Часть 15

      Вечер выдался тихим. Слишком тихим для КТЦ, где обычно кто-то ходит, кто-то орёт, кто-то роняет гантели. Но сейчас — коридор был пуст. Лампочки горели мягким жёлтым светом. Борис сидел на кровати, переодетый в чистую футболку — ту самую, которую она вчера чуть не сорвала с него. Он проверял свой телефон, пытался отвлечься, делал вид, что не ждёт. Когда дверь тихо щёлкнула, он почти не поднял головы. Почти. Потому что запах — её запах — он узнавал мгновенно. Олеся вошла спокойно, в чёрной толстовке и спортивных штанах, волосы собраны, глаза — тёплые, но опасные. В руках — пакет. — Я принесла еду, — сказала она буднично. — Ты же всё равно ничего нормального здесь не ел. — Я ел, — буркнул он. — Суп из пакетика — не еда, Боря.       Он хотел возразить, но она уже расставляла контейнеры на столике. Плов. Курица. Салат. Тёплый хлеб. Он выдохнул. — Ты серьёзно? — Я голодного мужика не оставлю, — ответила она. — А ты что думал — я только дразнить умею? Он напрягся. Потому что да — он думал именно это. Она села рядом. Не близко, но достаточно, чтобы он чувствовал тепло её бедра. — Ешь, — сказала она. — Иначе обижусь. Он взял контейнер — осторожно. Начал есть. Медленно, аккуратно. Она наблюдала — тихо, спокойно, будто изучала каждое его движение. — Вкусно? — спросила она спустя минуту. — Угу, — пробормотал он с полным ртом. — Знаю. Я старалась. Он почти подавился: — Ты… сама готовила? Она не отвела взгляд. — Да, Боря. Я, оказывается, умею не только сводить мужчин с ума.       Он уставился на неё. Секунда. Две. Она, будто не замечая, взяла хлеб, отломила маленький кусочек и протянула ему — к губам. — Открой рот. Он чуть поперхнулся воздухом: — Ума… ты чег.. — Боря, — сказала она мягко, уверенно. — Открой рот. Он поймал себя на том, что повинуется автоматически. Она вложила хлеб ему на язык, тихо, медленно, будто испытывая, как он реагирует. Он жевал. Она смотрела. И вот тут начинается самое опасное. Её голос стал тише: — Я хотела спросить. Он поднял взгляд. — Что? Она подалась чуть ближе, положила локоть на столик, подбородок — на ладонь. — А ты… — Её голос стал бархатным, низким. — Ты ведь реально хотел проверить? Он поперхнулся вторым куском. — Ч-что проверить? Она улыбнулась уголками губ: — Ты знаешь что. То, что я… без. Он сглотнул. Она чуть склонила голову: — И проверил бы? Если бы нас не прервали? Он выдохнул сдавленно: — Ума… Не начинай. Она игнорировала. — Просто интересно. До куда бы дошёл? Он медленно поставил вилку. — Олеся…       Она села прямо, ближе, слишком близко. Её колено коснулось его бедра. — Я весь день думаю, — тихо сказала она, — что бы ты сделал, если бы не Кот. Если бы не этот чёртов крик в зале. Если бы мы остались одни. Пауза. — Что бы ты сделал, Боря? Он не выдержал — повернулся к ней, взял её за запястье. — А ты провоцируешь? — спросил он низко. — Осознанно? Она улыбнулась — уже не игриво. Глубже. Честнее. — Да. Его пальцы сжали её запястье чуть сильнее: — Зачем? — Хочу знать, — прошептала она, — где твоя граница. Была. Есть. И станет.       Он замер. Потом медленно потянул её руку — ближе, на себя. Она не сопротивлялась. Смотрела прямо, глаза тёмные, дыхание ровное. Он наклонился — почти вплотную. — Ты хочешь знать мою границу? — Да, — выдохнула она. Он коснулся её щеки пальцами. — Она там, где ты её поставишь. Она улыбнулась — мягко, красиво, по-настоящему. Но это была не слабость. Это была победа. — Тогда, Боря… Она взяла его за ворот футболки двумя пальцами, наклонилась к его уху. Голос стал горячим: — Сегодня я не поставила границу. Он выдохнул. Глухо. Хрипло. — Ума… Она отстранилась на миллиметр. — И второе, — сказала она так тихо, как будто шептала тайну. — Обещание про футболку… Пауза. — ...больше не актуально. Он моргнул: — Что? Она улыбнулась хищно: — Надо же чем-то заменить. Раз обещала. Он потерял дар речи. А она спокойно взяла вилку, подала ему контейнер: — Давай, доедай. Тебе нужны силы. Вечер только начинается. Он смотрел на неё так, будто готов был сорваться прямо сейчас. Она знала и довольная, откинулась на спинку стула. Их игра вышла на новый уровень. Там, где нет свидетелей. Только они. И их дыхание.       После ужина стало тише. По-настоящему. Палата наполнилась только их дыханием, мягким шорохом ткани, еле слышным тиканьем чего-то на приборе рядом. Олеся закрывала пустые контейнеры, чтобы забрать их. Борис наблюдал за каждым её движением, будто видел их в замедленной съёмке. Она повернулась к нему: — Ложись. Тебе нужно отдохнуть после зала. — Мне не нужно, — упрямо сказал он. — Нужно, — спокойно ответила она. — Я вижу. Он хотел возразить, но… её тон. Он был не приказом. Не заботой. Не игрой. Это было что-то между. То, от чего он перестал сопротивляться. Она подошла к кровати, поставила пищевые контейнеры на тумбочку. Присела рядом. — Давай.       Он медленно лёг на спину, но с той осторожностью, будто боялся не боли — а того, что она опять приблизится слишком сильно. И она приблизилась. Подложила руку ему под лопатки, чтобы приподнять, поправить подушку. Сделала это медленно, но уверенно — так, как делают только те, кто знают, куда можно прикасаться к человеку, а куда нельзя. Её рука оказалась под его плечом. Её грудь почти коснулась его плеча. Её волосы упали ему на ключицу. Он затаил дыхание. Она выпрямилась, поправила плед, пальцами коснувшись его груди — секунду, другую. — Так лучше? — спросила она. Он не ответил. Его дыхание сбилось. Она посмотрела на него внимательнее, немного обеспокоенно: — Сильнее болит?       Он резко схватил её за запястье. Она замерла. Медленно повернула голову. — Не болит, — прошептал он. — Это не боль. Она тихо: — Тогда что? Он потянул её чуть ближе, рукой за её запястье, мягко, но твёрдо. Она медленно опустилась на край кровати, ближе, чем планировала. Он выдохнул. — Ты… сводишь меня с ума, Ума. Она улыбнулась уголком губ — едва заметно, почти печально. — Я знаю. Он не отпустил её руку. — Нет, ты не понимаешь. Она наклонилась ближе — не провоцируя. — Понимаю. Он закрыл глаза, будто борясь с собой. — Ты думаешь, что это всё — игра. Но для меня… это уже давно не игра.       Она замерла полностью. Её пальцы, лежащие поверх его, едва заметно дрогнули. Он продолжил: — Я не просто тобой возбуждён. Не просто хочу. Это… Он поискал слово. Не нашёл. И сказал честно: — Это слишком. Олеся приблизилась ещё чуть-чуть — так, что их носы почти коснулись, но не соприкоснулись. — Для меня тоже слишком, — тихо призналась она. Он раскрыл глаза. В них — море. В её — шторм. — Тогда почему ты… Она коснулась его губ пальцем. — Боря, я… дразню тебя не чтобы тебя ломать. А чтобы понять. Он нахмурился: — Что именно? Она вдохнула глубоко, честно — без игры: — Реально ли ты… Она сглотнула. — …хочешь меня. Или это просто реакция тела.       Он резко сел, несмотря на боль. Схватил её за талию, приблизил вплотную. — Это не тело. Она моргнула, ошеломлённая близостью. — Выглядит как тело, — прошептала она. Он тяжело дышал, лбом почти касаясь её. — Я хочу тебя. Твою наглость. Твой характер. Твои провокации. Твою… Он замолчал, но уже поздно — взгляд сказал всё. Она закрыла глаза — на секунду — и когда открыла, в них была нежность, от которой он почти выдохнул. — Тогда почему ты меня не целуешь? — тихо спросила она. Он прошептал: — Потому что боюсь не остановиться.       На её губах появилась едва заметная, тёплая, живая улыбка. — Тогда я остановлю. Он резко втянул воздух: — Не сможешь. Она положила ладонь ему на щёку: — Боря… я справлюсь. Он прошептал: — Я — нет. И вот в этот момент — она впервые поняла масштаб. Не игра. Не секс. Не адреналин. Чувство. Глубокое, опасное, неподъёмное. Она наклонилась ближе, коснувшись его носом. — Тогда давай по-честному. Без игры. Без провокации. Просто… скажи мне. Он держал её лицо в ладонях. Глаза горели. — Я влюбился в тебя ещё до того, как это вспомнил. Она не успела ничего сказать. Он добавил: — И да. Я бы проверил. И да. Я бы пошёл до конца. Но… Он провёл пальцем по её щеке: — …только если ты сама скажешь «да». Она дышала чаще, сильнее. Положила ладонь на его грудь. — Я уже сказала. И прошептала, почти касаясь его губ: — Да. Он не поцеловал её. Он только вдохнул её дыхание — как последний барьер перед падением. Но падение было неизбежно.       Палата будто сузилась, воздух стал гуще. Они были так близко, что тишина между ними казалась громче, чем любой шум. Олеся сидела на краю кровати перед коленом Бори. Он всё ещё держал её за талию — осторожно, пальцами, будто бы боялся, что если отпустит, она исчезнет. И вдруг она сказала очень спокойно: — Ты хотел моё обещание. Борис глубоко вдохнул. — Хотел, — признал он. — Ты хочешь, чтобы я его выполнила? — уточнила она, глядя прямо в глаза. Он задержал дыхание. Секунда. Другая. И потом уверенно: — Да. Она кивнула, совсем чуть-чуть. И протянула руку: — Дай мне свою футболку. Он моргнул. — Что? — Футболку, — повторила она тихо. — Я же обещала: «Буду в твоей футболке. Без ничего». Она слегка наклонила голову. — Или ты не хочешь, Боря? Он сглотнул так громко, что было слышно. Медленно схватил край футболки и стянул её через голову. На секунду остался голым по пояс — и замер, будто боясь спугнуть момент. Он протянул ей. — Возьми.       Олеся взяла футболку — медленно, осторожно, пальцами, будто принимала что-то гораздо более ценное, чем одежда. И встала ровно перед ним. На расстоянии вытянутой руки. Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Её дыхание — ровное, уверенное. — Я переоденусь, — сказала она. — Здесь. У него сорвало воздух из лёгких. — Ума… — прошептал он. — Не надо… — Надо, — тихо ответила она. — Ты просил. Ты хотел. Ты «проверял». Она сделала шаг вперёд. — Так смотри. Она взялась за нижний край своей толстовки. Борис резко повернул голову в сторону, стиснув зубы: — Нет… я… я не могу… Это неправильно, Ума. Она улыбнулась и он услышал это в её голосе: — Тогда не смотри. Но я всё равно выполню обещание.       Она стянула толстовку. Шуршание ткани было громче его дыхания. Потом начала поднимать майку. Медленно. Так медленно, что он зажмурился, пальцы впились в простыню. Она прошептала: — Боря? Он не повернул голову. — Что? — Я переодеваюсь. Ты уверен, что не хочешь смотреть? Он выдохнул так глубоко, что это было уже не дыхание, а рык: — Я… мужчина. Я пытаюсь быть нормальным. Дай мне шанс. Она мягко, тихо рассмеялась и сказала: — Ладно. Тогда скажу, когда можно повернуться. Он сжал кулаки. Прошла секунда. Она сняла майку — он услышал, как ткань прошла по коже. Прошла другая — она сняла штаны. И стояла перед ним в одном белье… или уже не в одном. Она тихо сказала: — Готов? Он — на автомате: — Нет. — Тогда поворачивайся.       Он медленно повернул голову. И… замер. Олеся стояла в его футболке. Футболка была длинная на ней, почти как короткое платье. Ткань спадала по её бедрам, обрисовывая силуэт —мягко, но ярче, чем обнажённость. И — да. Она действительно была без ничего под ней. Он видел это. Не напрямую, но знал каждым нервом. И понял, что дыхание потерял снова. Она стояла перед ним, босыми ногами касаясь холодного пола. Глаза тёмные, спокойные, живые. — Нравится? — спросила она. Тихо, без тени стеба. Он не мог говорить, просто смотрел. Она подошла ближе. Ещё ближе. До расстояния, где её колено касалось его бедра. — Ты хотел обещание, — сказала она мягко. — Вот оно. Я — в твоей футболке. Только в ней.       Он протянул руку. Трясущуюся. И коснулся ткани у её бедра. Она не шевельнулась. Он поднял взгляд: — Олеся… Это было… слишком. Она наклонилась, её волосы упали ему на плечо. — А ты — хотел «проверить». Вот я. Проверяй. Он выдохнул, тихо, хрипло, почти больно: — Я… не могу. Она положила ладонь ему на щёку. — Можешь. Он зажмурился, потому что в следующую секунду мог потерять голову. — Нет, — прошептал он. — Если я начну… Я не остановлюсь. Она улыбнулась — нежно, впервые так мягко: — Тогда я остановлю.       Он открыл глаза. Тёмные, горящие. Она стояла в его футболке. Вся. Только в ней. И сказала: — Боря. Посмотри на меня. И скажи честно… Ещё хочешь? Он вздохнул. Весь. Глубоко. И сказал: — Я хотел тебя всегда. Даже когда не помнил. Она закрыла глаза — и почти сорвалась. Он поднял руку, коснулся её подбородка: — И теперь… у меня нет сил не хотеть. Она накрыла его ладонь своей. — Тогда… Она наклонилась к его губам. — …попроси. Он прошептал: — Останься. И она ответила: — Уже осталась.       Олеся стояла перед ним, босыми ногами на холодном полу, в его футболке, которая на ней смотрелась так, будто была создана специально для этого момента. Футболка была длинной, но не настолько, чтобы скрыть, и тонкой — слишком тонкой, и на ней — только она. Никаких швов белья, никаких линий — только лёгкая тень её тела под мягкой тканью. Борис сидел на кровати. Он смотрел. Тихо. Глубоко. Без шуток, без масок, без брони. Он пытался дышать. Получалось плохо. — Боря, — сказала она мягко, — я устала стоять. Он поднял взгляд. Медленно. — Иди… — выдохнул он. — Садись.       Она не села. Она шагнула ближе — один шаг, второй — и села прямо на его колени. Его мышцы моментально напряглись, пальцы вцепились в простыню. — Ума… — хрипло. — Ты… ты это специально делаешь… Она наклонилась к его шее, её волосы коснулись его ключицы. — Конечно специально, — шепнула она.— Ты же просил. Он закрыл глаза — голос дрогнул: — Я просил посмотреть. А не… это. Она чуть приподняла футболку — ровно настолько, чтобы её бедро легло поверх его ноги, тёплое, гладкое, живое. — А если я хочу это? — прошептала она прямо у его уха. Он не ответил. Он не мог. Она медленно положила его руку себе на талию. Её кожа — горячая. Её дыхание — неровное. И футболка — слишком тонкая, чтобы быть хоть какой-то защитой. Борис выдохнул резко, будто его ударили в солнечное сплетение. — Олеся… Если я начну тебя трогать… — Он взял воздух. — …это не будет невинно. Она провела пальцами по его груди, по ключице, по шее. — Я не просила быть невинным. Он открыл глаза. В них — жажда. Огромная, пугающая. Его рука на её талии дрогнула. Потом слегка скользнула вверх. По спине. По голой коже под тканью. Олеся втянула воздух. — Продолжай, — шепнула она. — Я… хочу. Он больше не пытался сдерживаться. Он медленно, очень медленно, провёл ладонью под футболкой вверх — по её позвоночнику, по рёбрам, по спине. Её спина выгнулась дугой. Губы дрогнули. Он прошептал: — Ты… такая тёплая… — Дальше… — попросила она почти без голоса. И он продолжил. Поднял ладонь выше, пока не коснулся её лопаток. Сжал их пальцами, мягко, осторожно — но с той силой, которую невозможно спутать. Она положила свои руки ему на плечи. И закрыла глаза. Он наклонил голову к её шее, вдохнул запах её кожи. И, не целуя, провёл носом вдоль её шеи. Она тихо, рвано выдохнула. Он шепнул ей в кожу: — Ума… если ты сейчас не остановишь меня… — Не хочу останавливать, — перебила она. — Я этого хочу. Он замер, пальцы всё ещё под её футболкой, на её спине. Она открыла глаза, встретилась с ним взглядом: — Трогай меня, Боря. Этого было достаточно. Его рука скользнула вниз — по её талии, к бедру. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне — медленно, чувственно, так, что она выгнулась и прикусила губу, чтобы не застонать вслух. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Ты тоже, — ответила она, прижимаясь ближе.       Он не выдержал. Положил обе руки на её бёдра. Сжал, подтянул её ближе — до того расстояния, где между ними не осталось воздуха. Она тихо выдохнула: — Вот так… Точно так… Он поднял одну руку и провёл ладонью вдоль её бока вверх, пока ткань футболки не натянулась. Олеся прошептала — горячо, честно: — Я так тебя хочу… — Я тоже, — выдохнул он, зарываясь лицом в её плечо. — Больше, чем могу себе позволить. Она положила ладонь на его шею. — Так не сдерживайся. Он поднял голову и сказал ей то, что не сказал бы никому в жизни: — Я боюсь сделать что-то… слишком. Она улыбнулась — медленно, горячо, с тем самым блеском в глазах: — А я боюсь, что ты не сделаешь. И тогда он перестал сомневаться. Он сжал её бёдра сильнее, придвинул её почти на себя, так что её дыхание сорвалось. Она обняла его за шею. Её грудь прижалась к его груди через тонкую ткань футболки. Он прошептал: — Олеся… И наконец сделал то, чего оба ждали. Его рука медленно, неторопливо скользнула по её бедру вверх — под футболку, выше… и коснулась её там, где она была совсем без белья. Она всхлипнула тихо — от тепла, от неожиданности, от желания. — Вот… так… — прошептала она ему в губы. Он выдохнул ей в шею: — Ты мне доверяешь? Она прошептала в ответ: — Больше, чем себе. Он закрыл глаза. И продолжил трогать её — медленно, нежно, сдержанно, но уже не мужчина, который держится, а мужчина, который наконец позволил себе чувствовать. И её обещание — в его футболке, без всего — стало ничем по сравнению с тем, что теперь происходило между ними.       Её дыхание стало медленным, тёплым, тугим, как натянутая струна. Борис держал её на своём колене, ладони — под футболкой, скользящие по её коже, горячей, мягкой, живой. Он трогал её так осторожно, будто боялся, что она исчезнет, если он сделает лишнее движение. Олеся сидела, чуть выгнувшись к нему навстречу, ладони на его плечах, пальцы напряжённо сжимали ткань его футболки. Глаза — огромные, тёмные, в которых горел огонь, который он никогда раньше не видел. И вдруг — она замерла. Секунда. Другая. И, глядя ему прямо в глаза, тихо спросила: — Боря… Его пальцы остановились. — Да? Она провела рукой по его щеке. Медленно. Тепло. И сказала: — Хочешь… я буду твоей? У него внутри будто что-то сломалось. Тишина упала на комнату, как ватный купол. Он перестал дышать. Нет — он не был к этому готов. Не после всего, не после амнезии, не после боли, не после нежности, которую он только учился снова ощущать. Он выдохнул, но звука почти не было. Она чуть наклонила голову: — Ты не хочешь? Он резко вдохнул, будто очнулся. — Олеся… Это… ты не понимаешь… Она провела большим пальцем по его губам: — Я всё понимаю. Я не прошу обещаний. Не прошу отношений. Не прошу громких слов. Пауза. — Я спрашиваю только одно. Она приблизила своё лицо к его: — Ты хочешь меня… не телом, не сейчас, а меня? Он опустил взгляд, будто боялся, что если скажет правду — станет слишком уязвимым. Она коснулась его подбородка и подняла его взгляд. — Смотри на меня. Он посмотрел. И понял — он тонет. Его голос был сиплым, низким: — Ума… Я… Он замолчал. Потому что любой ответ был слишком огромным. Слишком важным. Слишком изменяющим всё. Она улыбнулась мягко, даже немного печально: — Ты боишься… что после того, как всё вспомнишь — я стану для тебя другой. Он замер. Она попала в точку. И тогда Олеся — та самая дерзкая, наглая, бесстрашная — впервые за долгое время говорила не с вызовом, а с честностью: — Боря… Я не хочу быть твоей «сейчас». Я хочу быть твоей когда ты станешь собой. Когда ты вспомнишь всё. Когда ты решишь, что хочешь меня — не случайно, не по импульсу, не потому что я сижу у тебя на коленях в твоей футболке. А потому что я — это я. Он закрыл глаза. Его пальцы на её талии дрогнули. Сильная дрожь прошла по его груди. Она провела пальцами по его волосам: — Поэтому я и спрашиваю… Она наклонилась к самому уху: — Хочешь ли ты меня по-настоящему? Он взял её голову в ладони —осторожно, как будто она была чем-то бесконечно хрупким. Открыл глаза. В них — пламя. И выдохнул: — Да. Чёрт возьми… да. Я хочу тебя. И всегда хотел. Она моргнула — однажды, медленно. Её губы дрогнули. — Тогда, Боря… Она провела пальцами по его губам, задержала дыхание, и сказала: — Я уже твоя. Но возьми меня тогда, когда ты сам поверишь, что имеешь на это право. Он прижал её к себе крепче — как будто боялся упустить. Она уткнулась лбом в его шею, вздрогнула, когда его пальцы скользнули по её бёдру. Они сидели так долго. Молча. И в этой тишине было больше интимности, чем в любом поцелуе. И он понял: она не просто хочет быть с ним. Она выбирает его. Даже такого — не до конца собранного, не до конца себя помнящего. А он… он наконец почувствовал, что хочет вырасти в того мужчину, которого она уже увидела в нём.