё влюблён. Я НАСТОЛЬКО был в неё влюблён, что убежал.       И тогда, в темноте, раздался тихий звук. Дверь. Аккуратный щелчок. Олеся вошла. В худи. В тапочках. С кружкой в руках. Увидела его сидящим, взволнованным, бледным. — Ты чего? — спросила она, подходя ближе. — Тебе плохо? Болит? Он посмотрел на неё так, как будто видит иначе. Глубже, честнее. — Я… — Он сглотнул. — …я вспомнил тебя. Она замерла. — Что именно? — спросила осторожно. Он выдохнул: — Ты сидела рядом. На скамье. В спортзале. И смеялась. И сказала, что мне «жарко от холода». Олеся на секунду потеряла дар речи. А потом тихо улыбнулась — как человек, которому только что вернули то, что он давно хоронил. — Да… — сказала она. — Был такой момент. Он смотрел на неё растерянно, будто только что увидел факт, который сам от себя скрывал. — Я… — Он опустил голову. — Я тогда... убежал. Потому что… — Он закрыл глаза. — …я уже тогда хотел тебя. Она подошла ближе. Села рядом. И сказала ровно, без шуток: — Я знаю. Он посмотрел на неё, ошарашенный: — Ты… знала? Она кивнула: — Всегда. Он выдохнул так, будто с груди сняли плиту. И впервые за всю историю своей амнезии Борис Тарасов не выглядел потерянным. Он выглядел нашедшим.       Олеся сидела на кровати боком к Боре, крутя в руках кружку с чаем, будто пыталась согреться — хотя в палате было тепло. Бизон, уже немного пришедший в себя после вспышки памяти, стоял у окна. В футболке, в спортивных штанах, с видом человека, который спорит сам с собой: «я должен быть серьёзным капитаном» и «у меня сердце в пятках от этой женщины». Он хмыкнул. — Ты видела бы своё лицо, когда я сказал, что вспомнил, — пробормотал он. — Такое вечатление, будто тебе инфаркт подарил. Олеся закатила глаза: — Инфаркт не ты подарил, а твоё «я убежал, потому что хотел тебя». Он нахмурился: — Ну, прости, что честный. Хочешь — совру? Она тихо фыркнула: — Ты и так половину жизни врёшь себе. Он обернулся резко: — Это сейчас к чему? — К тому, что если память вернётся полностью… — Она пожала плечами. — Ты опять включишь своего «я старше», «я командир», «я держу дистанцию», «я ей не пара».       Борис открыл рот, чтобы возразить… и закрыл. Потому что это было больно и очень в точку. — Да брось, — выдавил он. — Я не такой. — Такой, Боря, — спокойно сказала Олеся. — Я тебя знаю. Он подошёл ближе. Медленно, без угрозы. Но уверенно — так, как ходят люди, которые устали от собственных защит. — Ты считаешь, — сказал он тихо и хрипло, — что если я вспомню всё… то уйду? Олеся опустила взгляд. Плечи её едва заметно дрогнули. — Я считаю, что ты испугаешься. Как тогда. Только теперь будет хуже, потому что между нами… — Она замолчала. — …ну, ты понял.       Он смотрел на неё долго. Слишком долго. С тем самым выражением, которое он сам бы назвал «чёрт возьми, мне больно». — Если бы я хотел сбежать, — сказал он тихо, — я бы не вернулся к тебе ночью. Она подняла глаза: тёмные, глубокие, осторожные. — Ты пришёл, потому что испугался воспоминания. Борис хмыкнул: — Я вообще-то каждый день пугаюсь. Только маскирую это под харизму. Она улыбнулась уголком губ. — Харизма у тебя, конечно, шикарная. — Ага, а память — говно, — отозвался он, подходя ещё ближе. — Поэтому слушай сюда, Ума… Она подняла брови. — Сейчас будет что-то умное?       Он сделал паузу, вдохнул, будто собирался сказать важное — но сказал по-бориному: — Я хочу вспомнить всё говно, что между нами было. И всё хорошее. И всё, что я, видимо, про себя скрывал. Но если ты думаешь, что я потом скажу: «Ой, извини, мы не подходим»… — Он фыркнул. — …то ты меня с кем-то путаешь. Это звучало грубо, прямо, но честно. Олеся моргнула. — То есть… ты не уйдёшь? Он подошёл вплотную. Взял её руку. Но не грубо, не властно. А так, будто боялся спугнуть. — Уйду? — он усмехнулся. — Да я от тебя куда? В окно? Я ж калека пока — не долечу.       Она тихо рассмеялась. А он вдруг — резким, неловким, но чёртовски искренним жестом — поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. Не «романтично», не «галантно». А так, как будто сказал:«не бросай меня, ладно?» Олеся замерла. Потом тихо прошептала: — Борь… Но ты же… — ЧТО? — он поднял глаза. — Старше? Командир? Ловелас? Он пожал плечами. — Ну да. И что? Она осторожно: — Ты же тогда… охладел. Он скривился: — Да не охладел я. Я охренел. Она моргнула: — В смысле?       Он отпустил её руку, прошёлся по комнате и, размахивая руками, заговорил быстрее: — Ты пришла маленькая, дерзкая, наглая… с языком, как лезвие. А я старый дурак, которому казалось, что он ещё что-то контролирует. И да! Я убежал. Потому что понял: если не убегу — влезу в то, из чего уже не выберусь. Он остановился. Вдохнул. — А сейчас… — Он повернулся к ней. — …всё поздно. Я уже влез. Олеся стояла, крепко сжав ладони, словно боялась выдать себя. Борис шагнул к ней. Не резко, а уверенно. — Так что не строй из меня отморозка. Ко мне память вернётся — я тебя не отвергну. — Он ткнул в неё пальцем. — Это ты запиши себе на бумагу. Или на лоб набей. Она наконец выдохнула: — Точно? Он хмыкнул. — Если я после этого всего скажу, что ты мне не нравишься… — Он развёл руками. — …меня можно списывать в утиль. Она тихо улыбнулась: — То есть… ты со мной?       Он шагнул совсем близко. Положил руку ей на затылок. Медленно, тепло. — Я с тобой, Ума. Даже если память решит сыграть со мной в шахматы. Она подняла глаза: — И даже если вспомнишь все мои косяки? Он усмехнулся: — Особенно если вспомню. Потому что тогда пойму, почему люблю. Она замерла. — Любишь? — тихо. Он тихо ткнул её в лоб: — Не начинай. Я капитан, а не поэт. Но да. — Он наклонился ближе. — Люблю. И скорее сдохну, чем снова буду прятаться. Олеся закрыла глаза от удара эмоций — и впервые за долгое время страх ушёл.       Утро в КТЦ начиналось одинаково: запах кофе, шаги по коридору, дежурный мат физиотерапевта, который пил своё первое эспрессо так, будто это спасало жизнь. Но в этот раз кое-что было иначе. А точнее — двое. Олеся шла рядом с Борисом по коридору физиотерапии, придерживая его локтем, будто случайно. Бизон, разумеется, делал вид, что помощи не нуждается, хотя чуть прихрамывал и каждые пару минут косился на неё так, словно не мог решить: он раздражён или заворожён. У дверей зала уже стояли свои: Кот, Батя, Мура и Физик. Ионов, как самый наблюдательный и вредный, заметил их первым и мгновенно выпрямился, словно увидел сквозь стены весь контекст последних дней. — Ну надо же, — сказал он, склонив голову набок. — А я думал, физреабилитация — это не романтическая прогулка. Борис остановился, будто его ударили по темечку. — Не начинай, — предупредил он Васю низким голосом, в котором смешались угроза и отчаяние. Ионов только широко улыбнулся, совершенно не испугавшись. — Кто, я? Та нет. Я просто любопытствую. У нас тут пациенты обычно в бахилах ходят, а не… парочками.       Олеся лишь фыркнула и повернула голову к нему так, будто собиралась сказать что-то резкое — но Рита опередила. Она вышла из-за Кота, скрестив руки на груди. — Парочка? Это ты о чём? — спросила она, с выражением лица «я прекрасно знаю о чём, но дай мне послушать, как ты выкручиваешься». Вася театрально вскинул ладони: — Я ничего не говорил! Просто наблюдение. Чисто научный интерес. Если мужчина с амнезией липнет к конкретной женщине, вывод напрашивается сам... — Хватит, — прорычал Борис так, что Женя тихо прыснула в кулак. Мыцик, вдумчиво поправляя очки, произнёс: — Примечательно, однако, что физиологическая реакция пациента на стимул в виде Умановой... — Физик, я тебя придушу, — сказал Борис самым спокойным тоном, что делало угрозу ещё реальнее.       Но было поздно. Все видели. И видели всё: как Олеся стояла ближе к Боре, чем нужно. Как Бизон, сам того не замечая, повернулся к ней корпусом, прикрывая её от сквозняка из коридора. Как её ладонь едва касалась его спины, будто поддерживая — но он не отодвинулся. Как его взгляд цеплялся за её профиль чаще, чем он позволял себе признавать. Да, амнезия могла стереть события. Но привычки, инстинкты и тягу — не стереть и смерти. Батя, глядя на всё это, вздохнул с тем же выражением, с которым он обычно наблюдал за попытками юннатов скрыть очевидное. — Ладно, — сказал он. — Давайте по порядку. Кто объяснит, почему наш Тарасов ведёт себя так, будто влюблён по уши, но делает вид, что это просто боль?       Олеся мгновенно покраснела от шеи до самых скул. Борис тоже — но сделал вид, что это освещение плохое. — Я не… — начал было он. Но Ионов перебил, явно наслаждаясь каждой секундой: — Так мы что, теперь подбираем дату свадьбы или ждём, когда память вернётся официально? — КОТ! — рявкнули одновременно Борис и Олеся. Мура тихонько, но очень отметно сказала: — А химия у вас видна даже без рентгена. Борис закрыл глаза и выдохнул так, будто собирался унести этот позор на своих плечах. Рита же шагнула ближе, глядя на них обоих с мягким, почти тёплым выражением — и с тем самым пониманием, которое им обоим так не хватало. — Бери ответственность, капитан, — сказала она, слегка фыркнув. — Мы тебя знаем. Влюбишься — будешь молчать до конца жизни, думая, что так благородно.       Он хотел возразить. Очень хотел. Но увидел Олесю — и увидел в её глазах тень страха: страха потерять. И впервые за весь разговор Тарасов замолчал не от злости, а от того, что понял — это уже не игра. Он тяжело вздохнул и сказал, мрачно, но честно: — Она… важна мне. Даже если я не помню всё. Я… помню её. Группа стихла на секунду. Потом Кот, конечно же, разрушил момент: — Ага. Особенно утром, когда у тебя… память вставала быстрее, чем само воспоминание. — Кот, я тебя убью! — взревел Борис. Ума закрыла лицо рукой. Мура задохнулась от смеха. Физик поперхнулся воздухом. Багира закатила глаза. Батя плюхнулся на скамью. А Вася гордо произнёс: — А теперь точно видно, что память восстанавливается. Агрессия — классика Тарасова.       Борис медленно развернулся к Олесе, которая всё ещё держала ладонь на лице. — Ума… — сказал он тихо. — Не верь им. Они… придурки. Она взглянула на него из-за пальцев, чуть улыбнулась и покачала головой: — Зато тебя знают лучше всех. Он смягчился едва заметно, только для неё. И этого хватило, чтобы Кот заорал: — АГА! Уму впервое не отшили! Пригов, ставь на меня, ставлю топливо на то, что они будут встречаться через неделю!       И началась драка. Точнее — попытка драки, потому что Борис был ранен и только сделал движение «сейчас врежу Коту», а Батя уже держал его за плечо. Но в общем хаосе, смехе, ругани и стёбе Олеся заметила главное: Бизон, даже забывший себя, инстинктивно встал на её сторону. И это говорило больше, чем тысячи воспоминаний.       После реабилитационного зала коридоры казались слишком пустыми. Шума группы больше не было — ни воплей Кота, ни смешков Муры, ни язвлений Багиры. Всё исчезло за дверью, оставив только двоих. Борис шёл медленно. Не потому, что болит. А потому что мучительно переваривал всё, что услышал от своих. От этих идиотов, которые всегда говорят вслух то, что человек боится сказать сам себе. Олеся шла рядом, но не касалась его. Держала дистанцию в полшага. Слишком правильную, слишком «я не навязываюсь, если тебе надо подумать». И это бесило его куда больше, чем шутки Кота.       Когда они дошли до конца коридора, Борис остановился. Просто взял и остановился, как будто врезался в собственные мысли. Олеся обернулась, чуть подняв брови. — Что? Болит? Он покачал головой: — Нет. Она всмотрелась внимательнее: — Ты злой. — Я всегда злой, — фыркнул он. — Генетическое. — Нет. Она прошла чуть ближе, заглядывая ему в глаза. — Сейчас… не то. Он опустил взгляд, уставившись в пол, будто там было написано объяснение. Пауза растянулась. Неприятная, тяжёлая. Потом он выдохнул очень тихо: — Они думают… что между нами всё ясно. Олеся усмехнулась одними уголками губ. — Между нами никогда ничего не было ясно, Боря. Ни тогда, ни сейчас.       Он поднял голову — резко. Глаза у него были тёмные, очень сосредоточенные. — Вот и хочу разобраться. Она замолчала. Потому что это прозвучало… не как флирт, не как подкол, а как человек, который действительно не может вытащить себя из путаницы. — Олеся… — начал он, с усилием подбирая слова. — Если я вспомню… всё… Она напряглась так, что он это почувствовал даже на расстоянии: — «Если»? Он кивнул: — Да. Если вернётся всё. И хорошее, и дерьмо. И моё тупое поведение. И твои выкрутасы. И все моменты, где я… — Он криво усмехнулся. — …вёл себя как дебил. Она опустила взгляд. — И что тогда?       Он шагнул к ней ближе. Совсем близко. Рука почти коснулась её локтя, но он не дотронулся. — Тогда… — сказал он тихо, — скажи мне честно. Ты… останешься? Словно весь воздух вокруг остановился. Олеся смотрела на него долго. Очень долго. И постепенно в её взгляде появлялась паника — та, которую она обычно прятала под стёбом, под силой, под наглостью. — Боря… — прошептала она. — Ты не понимаешь. Это не вопрос ко мне. Он нахмурился: — А к кому, по-твоему? Она почти рассмеялась, но без радости. — К тебе. Если ты всё вспомнишь… все свои «я старше», «я опытнее», «я ей не пара», «мне нельзя»… — Она сглотнула.— Ты уйдёшь сам. Он резко подался вперёд. — НЕ УЙДУ. Она вздрогнула от резкости, но не отступила. — Ты уже уходил, Боря, — сказала она шёпотом. — Тогда. В той истории на скамейке. В тех разговорах. В каждом моменте, где тебе становилось слишком… — Она подняла глаза. — …страшно.       Он застыл. Его дыхание сбилось. И в одну секунду он понял: она всего лишь боится того, что он боится сам. Он медленно поднял руку и коснулся её локтя. Тепло, осторожно. Как будто боялся спугнуть. — Послушай меня, — произнёс он низко. — Пока я ничего не помню — я ненормальный. Поломанный. Рваный. Она смотрела на него, не дыша. — Но как только что-то всплывает… — Он вздохнул. — Я вижу, что тогда я был таким же дебилом, как сейчас. И если я вообще когда-то уходил — это было от страха. Не от тебя. Олеся отвела взгляд: — А сейчас ты не боишься? Он усмехнулся — по-настоящему. — Конечно боюсь. Я почти головой в тебя врезался на реабилитации. И память у меня как у аквариумной рыбки. А ты…— Он помолчал. — …ты такая, что страшно.       Она слегка прижала пальцы к его футболке, будто проверяя, правда ли это он. — Тогда почему не уходишь? Он посмотрел ей прямо в глаза — без защиты, без иронии, без фарса: — Потому что теперь… я хочу не забыть. А вспомнить. Она выдохнула — глубоко, тихо, будто впервые за все эти дни. — Боря… Он качнул головой: — Я не сбегу. Ни с памятью. Ни без. Тогда она осторожно уперлась лбом в его плечо — не обнимая, не прижимаясь. Просто касаясь. Как человек, который позволил себе на секунду поверить. Он положил ладонь ей на затылок. Тихо. Точно. Сдержанно. Но в этом было больше любви, чем в любом признании.