Часть 13

      Вечером Борис лежал на кровати, вытянувшись на спине и глядя в потолок так пристально, будто тот мог дать ответы. Олеся сидела рядом — на стуле у изголовья, тихо листая планшет с какими-то документами. Она делала вид, что полностью погружена в работу, но каждый раз, когда Борис задерживал дыхание, её взгляд тут же поднимался. Он молчал дольше обычного. И не просто молчал — замер, как перед ударом. — Ума, — наконец тихо сказал он. Она сразу выключила планшет. — Да? Он медленно провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть воспоминание, которое ещё не успел произнести. — Кажется… оно вернулось. Он посмотрел ей в глаза. Неуверенно, тяжело. Она села ближе: — Что именно? Он выдохнул. Глубоко. Будто нырял. — Тогда. На плацу. Мы… поругались.       Олеся на долю секунды напряглась. Уголок её рта дрогнул — она тоже помнила. Но лишь кивнула, будто давая ему пространство. Он продолжил: — Ты опоздала. Я сорвался. Нагрубил. Сказал, что ты… — Он нахмурился, вспоминая слово. — безответственная. Он скривился. — И что я не хочу нянчиться стобой. Олеся закатила глаза — но мягко: — Да уж. Было. Борис отвёл взгляд. — Я видел это. Как ты на меня тогда посмотрела. — Он вздохнул. — И это было хуже, чем если бы ты послала меня к чёрту. Она чуть улыбнулась: — Я и хотела. Просто воспитание не позволило. — И ты ушла, — продолжил он. — Не сказала ни слова. Даже не огрызнулась. Он помолчал, стиснув челюсти. — И я понял, что перегнул. Сильно. Олеся ничего не сказала. Он сам должен был это выговорить. — И главное… — Он закрыл глаза. — Я помню, что всю ночь потом не мог уснуть. Потому что боялся, что ты подумаешь, будто я тебя ненавижу. Хотя ненавидел я тогда только себя. Олеся мягко вздохнула: — Боялся? Ты? Тарасов?       Он открыл глаза и посмотрел на неё, злой и честный одновременно: — Да. Сука, да. Боялся. Она чуть подтянула стул, придвинулась ближе. Совсем близко. До того расстояния, где даже дыхание чувствуется. — Почему? Он провёл рукой по простыне, будто искал слова там. — Потому что понял. Что если с тобой что-то сломаю… — Он поднял глаза. — …то себе это никогда не прощу.       В комнате повисла тишина. Та, которая тяжёлая, правильная и нужная. Олеся медленно подняла руку, коснулась его щеки двумя пальцами. Легко, мягко, почти как касание света. — Боря… Он замер. Она посмотрела ему прямо в глаза — открыто, честно: — Да, ты тогда был придурок. Большой. Очень уверенный в своей правоте. Он скривился: — Спасибо. Она усмехнулась: — Но я никогда не думала, что ты меня ненавидишь. Никогда. Он моргнул: — Даже тогда? — Даже тогда, — подтвердила она. —Потому что, Боря… если ты кого и ненавидел, то себя. И я это видела. Он сглотнул слишком резко. Она медленно провела пальцами по линии его челюсти, словно снимая напряжение. — Ты всё ещё считаешь, что воспоминания вернутся — и ты станешь прежним? Он покачал головой. — Если прежний я мог тебя потерять…то нафиг того прежнего.       Она тихо рассмеялась — и этот смех наконец растопил что-то в его груди. Боря чуть наклонился к ней, как будто притянутый магнитом, но она — быстрее. Олеся мягко взяла его лицо ладонями и поцеловала. Не жадно. Не резко. Не так, как раньше — с вызовом и огнём. А нежно. Тепло. Спокойно. Как человек, который говорит без слов: «Ты не один. Я здесь.» Он выдохнул ей в губы, будто всё напряжение вышло разом. Она отстранилась всего на пару сантиметров — достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза. — Боря… Слушай меня внимательно. Он даже не дышал. — Ты ошибался тогда. Ошибаешься иногда сейчас. Будешь ошибаться позже. Но я — никуда не уйду. Ни из-за памяти. Ни из-за прошлых косяков. Ни из-за новых. Он прикрыл глаза, будто эти слова ударили прямо в сердце. — Олеся… Она поцеловала его снова, на этот раз чуть глубже, чуть увереннее, рукой проводя по его затылку. Потом тихо добавила: — И если ты вспомнил ту ссору… значит, всплывёт и всё хорошее. Я это точно знаю. Он вдохнул глубоко, впервые за день ровно. — Спасибо. Она улыбнулась: — За что? Он провёл пальцем по её губам — не романтично, а так, как делают люди, которые наконец нашли точку, за которую можно держаться. — За то, что ты… — Он хмыкнул. — …терпишь такого идиота. — Я терплю, — подтвердила она. — Но только потому, что люблю. Он замер. Она прикрыла его губы пальцем: — Не отвечай. Скажешь, когда будешь готов. Или когда вспомнишь. Или когда снова психанёшь — тоже подойдёт. Он засмеялся — тихо, хрипло, настоящим Борей. И притянул её к себе ближе.       Ночь прошла тихо. Слишком тихо для их взбалмошной группы. Олеся уже собиралась уходить — обещала Рите зайти на совещание по технике, а Боря, казалось, начал клевать носом. Но как только она взялась за ручку двери, Борис дёрнулся, словно включился вдруг — резко, будто кто-то включил экран внутри головы. — Ума… стой. Она повернулась. Его глаза были… другими. Не затуманенными амнезией. А слишком ясными. — Опять? — спросила она, мягко. — Ещё одно всплытие? Он коротко кивнул. — Да… — Он нахмурился. — Но это... странно. — Страннее, чем то, что ты сбежал от меня? — уточнила она иронично. Он тихо фыркнул: — Да. Гораздо страннее. Она подошла ближе, положила ладонь ему на плечо. — Рассказывай. Он вдохнул — глубоко, как будто нырял под воду. — Это была тренировка. Общая. Мы все были в спортзале. Я… — Он поморщился. — Я что-то объяснял по тактике. И ты… тоже там была. В форме. Волосы собраны. Лицо серьёзное. Она кивнула: — Всё совпадает. Продолжай. Он отвёл взгляд, будто ему это физически неприятно. — И там был… Он замолчал. Она подняла бровь: — Кто? Он выдохнул: — Дакар. Олеся чуть приоткрыла рот: — Илья? — Ну да! — рявкнул Борис, раздражённый. — А сколько у нас Дакаров, ты думаешь?!       Она подавила смешок, но уголки губ дрогнули. Борис заговорил быстрее — как человек, который ненавидит сам факт того, что сейчас скажет: — Он тебе что-то показывал. Подошёл сзади, положил руку на плечо. Объяснял приём… — Он поморщился так, будто вспомнил вкус горькой таблетки. — А ты стояла… и слушала. Олеся опустила ресницы: — И что было дальше? Борис закрыл глаза и выдохнул: — Меня перекрыло. Я даже тактический маркер чуть не сломал. Такое ощущение, что мне по башке чем-то дали. Олеся тихо: — Это… было перед нашей первой ссорой?       Он нахмурился — господи, он даже ревновал до того, как понял, что ревнует. — Да. Наверное, да. Потому что я тогда подумал, что… — Он сжал кулак. — …что он слишком близко. И что это… неправильно. Олеся наконец не выдержала — тихий смешок сорвался сам собой. Борис вскинул голову: — Чего ты ржёшь?! — Боря… — она с трудом удерживала улыбку. — Ты ревновал Илью?! — Я не ревновал! — слишком быстро выпалил он. Она наклонилась ближе: — Конечно. Просто тебе не понравилось, что он дышал в мою сторону? Он зашипел: — Он стоял СОЗНАТЕЛЬНО слишком близко! У него руки длинные — мог бы держать дистанцию. — Это тренировка по рукопашному, — напомнила она. — Там все стоят близко.       Он замолчал. Потому что логика — враг ревности. Олеся скрестила руки на груди и посмотрела на него с той самой смесью нежности и издёвки, от которой у него сжималось горло: — Ну и? Что ты сделал? Он мрачно буркнул: — Ударил по грушe так, что она улетела в чёртов шкаф. Она широко улыбнулась: — А Дакар что? — Сказал, что я псих, — отрезал Борис.— И он был прав. Олеся тихо, мягко, едва слышно сказала: — Ты ревновал меня. Ещё до всего. Даже раньше, чем осознал, что хочешь меня. Он закатил глаза: — Прекрати. Это унизительно.       Она подошла ближе — на шаг, потом ещё один. Положила ладонь ему на грудь. — Мне нравится, что ты ревновал. Нравится, что вспоминаешь. Нравится, что всё это… — Она коснулась его подбородка. — …возвращается. Он схватил её за запястье — не сильно, но так, будто боялся, что она исчезнет. — Это… ужасно, — прошептал он. — Ощущение… что я уже тогда был… — Он вздохнул. — …втянут. Плотно. Она улыбнулась: — Да, Боря. Ты был втянут с первого дня. Он смотрел на неё так, будто хотел поверить, но боялся. Она аккуратно подняла его лицо ладонями и поцеловала — нежно, но уверенно; долго, но не требовательно. Он выдохнул ей в губы: — Ума… Она отстранилась на сантиметр: — Да? — Если я вспомню, что тогда делал ещё какой-нибудь идиот… — Он хмыкнул. — Я кого-нибудь убью. Она засмеялась мягко: — Только не Дакара. Он ни при чём. Борис вздрогнул: — Ты опять его защищаешь?! — Я защищаю факты, — улыбнулась она. Он фыркнул: — Ненавижу факты. Она коснулась его щеки: — А я — люблю.       Он прикрыл глаза и подался вперёд, снова целуя её, уже глубже, мягче, горячее. Он утонул в этом поцелуе так, будто искал в нём ответы, которые память не хочет отдавать. Она провела пальцами по его волосам и шепнула: — Всё всплывёт. И хорошее. И плохое. Но я с тобой. Не бойся. Он открыл глаза — тёмные, блестящие, живые: — Я не боюсь. Я злюсь. Это разное. Она улыбнулась: — Ну и злись. Лишь бы был рядом. Он притянул её к себе крепче, и в этот раз она не сопротивлялась. Потому что даже ревность — часть того, кем он был. И кем снова становился.       Утро началось обычно: Олеся принесла Боре чистую форму, он делал вид, что не нуждается ни в чём, что она делает, а она — что не видит, как он за ней наблюдает каждый раз, когда она наклоняется, идёт, садится, дышит. Всё как всегда. Но потом всё пошло… как-то слишком так. Олеся решила помочь ему осмотреть ссадины — Рита задержалась, а Боря, конечно, сказал: — Я сам справлюсь. Она хмыкнула: — Конечно. Ты даже не видишь, где они. — Ты контролируешь мой уровень зрения теперь? — мрачно спросил он. — Только твой уровень тупости, — ответила она и уверенно подошла ближе.       Ему пришлось снять футболку. Опять. Олеся стояла прямо перед ним, прикоснувшись пальцами к его боку. Он дёрнулся. — Тебе больно? — тихо спросила она. — Нет, — выдохнул он. — Просто… холодно. — А-а, конечно, — сказала она. — Это не я, это температура воздуха виновата. Он хотел огрызнуться, но не успел. Она наклонилась ближе, чтобы рассмотреть. Её волосы упали ему на грудь. Борис шумно вдохнул. Слишком шумно. — Ты… можешь… — хрипло выдавил он, — …не наклоняться ТАК низко? Она подняла взгляд снизу вверх, не отстраняясь: — Тебе мешает? — Мне мешает дышать! — взорвался он. — Значит, не мешает, — невинно сказала она. Он закрыл глаза, стискивая зубы. Она продолжила работать и случайно задела его бёдром. Он вздрогнул. Она тоже. Но ни один из них не сделал шага назад. Это уже было подозрительно.       Позже она пыталась дать ему новую футболку. Он сидел на кровати, она стояла перед ним. Он потянул руку, чтобы взять одежду… и дотронулся не до футболки, а до её живота. Ладонью. Тёплой, полной. Они оба замерли. Она — выпрямилась, но не отскочила. Он — убрал руку на долю секунды позже, чем мог. — Случайно, — сказал он сипло. — Ага, — ответила она. — Футболка у меня в левой руке, но ты, конечно, случайно схватил правой за живот. Он прикрыл лицо ладонью. — Господи, убейте меня. — Нет, — пожала она плечами. — Мне нравится, когда ты мучаешься.       Позже он попытался натянуть футболку, но переоценил свои силы. Футболка застряла у него на голове. Боря ругнулся, пытаясь высвободиться, зацепился рукой за собственную капельницу. Олеся мгновенно подошла помочь, подняв руки. А он, ничего не видел и ухватил её… за талию. Сильно обвив руками и притянув к себе. И замер. Она тоже. Он стоял с футболкой на голове, вцепившийся в неё, будто это был единственный якорь во всей палате. — Это… — начал он, голос глухой под тканью, — …это не то, что ты думаешь. — О, конечно, — сказала она ровно. — Ты просто решил обнять ближайший объект. Бывает. Он снова застыл. — Ты сейчас… объект? Олеся улыбнулась так мягко, что он даже под футболкой это почувствовал. — Не волнуйся, — сказала она. — Я не против. У него сорвался какой-то дикий, отчаянный смешок. — Ума… сними… эту чёртову футболку, пока я не сделал что-то глупое.       Она медленно стянула ткань с его головы. Её лицо оказалось прямо перед ним. На расстоянии, где поцелуй был единственным логичным действием. Он прикусил язык. Она — губу. Две секунды. Три. Они дышали одним воздухом. И тогда — она первая наклонилась. Чуть, едва. Он задержал дыхание. Но она коснулась не губ, а его лба. Тёплым, коротким, мягким поцелуем. Он остолбенел. — Это… что было? — спросил он охрипшим голосом. — Ничего, — ответила она. Он закрыл глаза и пробормотал: — Я погибаю. — Ничего, капитан, — сказала она, коснувшись его плеча. — Я не дам тебе умереть. — Да я УЖЕ мёртвый, — простонал он. — Это пытка. Она наклонилась к его уху: — Ну, приятная же пытка? Он открыл глаза: тёмные, ослеплённые, слишком честные. — Да. Чёрт возьми, да. Она улыбнулась. И ушла, одним шагом. Пока он окончательно не потерял самообладание. Но шла она из палаты, крепко прижимая руки к груди —потому что ещё чуть-чуть, и момент стал бы не только неловким. Очень даже..       У Олеси после дежурства была вся одежда пропитана соляркой — очередной «подарок» от сломавшегося генератора. Ей сказали переодеться. А Борис… не знал. Он просто шёл к себе в палату, думая о своём: о вспышках памяти, о том, что уже чувствует к Олесе слишком много и слишком ярко, о том, что его собственное тело стало опасным оружием против него самого. Он открыл дверь и застыл. Олеся стояла спиной к нему, в одной только майке и… нижнем белье. Майка была… ну, как назло — коротковатой. Она поднимала её, чтобы снять, и ткань медленно скользила вверх. Борис осознал, что видит слишком много в ту же секунду, когда мозг приказал: «закрой дверь, закрывай дверь, ДВЕРЬ!!!» Но тело его слушало хуже, чем память. Он остолбенел. Язык прирос к нёбу, глаза — к ней, ноги — к полу. А физиология… Ну, она, как всегда, решила не подкачивать. Олеся заметила его отражение в стекле шкафа. И — не дёрнулась. Не закричала. Не закуталась. Она медленно опустила майку обратно, повернулась к нему боком, повернув голову. — Боря… Ты чего застыл? Голос сладкий, мягкий, опасный. Он моргнул. Раз. Два. Пять. Горло пересохло. — Я… я не… это… — Он попытался сделать шаг назад — запнулся об собственные шнурки. — Я не видел ничего!       Она посмотрела на него оценивающе-медленно, с головы до ног. И точка её внимания остановилась… там, где штаны уже не скрывали. Она подняла бровь. — Не видел, говоришь? — Н-нет!! — заорал он шёпотом. — Это… это свет падает так! — Ага, — сказала она. — Свет. Она подошла ближе. — Свет у нас… знаешь… очень выборочный. Только на тебя работает. Он прикрыл лицо ладонью: — Господи… убейте меня. Она прошла мимо него, специально медленно, будто танцуя между ним и дверью. — Ты думал, я в бронежилете переодеваюсь? — спросила она с безобидной улыбкой. — Я НЕ ДУМАЛ!! — выпалил он. — Я просто… я зашёл! — Конечно, — сказала она. — Само собой. Трусики и майка — стандартная форма для спецгруппы.       Он шумно вдохнул, будто задыхался. Она остановилась прямо перед ним — на расстоянии его дрожащего самоконтроля. — Скажи, капитан… — Она наклонилась чуть вперёд, зная, что он не выдержит. — Это тоже «случайность», да? Он выдавил: — Ума… если ты ещё хоть слово… Я… я пойду мыться в ледяном душe. Она склонила голову набок: — Так жарко, да? Он закрыл глаза, стиснув зубы: — Ты… пытка. — Приятная? — тихонько уточнила она. Он развернулся к стене лицом и упёрся в неё лбом. — Я не выдержу. Она тихо рассмеялась. Тепло, нежно, убийственно. Подошла ближе, почти касаясь его спины дыханием: — Боря… расслабься. Это всего лишь я. Он выдохнул: — Вот именно. Она подняла ладонь и провела пальцами по его плечу. Очень осторожно, очень медленно. Он вздрогнул всем телом. — Я… — прошептал он, едва дыша, — …не отвечаю за свои действия. — Отлично, — сказала она. — Значит, я отвечу за тебя.       Он развернулся резко — слишком резко, потому что она оказалась прямо перед ним. Слишком близко. Её губы — в сантиметре. Её дыхание — на его щеке. Он хотел. Сильно. Безумно. Но она приложила палец к его губам. — Не сейчас. Трусики сниму — когда ты вспомнишь полностью. У него перехватило воздух, голос, мысли, вообще всё. Он стоял, как выбитый. Она взяла свою форму, повернулась к выходу и, проходя мимо, тихо прошептала: — И да… стояк снова твой друг. Скажи ему, чтоб хотя бы приветы передавал. Он ударился лбом об стену. — Я страдаю, Ума… Она, уходя, улыбнулась: — Страдай. Тебе идёт. И дверь закрылась. Борис стоял, красный как пожар, с бешено бьющимся сердцем. А в голове только одно: “Если это продолжится — я женюсь на ней просто ради спасения.”       После эпизода с переодеванием Борис сделал то, что любой уважающий себя мужчина с остатками чести и слишком активной физиологией сделал бы: он решил дистанцироваться. Он буквально составил в голове список: держаться на расстоянии, не смотреть на неё дольше секунды и не позволять ей — ничего. Идеально. Чётко. Дисциплинированно. Ровно пять минут. Потому что через пять минут вошла она. Олеся открыла дверь без стука (классика), вошла уверенно, как будто это её палата, и сразу увидела, как Борис отступил к тумбочке, словно она была тигр, а он — кусок мяса. Она приподняла бровь: — Ты чего отползаешь? Я не кусаюсь. Он кашлянул, стараясь выглядеть сурово: — Я… занят. Она подошла ближе, глядя прямо в глаза: — Чем?       Он посмотрел на какой-то отчёт на столе, который лично не открывал ни разу: — Читаю. — Документ вверх ногами, — заметила она. Он перевернул моментально: — Я проверял… качество бумаги. Олеся закатила глаза и подошла ещё ближе — настолько, что расстояние между ними стало опасно-минимальным. Она скрестила руки, грудь чуть приподнялась — и Борис судорожно отвёл взгляд в сторону, будто там был выход. — Ты меня избегаешь, — заявила она. — Нет, — быстро сказал он. Пауза. — Да. Пауза. — Может быть. Она шагнула ближе. — Почему? Он сглотнул. — Потому что ты… Он запнулся, подыскивая некомпрометирующее слово. Ничего подходящего не нашёл. — …опасная. Олеся хищно улыбнулась: — Для твоей памяти? Или для твоих штанов? Он чуть не поперхнулся: — УМА!!!       Она медленно обошла его, скользнув пальцами по его плечу — лёгко, будто невзначай, но кровь в его жилах вскипела мгновенно. — А что? — спросила она невинным голосом. — Я просто уточняю диагноз. — У меня… — он выдохнул, — …нет диагноза. — Есть, — спокойно сказала она. — Острая реакция на меня. Она остановилась прямо перед ним, глядя снизу вверх. — Очень острая. Он схватился за тумбочку, будто за спасательный круг. — Я пытаюсь держать дистанцию. — Зачем? — спросила она, наклоняясь ближе. — Мы оба знаем, что она тебе не помогает. Он сжался: — Я… мужчина! Мне… сложно! Она улыбнулась — мягко, но дьявольски: — Я знаю. И вижу. Он закрыл глаза и простонал: — Это пытка… — А я тебя предупреждала. — Ты не предупреждала!! — Предупреждала, — кивнула она. — Я говорила: «не лезь ко мне под майку». Ты полез. Она улыбнулась шире. — Теперь расплачиваешься. Он выдохнул: — Я пытаюсь вести себя прилично. Она подошла вплотную. — А я — нет.       Борис застыл. Прямо, как вкопанный. Она наклонилась к его уху, её губы скользнули по коже: — И если ты собираешься убегать… — Она мягко прикусила мочку. — …учти, что я умею догонять. У него ноги подкосились. Он ухватил её за руку, чтобы не рухнуть. Она остановилась. Посмотрела на него, слегка нахмурившись, но с той же тёплой дерзостью. — Боря… Он поднял глаза. В них — честный ужас и честное желание. — Ты… меня убьёшь, — тихо сказал он. Она слегка коснулась его груди: — Я тебя не убью. Но, возможно, сломаю. Немного. Он вдохнул резко: — Ума… — Что? — спросила она спокойно. — Я всего лишь стою. Даже не трогаю. — Ты трогаешь меня САМИМ ФАКТОМ своего существования! Она улыбнулась, медленно, красиво, до мурашек: — Привыкай.       Он выдохнул — обречённо. А она, довольная, повернулась к выходу, бросив: — Через час принесу таблетки. И да… — Она оглянулась, прищурившись. — Если опять встанет — не смей прятаться. Я всё равно увижу. Он чуть не рухнул на пол: — Ума… пожалуйста… Она улыбнулась: — Пожалуйста — потом. А пока — держись, капитан. И вышла. Борис сел на кровать, провёл руками по лицу и сказал вслух: — Я точно женюсь на ней. Иначе сдохну.