Часть 16

      После её слов комната будто сменила температуру. Воздух стал другим — тёплым, тихим, живым, как дыхание человека рядом. Они сидели друг на друге так близко, что разговор больше был не нужен. Борис коснулся её щеки пальцами, такими осторожными, будто трогал не кожу — воспоминание. Она закрыла глаза, накладывая свою ладонь поверх его. Её дыхание дрогнуло, когда он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Олесь, — прошептал он. — Я не хочу делать это… нечаянно. Она открыла глаза — уже тёмные, глубокие, спокойные. — Ты не сделаешь, — ответила она. — Я здесь. Я хочу тебя. Он медленно притянул её за талию, пока её лоб не коснулся его. Её волосы упали ему на плечи, горячие, мягкие. — Уверена? — спросил он, глядя ей прямо в душу. Она улыбнулась — чуть, искренне, почти нежно. — Боря… я уверена в нас. Уже давно.       Эти слова сорвали последнюю грань. Он наклонился и поцеловал её — не как мужчина, потерявший контроль, и не как раненый, ищущий утешения. А как человек, который слишком долго боялся прикоснуться к тому, что действительно любит. Её ответный поцелуй был таким тихим, таким тёплым, что у него дрогнули руки. Она скользнула пальцами по его телу, медленно, будто изучая каждую линию его груди. Он замер, тяжело вдохнул, и притянул её ближе — ближе, чем позволяла рациональность. Она прошептала ему в губы: — Ложись.       Он послушался. Она легла рядом, полуприсев над ним, её волосы скользнули по его ключице, футболка чуть поднялась, обнажая бедро. Он коснулся этого бедра ладонью — осторожно, как спрашивая разрешение. Она накрыла его руку своей: — Можно. И эта просьба-признание была горячее всего, что он слышал. Потом — он притянул её под себя, но мягко, как будто боялся причинить боль. Она положила руки ему на шею, на спину, поглаживая его так нежно, будто собирала его заново. Никаких резких движений. Никакой поспешности. Только дыхание — их общее, спутанное, тихое. Только поцелуи — длинные, чувственные, глубокие. Только руки — скользящие по коже, изучающие, принимающие.       Когда её пальцы прошли вдоль его позвоночника вверх, он дрогнул, словно что-то внутри него наконец встало на место. Он смотрел ей в глаза, когда она подтянула его ближе бёдрами, когда её ладонь легла ему на грудь, когда она прошептала: — Я с тобой. Просто… будь со мной. И он был. Их тела слились так естественно, будто это всегда было неизбежно. Как будто он помнил её, даже когда память стирала всё остальное. Как будто она ждала именно этого момента — не первого, а правильного. Они двигались тихо, в одном дыхании, без спешки. Она ловила его взглядом каждую секунду. Он прижимал её бёдра к себе так нежно, что она чуть не плакала от близости.       Эта ночь была не про страсть. Не про желание. А про ту глубину, в которую люди падают только однажды. Он целовал её плечо, её шею, её виски — будто отмечал точки, которые боялся забыть. Она проводила пальцами по его спине, по шрамам, по линии позвоночника — будто давала понять: «Я принимаю всё». И когда она раскрылась навстречу ему полностью — телом, дыханием, звуком его имени — он понял, что впервые за очень долгое время живёт. По-настоящему.       Они лежали вместе, уже после, под одним одеялом, её нога — через его бедро, её ладонь — на его груди. Он гладил её волосы, тихо, медленно. Она прижалась щекой к его коже: — Теперь поверишь, что я твоя? Он прижался губами к её макушке: — Мне кажется… я всегда знал. Просто боялся. Она улыбнулась в его грудь: — А я боялась, что ты вспомнишь — и уйдёшь. Он поднял её лицо пальцами, заставив посмотреть на него: — Даже если бы мир стёрся — тебя я бы запомнил заново. И она поняла: конец этой ночи — это начало всего остального.       Свет в комнату просочился раньше, чем хотелось. Мягкий, тёплый, размытый — тот, который делает всё слишком честным. Олеся проснулась первой. Как всегда — мгновенно, будто её внутренний будильник настроен на режим «вижу цель». Она не двигалась — просто лежала, прижавшись к Боре, изучая его. Он спал. По-настоящему спал: ровно, спокойно, тихо. Так спят только те, кто всю жизнь держались, а вчера позволили себе быть в безопасности. Её нога всё ещё лежала поверх его бедра. Её ладонь — на его груди. Его рука — крепко, намертво держала её за талию, как будто тело само решило, что отпускать её нельзя. Она тихонько улыбнулась. И именно в этот момент Борис вздохнул, потянулся… и, не открывая глаз, скользнул ладонью ниже по её талии. Намного ниже. Олеся дёрнулась, но он притянул её обратно, уткнувшись носом в её шею. — Мм… тёплая… не уходи… — пробормотал он сипло, на автомате. Она едва сдержала смех: — А я что, ухожу?       Он ещё не пришёл в себя, но его ладонь уверенно легла ей на бедро — чуть выше колена. — Не знаю… но лучше держу, чтобы не сбежала. — Боря, — прошептала она, подавляя смешок. — Ты рукой сейчас где? Он приоткрыл один глаз. Посмотрел на её бедро под пальцами. И спокойно ответил: — На своей территории. — Ага… — хмыкнула она. — Значит, я — территория? Он повернул голову к ней, ещё сонный, но уже с фирменным прищуром: — Самая горячая и стратегически важная. Она упёрлась ладонью ему в грудь: — Ты понимаешь, что мы только проснулись? — Ага. — И первая твоя мысль — это… потрогать? Он протянул руку и провёл пальцами по её талии вверх: — Это была не первая мысль… — Какая же? — прищурилась она.       Он полностью открыл глаза. Ленивые, довольные, чуть блестящие. — «Боже, как же она хорошо пахнет». Пауза. — А вторая — «где можно потрогать и не получить в нос». Она рассмеялась, уткнувшись лбом ему в ключицу: — Ты безнадёжен. — А ты — мягкая. Он провёл рукой по её бедру медленно. — И очень… очень удобная. — Удобная? — она вскинула бровь. — На ощупь, — он без тени смущения. — Проверял всю ночь. Она покраснела — внезапно, к своему же удивлению: — Боря! Он усмехнулся: — Ну… не спорю, пару раз проверку приходилось повторять. В целях безопасности. — В целях безопасности кого? Он наклонился к её уху: — Моей. Чтобы точно знать, что ты рядом.       Она перестала дышать на секунду. Но стоило тишине стать серьёзной — он тут же сорвал момент: — И да… тебе стоит знать… Она насторожилась: — Что? — Ты храпишь. Она хлопнула его подушкой: — Я не храплю!!! Он засмеялся — громко, настоящий хриплый смех, от которого по её коже пошли мурашки. — Ладно-ладно! Ты не храпишь. Он завёл руки за голову. — Но вот симулируешь сон — прекрасно. Она попыталась сесть — он тут же потянул её назад, к себе: — Куда? — Умываться! — Потом. — Он притянул её к себе так, что их носы почти соприкоснулись. — Утро только началось. — А тебе не кажется, что мы… переборщили? Он посмотрел ей в глаза и сказал тихо: — Нет. Вообще ни на грамм. Она отвела взгляд, прикусив губу, и именно это он считал самым опасным. — Ума… — он пальцем поднял её подбородок. — Смотри на меня.       Она посмотрела. И в этот момент под одеялом его рука снова легла ей на бедро — чуть выше, чем нужно для приличия. Она зашипела: — Тарасов!!! — Что? — невинно. — Не трогай меня так утром! — Почему? — Потому что… — она запнулась. —Потому что утро! Он улыбнулся так, что у неё по позвоночнику прошёл электрический разряд: — Утро — идеальное время. Я бодрый. Ты теплая. И футболка на тебе всё ещё моя. Она пыталась сохранить строгость: — И что? Он наклонился, провёл носом по её шее: — Ты понимаешь, что я хочу продолжение. Она обвела пальцем его ключицу, шепнув: — Я понимаю. Пауза. — Но тебе нужен душ. Сначала душ. Он закрыл глаза: — Значит, мы не трогаем друг друга? — Нет. Не сейчас. Он открыл глаза: — Тогда, Ума… вставай первой. Я за тобой. И, пожалуйста… — он приподнял край футболки, — …одень что-то. Иначе я точно никуда не выйду. Она рассмеялась: — Ой, бедный. — Я очень бедный, — он притянул её за бедро. — Ты не представляешь насколько.       Она встала, поправила футболку — бесполезно, она падала по ней так же вызывающе, как вчера. И направилась к двери. Он смотрел ей вслед, приподнявшись на локте. Она обернулась: — И не смей подглядывать! Он ответил: — Поздно. Уже подглядываю. — Боря!!! Он улыбнулся, лениво, опасно: — Я тебя люблю такой. Утренняя, злая, растрёпанная — и моя. Она на секунду замерла. — Твоя? Он кивнул. — Более чем. И пошёл в её сторону, неважно что босиком и без футболки. — Иди сюда, Ума. Новое утро — новое мучение. Ты первая. Она покраснела снова — и это была его новая любимая привычка.       Коридор медблока был тихим. Тихим настолько, что каждый шаг Олеси казался громче, чем нужно. Она шла быстро, босиком на тёплом полу, придерживая край его футболки — той самой, в которой провела ночь. Под ней ничего не было, и она это знала. Главное — Боря тоже знал. Он шёл следом, одной рукой придерживая полотенце на плече. Грудь голая, волосы растрёпанные, на лице — ленивое утреннее довольство, которое она тайно обожала. — Олеся, — сказал он тихо, чтобы не разбудить персонал, — иди быстрее. Мне, между прочим, нужен срочный холодный душ, если ты не заметила. Она закатила глаза: — Да ты бы и кипятком не испугался после ночи. Ничего, потерпишь. Он приподнял бровь: — Терпеть? Я терпел вчера. Наклонился ей на ухо: — Сегодня могу и не выдержать. Она вскинула голову, но промолчала — голос бы всё равно выдал дрожь.       Душевые кабинки находились в дальнем конце медблока. Слева — мужская, справа — женская. По правилам — запертые, на деле — пустые. И разрешение здесь было только одно — никто не мешает, но и никто не должен узнать. Олеся толкнула дверь женской душевой, щёлкнул замок. Борис остановился у мужской: — Окей. Он огляделся. Тихо. — Разойдёмся. Пауза. — В разные стороны. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться: — Конечно. Ты же у нас дисциплинированный больной, который не нарушает режим. Он сжал дверную ручку: — Сейчас нарушу, если ты продолжишь говорить «больной». — Пациент? — невинно предложила она. Он сощурился: — Почти услышал, как ты говоришь «мой». Она едва не вошла в дверь лбом. — В… мой душ. Давай, капитан, марш! Он тихо рассмеялся и вошёл в свою кабинку.       Две двери хлопнули почти одновременно. Через секунду за стенкой послышался звук воды. Потом — ворчливый голос Бори: — Какого чёрта тут ледяное? Это пытка? Это заговор? Она включила свой душ — вода потекла горячая, ровная. Олеся громко сказала: — Не умеешь обращаться со смесителем, дед? — Дед? — из мужской кабины донёсся звук, будто он чуть не уронил мыло. — Ума, я тебе сейчас… — Что? — спросила она с самым сладким голосом. — Ты же в другом душе. Далеко-далеко. Он стукнул ладонью по стенке: — Уж поверь… если бы я был ближе… Она открыла шампунь и с вызовом пела: — Но ты не ближе.       Секунда тишины. И вдруг — тихий, очень подозрительный голос Бори: — Олеся? — Ммм? — У меня есть вопрос. Чисто… технический. — Валяй. — Ты… Пауза. — Ты же правда… без всего под моей футболкой? Она чуть не уронила бутылку. Сердце рванулось вверх. — А что? — прошептала она. — Потому что, — продолжил он, уже сдавленным голосом, — я тут пытаюсь нормально помыться… А затем: — …и кое-кому стоило бы говорить такие вещи, когда мужчина не голый в душевой кабинке. Она тихо рассмеялась, обливая ноги тёплой водой: — Так ты решил, что я вру? — Я решил, что если это правда… — Борис шумно выдохнул: — …то у нас огромная проблема. — Какая же? — водичка стекала по её шее, по плечам, по бедрам. Она сама расплывалась в улыбке, хотя он не мог её видеть. — Я выйду отсюда либо в ярости… либо в возбуждении. Она прижалась ладонью к стенке кабинки, чтобы не упасть: — Пять минут в душе — а уже истерика? — Нет. — Ещё один тяжёлый, сдержанный вдох. — Я просто…слишком хорошо помню, как ты вчера сидела на мне. И как ты утром выглядела в моей футболке. Она сглотнула. — Боря… — А теперь представь меня, — сказал он тихо, — голым, мокрым, горячим… и полностью зависящим от твоего… обещания. Она подавилась воздухом: — Т-ты ненормальный! — А ты меня сделала таким, — хмыкнул он. — Так что… Я тебе задам вопрос ещё раз. Она замерла. Он спросил: — Ты сейчас под футболкой… совсем-совсем… без ничего? Вода текла по её спине. Она закрыла глаза и сказала: — Да.       С той стороны кабинки был абсолютный удар тишины. Глухой. Опасный. Потом — звук, будто Боря врезался плечом в стенку. — Чёрт… Чёрт, Ума… Ты не понимаешь, что ты делаешь… Она улыбнулась, облокотившись о плитку: — А ты не понимаешь, что не всё ты контролируешь. — Пять минут, — прорычал он. — Что? — Пять. И я выхожу. И если ты попадёшься мне на глаза в этой футболке — голос стал ниже, чем ночь. — …я сам решу, куда тебя отнести. Она чувствовала, как температура воды стала лишней — ей и так было горячо. — Тогда у меня… — она усмехнулась, — …ровно четыре минуты, чтобы убежать? — Три, — сказал он. — Наглец. — Это ты сама виновата. — Ты не поймаешь меня. — Уже ловлю. — Боишься, что я уйду? — намеренно поддразнила она. И он выдал: — Я боюсь, что если уйдёшь — я голым выбегу за тобой. Она чуть не села прямо в душевой под плитку. — Ты не сделаешь это. — Сделаю. Хочешь проверить? Она выдохнула. Горячо. Слишком горячо. — Ладно… я не убегу. — Правильно, — в голосе слышался звериный рык, — потому что сейчас я выйду — и если ты рядом… Он не договорил, но продолжать было не нужно. Обеим душевым кабинкам стало слишком тесно от намёков. Их вода продолжала стекать. Но между двумя тонкими стенками душевых была не вода. Было напряжение. Живое. Густое. Пять минут истекали. Он выйдет. Она не уйдёт. И когда двери двух кабин откроются… в медблоке начнётся следующее утро, гораздо более опасное, чем ночь.       Две душевые двери щёлкнули почти в унисон. Сперва — дверь кабинки Бори. Он вышел первым. Только полотенце на бёдрах. Вода стекала по его груди тонкими линиями, волосы мокрые, ладонь в волосах, движение — ленивое, уверенное, слишком мужское, чтобы это выдержать спокойно. Он выглядел так, будто только что вышел из рекламы чего-то неприлично дорогого и неприлично сексуального. Олеся вышла из своей кабинки на долю секунды позже. В его футболке: мокрой, полупрозрачной. Тонкая хлопковая ткань прилипла к её коже, обрисовывая каждый контур, каждую линию: изгибы груди, талию, линию бёдер. Капли стекали по её ногам, блестели на ключицах, собирались у подола. Они остановились.       Секунда — пустая. Вторая — опасная. Третья — уже слишком откровенная. Боря моргнул. Один раз. Потом провёл языком по зубам, будто оценивал обстановку. И на его лице появилась улыбка. Та самая. Хищная. Ленивая. Самодовольная. — Ну… — произнёс он тихо, — …ничего себе вид. Олеся сжала губы: — Не начинай. — Я? — он указал на себя. — Я даже слова не сказал. — Ты ТАК смотришь. — А как мне смотреть? — шаг вперёд. Полотенце чуть сползло ниже, она глотнула воздух. — У меня, между прочим, зрение отличное. Очень… детальное. Она попятилась назад, хотя и знала, что это значит поражение. — Боря…       Он подошёл ближе, ещё ближе — пока расстояние между ними не стало неприличным. Он нагнулся чуть ниже её лица: — Футболка классно села. Особенно… — взгляд медленно прошёл вниз, — …там. Она закатила глаза: — Это ты специально воду включил холодную, чтобы ты был бодрее? Он усмехнулся: — Нет, это твой голос меня бодрит. Она сжала зубы: — Ты… невозможный. Он провёл пальцем по её мокрой щеке — медленно, слишком мягко, слишком интимно. — А ты… — провёл пальцем по вороту футболки, — …слишком мокрая, чтобы мне было спокойно. Её дыхание сорвалось. Он заметил. Улыбка стала шире: — Что? Неловко? — Нет, — буркнула она. — Ага, конечно. Он наклонился и прошептал прямо в её ухо: — Ты вообще себя видела? В моей футболке? Мокрой? — Хватит, — шепнула она. — Почему? — тихий смех. — Проблемы? — Да. Одна здоровенная проблема, — прошипела она, глянув вниз на полотенце. Он окинул себя взглядом и пожал плечами: — Ну… это естественно. Ты бы на моём месте тоже так отреагировала. — НЕТ! — Ну да, — нагло. — Ты же уже реагируешь. Вся мокрая... Она судорожно выдохнула: — Ты. Просто. Не. Выносим. — Неси, — кивнул он. — Я лёгкий. Для тебя — точно. Она чуть ударила его полотенцем по груди: — БОРЯ! Он поймал её запястье — мягко, но железно. И сказал тихо, с той самой интимной угрозой: — Ума… Если ты сейчас не уйдёшь, я тебя отсюда вынесу. Прямо так. В футболке. Из медблока. По всему коридору. — Ты не посмеешь. Он наклонился к её уху, улыбнулся: — Проверим?       Она отпрянула — слишком резко. Слишком выдала себя. Он сделал ещё шаг. Она — назад. Он — вперёд. Она — уже упёрлась спиной в стену. Проклятье. Он поставил ладони по обе стороны её головы, прижимая полотенце к бедру, чтобы оно не слетело. Его мокрая грудь почти касалась её груди через ткань. Она дышала часто. Он — медленно. Владея ситуацией полностью. — Боишься? — тихо. — Нет… — выдох. — Возбуждена? — НЕТ! — Лжёшь, — сказал он, улыбаясь краем губ. — У тебя зрачки расширились, Ума. Она закрыла глаза: — Боря… пожалуйста… не здесь… Он поднял её лицо за подбородок: — Значит, где-то есть «там», где можно? Она открыла глаза и сдалась: — Да. Он усмехнулся: — Отлично. Тогда пошли. Пока я не забыл полотенце. Он развернулся. Она чуть не рухнула — ноги ватные. — Эй, — бросил он через плечо, — ты идёшь?       Она поправила футболку. Без шансов — мокрая она сидела на ней хуже, чем любая провокация. — Боря… ты ведь понимаешь, что… в таком виде… Он оглянулся, глядя на неё снизу вверх. Медленно, тягуче. — Понимаю. И мне очень нравится. Он протянул руку: — Пошли, Ума. Дразнить меня было твоей идеей. Теперь моя очередь. Она взяла его ладонь. И знала — утро только начинается.