Часть 17

      Они вошли в палату тихо, почти синхронно. Дверь закрылась, кликнула защёлка. Олеся — мокрая, горячая, в его футболке, которая всё ещё полупрозрачная — прошла внутрь первой, сжимая край подола, пытаясь хоть как-то привести себя в нормальный вид. Борис вошёл следом. Полотенце на бёдрах, мокрые волосы. Ступни оставляют следы на полу. Он выглядел так… что ей захотелось уйти обратно в душ, только чтобы спрятаться от того, как он на неё смотрит. — Так… — Олеся попыталась взять себя в руки. — Быстро одевайся. Пока никто не...       Шлёп. Полотенце упало на пол. Она замерла на вдохе, с широко раскрытыми глазами. Борис посмотрел вниз на полотенце. Потом — на неё. И медленно поднял одну бровь: — Ой. — Ой?! — выдохнула она. Голос сорвался, стал выше обычного. — Ты серьёзно?! — Оно само, — сказал он самым невинным голосом, который в его устах звучал хуже любой провокации. — Оно САМО не падает, Боря! — она уже успела отвернуться, закрыв лицо ладонями. — Ты его ШВЫРНУЛ! — Не швырнул, — философски покачал он головой, — а аккуратно… отпустил. — ТАРАСОВ!!!       Он сделал шаг к ней. Она — назад. Он — второй шаг. Она — сильнее отступает, пока спиной не упирается в шкафчик. Он подошёл вплотную. — Ты же хотела… чтобы я оделся, — сказал он лениво. — А я хотел посмотреть… Он наклонился к её уху: — …как ты реагируешь. Она дёрнула плечами, выдохнула, уткнувшись лбом в его грудь: — Ты… сволочь. Он улыбнулся. — Я — мужчина. — Обхватил её талию ладонями. — И у меня вот здесь, — сжал её бёдра, — стоит женщина в мокрой футболке без белья. Что ты от меня ждала? Она попыталась сохранить строгость: — Ждала ХОТЬ КАПЛЮ приличия! Он поднял её лицо двумя пальцами за подбородок: — Мы переспали ночью. Спали в обнимку. Ты сидишь у меня на коленях — и я трогаю тебя там, где приличия не живут. Он чуть улыбнулся: — А теперь я должен притворяться приличным?       Она хотела возмутиться, но язык запутался, когда он сказал «там, где приличия не живут». Боря провёл пальцем по линии её шеи: — Ума… взгляни на меня. Она подняла глаза. И всё. Он был настолько близко… настолько уверенно-вызовный… настолько его «самое опасное утро»… что она почувствовала, как сердце стукнуло до боли. Он прошептал: — Скажи честно. Если бы я был… полностью одет… — Пальцы прошли по её талии. — …ты бы чувствовала себя спокойнее? Она сглотнула: — Д-да. Он наклонился к её губам: — Лжёшь. И она знала — он прав. Она зажмурилась: — Боря… подними полотенце… Он опёрся двумя руками по обе стороны её, загнав в угол: — А ты попроси. Она открыла глаза — медленно, как будто мир стал слишком ярким. — Что? — Попроси, — повторил он тихо. — Если хочешь, чтобы я оделся… попроси. Она прикусила губу. Это была пытка. Им обоим. — П-подними полотенце… — пробормотала она. Он наклонился ближе: — Скажи «Боря, оденься». — Боря, о-оденься… — почти шёпотом. Он усмехнулся: — Врёшь. — ЧТО?! — она загорелась, как факел. — Ты хочешь, чтобы я его поднял, только чтобы повернуться, — сказал он, глядя прямо в её глаза. — Но не чтобы одеться. Она покраснела до ушей. — Ты… идиот… Он поцеловал её скулу. Одним, быстрым, тёплым поцелуем. — А ты — моя. И, всё ещё улыбаясь, медленно наклонился… поднял полотенце… и НАДЕЛ его — но так, чтобы она смотрела. Её дыхание с каждой секундой становилось всё более сбивчивым. Он завязал полотенце на бёдрах, подошёл, наклонился к её уху: — Удовлетворена? Она хрипло: — …нет. Он выдохнул горячо: — Знал. Между ними снова возникло то самое — электричество, тяжёлое, густое. И было ясно: эта игра из разряда тех, что не заканчиваются дверью палаты.       После «полотенечного казуса» воздух в палате стал таким плотным, что можно было рукой зачерпнуть. Борис подошёл к кровати, сел на край, откинулся назад, опираясь на локти, и лениво бросил: — Ну что, Ума… Представление окончено. Иди одевайся. Она стояла у стены, всё ещё горячая, мокрая, в полупрозрачной футболке. И не двигалась. Он приподнял бровь: — Что? Ждёшь, что позову? Она зло вскинула подбородок: — Я жду, когда ты перестанешь так смотреть. — Как? — невинно. — КАК СЕЙЧАС! Он провёл взглядом сверху вниз — открыто, нагло, неприлично-медленно: — Как на женщину, которая вчера была в моей постели? Или как на ту, кто сейчас мокрая стоит в моей футболке, без всего? Она чуть подалась вперёд — неосознанно. Он хмыкнул: — Ну вот. Реагируешь.       Олеся сделала шаг. Потом второй. Её дыхание дрожало, взгляд — тёмный, почти опасный. — Боря… Он откинулся сильнее, заложил руки за голову: — Да? — Хватит. — Нет. — Хватит дразнить. — Не собирался. Её сорвало. — ТЫ. НЕ. ВЫНОСИМЫЙ. — А ты — полностью промокшая, — спокойно ответил он. — И в моей футболке. Тут сложно быть приличным. Она подошла к нему вплотную. Он всё ещё не двигался, наслаждаясь каждым её нервом. Она упёрлась руками по обе стороны от него на кровать: — Не смотрииии… Он посмотрел, ещё сильнее. — Поздно. — Тарасов… я сейчас… — Что? — тихо. — Бросишься? Ударишь? Снимешь футболку? Он усмехнулся: — Скажи — и я перестану дразнить. Она хотела его убить. Или поцеловать. Одно из двух. — Скажи, — повторил он. — Чего ты хочешь? Она вдохнула — сильно, резко, и села на него. Прямо сверху. Бёдрами. Без паузы. Он замер, но глаза вспыхнули. — Ооо… — протянул он тихо, — …так вот что ты хочешь. Она зашипела: — Не доводи меня. Он положил руки ей на бёдра —полностью, уверенно, горячо. — А если хочу? Её колени подломились от того, как он коснулся. Он почувствовал. — Смотри-ка, — хмыкнул. — Слабее утром, чем ночью. — Заткнись. Он потянул её ближе, чтобы их лица были в нескольких сантиметрах: — Хочу услышать. Что ты хочешь, Ума? — Хочу… Он наклонился ближе: — Ну? Она отводила взгляд, губы дрожали. Он тихо провёл пальцами по её бедру: — Скажи. — Я… Она выдохнула сдавленно. Её руки легли ему на шею, дрожащие. Её колени сжали его бока. Он смотрел прямо в её глаза. — Скажи, — почти выдох. — Хочу, чтобы ты… Пауза. Её голос сорвался. Он провёл пальцами по внутренней стороне её бедра — едва, намёком. Она выгнулась на миллиметр. — Чтобы я что? — хрипло спросил он. Она прижалась лбом к его, шёпотом, дрожащим: — Если ты меня не поцелуешь… — Она схватила его за шею, притягивая. — …я тебя просто убью. Он усмехнулся — медленно, опасно, победно. — Вот теперь честно.       И поцеловал её. Не так, как ночью — мягко. Не так, как в тренировочном зале — голодно. А так, как мужчина целует женщину, которую хотел слишком долго. Глубоко. С силой. С тёплым, горячим дыханием, пальцами на её бёдрах, ладонями на её спине. Она вздрогнула всем телом — не от испуга, а от того, что наконец получила то, что ждала. Он прижал её ближе: — Вот так? — прошептал. — Да… — выдох. — Ещё? Она кивнула, вцепившись в него. Он снова поймал её губы — дольше, медленнее, глубже. И прошептал в её кожу: — Теперь ты понимаешь, кто кого дразнил? Она улыбнулась сквозь дыхание: — Мы… оба. — Именно, — сказал он, проводя пальцами под футболкой вверх по её спине. — И я не планирую останавливаться. Она выдохнула: — И я. Он поймал её за талию, снова притягивая к себе.       Олеся всё ещё сидела на нём сверху: тёплая, мокрая, живая, в его футболке, прижатая к его груди его руками. Борис — под ней, голый под полотенцем, опасно спокойный. Поцелуй закончился, но воздух между ними — нет. Она провела пальцами по его шее, по линии ключиц, по мокрой коже, глядя на него слишком честно. Он смотрел на неё так, будто изучал. Каждую линию её тела. Каждый вздох. Каждый миллиметр движения его футболки на её коже. — Ты понимаешь, — тихо сказал он, — что если дверь закрыта… я не обязан прекращать? Она слегка улыбнулась, склонив голову: — Почему же? Он провёл ладонью по её бедру вверх — медленно, так медленно, что её дыхание сорвалось. — Потому что ты… — пальцы поднялись выше, под футболку, к голой коже, — …сама это начала. Она вскинула бровь: — Я? А кто полотенце бросил? Он ухмыльнулся, не отрывая руки от её кожи: — Это было… спонтанно. — Ложь. — Абсолютная, — спокойно согласился он. И провёл пальцем по её позвоночнику вверх, пока она не выгнулась. — Боря… Он наклонился к её губам, не прикасаясь: — Что? — Так нельзя… Он провёл ладонью по её талии, по животу, по внутренней стороне бедра — почти-почти, но не дотрагиваясь туда, где она ждала. — Почему нельзя? — шёпотом. — Потому что ты… — голос дрогнул, — …ты слишком… — Слишком что? Она закрыла глаза. Он наклонился к её уху: — Скажи. Слишком какой? Она укусила губу, пытаясь не стонать: — …слишком близко. Он усмехнулся: — Ума, я ПОД тобой. Ближе — только если ты захочешь. Она вскрикнула тихо, когда он провёл рукой по её голому бедру вверх, поднимаясь к самому горячему. Он остановился ровно в миллиметре от того места, где она хотела его сильнее всего. Она едва не сорвалась: — Боря… пожалуйста… Он поднял взгляд — хищный, опасный, владеющий ситуацией: — Пожалуйста — что? Она положила ладони ему на грудь, дрожа: — Не мучай. — Это не мучение, — прошептал он. — Это предупреждение. — О чём?!       Он медленно провёл по её бедру вверх, вверх, выше… И, не дотрагиваясь, прошёл по внутренней стороне так медленно, что у неё подкосились колени, хотя она сидела. Она схватила его за плечи, пытаясь удержаться. Он улыбнулся: — О том, что если ты хочешь, чтобы я остановился… скажи сейчас. Она резко открыла глаза — тёмные, расширенные, горячие. — Не останавливайся. Он замёр, будто проверял, правда ли услышал. — Повтори. — Не. Останавливайся. Он выдохнул так глубоко, что её тряхнуло. — Хорошо.       Ладони легли на её бёдра уверенно, полностью. И он притянул её к себе так, что она почти соскользнула на полотенце, и почувствовала его возбуждение — явно, отчётливо, безошибочно. Она резко втянула воздух. — Вот видишь, — тихо сказал он, — теперь не ты одна меня мучаешь. Её пальцы вцепились ему в плечи. Он поднял ладонь под футболку, провёл по её талии, потом выше, вдоль рёбер — чувствуя, как каждый его сантиметр вызывает у неё дрожь. — Ты… — прошептала она, — ненормальный. — Это ты меня таким сделала. Она опустилась чуть ниже, обнимая его за шею, прижимаясь животом к его животу. И прошептала ему в губы: — А ты мне таким нравишься.       Он тихо выругался — и резко притянул её ближе, настолько, что футболка поднялась до бёдер, а её тело оказалось полностью на нём. Он прошептал: — Тогда я скажу тебе честно… Если ты не слезешь с меня в ближайшие тридцать секунд — его пальцы прошли по её бедрам подтягивая её ближе, — …у нас будет не просто утро. Она усмехнулась, обвивая его шею руками: — Считай, я остаюсь. Он закрыл глаза на секунду. — Ума… Ты играешь с огнём. Она прижалась лбом к его лбу: — Хорошо. Тогда сгорим вдвоём. Он открыл глаза. Опасные. И прошептал: — Иди ко мне. Она пошла. К нему. На него. В его руки, в его дыхание, в его желания.       Борис всё ещё держал Олесю на себе — её бёдра в своих ладонях, её дыхание горячее на его губах, её тело под его руками дрожало в каждом движении. Она думала, что он опять начнёт дразнить. Играть. Слова, намёки, поцелуи. Но нет. Он сорвался. По-настоящему, по-мужски, уверенно. — Значит, остаёшься? — тихо спросил он, всё ещё почти касаясь её губ. — Остаюсь, — выдохнула она. Он кивнул, будто это был пароль к чему-то большему. Его руки скользнули по её бёдрам — твёрдо, без сомнений. Он чуть приподнял её, так, что её спина выгнулась, а футболка поднялась почти до рёбер. Её дыхание потерялось. — Боря… подожди… — Не хочу ждать, — прошептал он. — Я хочу слышать тебя.       И он сделал. Одно движение — не туда, где слишком легко, а туда, где она НЕ ждала. Его губы опустились на её шею. Чуть ниже. Туда, где кожа тонкая и чувствительная. Он не поцеловал — нет. Он втянул кожу губами, оставляя тёплый, влажный след. Олеся тихо всхлипнула. Он улыбнулся. — Тише, — сказал он, будто дразнил, — в коридоре рано или поздно кто-то появится. — Тогда не делай… так… — А вот это… — его губы спустились ниже, к ключице, — …как раз и буду делать. И сделал. Он не просто целовал — он запоминал её. Каждый сантиметр. Каждый вздох. Она сжала его плечи так сильно, что ногти впились в его кожу. Он только сильнее усмехнулся: — Нравится? — Нет… да… я… Она не могла говорить. Голос ломался. Он поднял глаза: — Тогда дай мне ещё. И опустил губы на её плечо. Тёплые, глубокие, с чуть-чуть прикушенной кожей. Она дернулась, руки сами скользнули на его спину. — Боря… — она больше не контролировала тон. Он поднял голову: — Укусишь — не пожалею.       Она просто посмотрела на него. Глаза — тёмные, расширенные. Он понял сигнал без слова. Уложил её чуть ближе, так, что её грудь почти касалась его груди, а губы прошли по изгибу её шеи… И она сорвалась. Схватила его за плечо, вцепилась и — укусила. Не больно, но сильно. Так, как кусают тогда, когда тело отвечает раньше разума. Он выдохнул резко, грудь вздрогнула: — О-о-о… Смех. Низкий, глухой. — Мы так, значит, играем? Она покраснела: — Я… не хотела… Он взял её за подбородок. — Врёшь. Пауза. — И делай ещё.       Она не успела понять смысл — он уже вернулся к её шее, целуя, дразня, иногда чуть прикусывая кожу так, что её спина выгибалась, а стон прорывался сквозь сжатые губы. Она не пыталась больше сдерживаться. Не могла. Её дыхание стало рваным. Стон — тихим, но глубоким. Её руки — цепкими. Она кусала его плечо. Его ключицу. Его шею. Он подставлялся специально — «оставь след», говорил каждый его вдох. И она оставляла. Красные отметины — тёплые, влажные, свежие — расползались по его коже, по плечам, по шее. — Ума… — он остановился на секунду, глядя ей в глаза, — если ты продолжишь… Она провела пальцами по его засосам. — Продолжай… Он закрыл глаза. — Ты понимаешь, что я выйду в таком виде? Весь… помеченный? Она провела пальцем по его губам: — Твою вину — видно. Он усмехнулся, наклоняясь к её уху: — А твою — ещё лучше.       И провёл рукой под её футболку вверх , к соскам — там, где она начинала стонать от первого прикосновения. Она вздрогнула в его руках, голова откинулась назад, дыхание дрогнуло. Он смотрел на неё, держа за бёдра, и тихо сказал: — Да. Вот это хочу слышать. Ещё. Её стон стал глубже. Голос теплее. Тело — совершенно беззащитным перед каждым его движением. Она не просто стонала — она отдавалась звучанию своей реакции, не пытаясь быть сильной. И он ловил каждый звук. Каждое дрожание её губ. Каждый укус своих плеч. Каждую горячую отметину. — Я тебя чувствую, — прошептал он ей в кожу. — Всю. Она уткнулась носом в его шею — и сделала последнюю вещь, которая его сломала. Укусила его снова. Глубже. Медленнее. Оставляя след, который будет виден даже через одежду. Он выдохнул так, что воздух дрогнул. — О-о-о, Ума… Ты просто… Он провёл рукой вдоль её спины, прижимая: — …убиваешь меня. Самым лучшим способом. Её голос был хриплым, тихим: — И буду. Всю жизнь. Если захочешь. Он остановился, его движения прекратились. Он посмотрел ей в глаза и сказал: — Хочу. Только одно слово, но в нём — всё. Первое, что услышала Олеся — собственное дыхание. Неровное. Рваное. Сбитое так, будто она пробежала марафон, а не… пережила то, что только что случилось. Она лежала на его груди. Горячей. Твердой. Поднимающейся с каждым его медленным, глубоким вздохом. Её пальцы всё ещё цепляли его плечи. Её тело дрожало мелкими, неуправляемыми взрывами тепла. Она не могла даже поднять голову. Пыталась что-то сказать — но получился только тихий, едва слышный выдох. — Ну… — раздался над ней низкий, слишком довольный голос, — …и где твоя фирменная дерзость?       Она попыталась ударить его в бок. Получилось что-то среднее между касанием и обниманием. Он тихо рассмеялся. Опасно тихо, самодовольно, до безумия мужественно. — Ага. Понятно. Ума зависла. Она с трудом набрала воздуха: — Я… Просто… Не могу… — Говорить? — подсказал он, поглаживая её по спине кончиками пальцев. Она слабо кивнула, уткнувшись носом в его шею. — Прекрасно, — прошептал он так, будто это лучшее признание на свете.       Он приподнялся чуть выше на локте, притягивая её ближе, чтобы она не соскользнула. Её голова перекатилась ему на плечо, волосы влажными прядями легли на его ключицу. Он посмотрел вниз. И то, что он увидел, выбило из него воздух. Она была настолько… растрёпанной, теплой, беззащитно-честной, расслабленной на нём, мягкой, как будто впервые не держала оборону. Её глаза были прикрыты, ресницы дрожали. Губы — припухшие от его поцелуев. Шея — украшена его следами, её же следами, хаосом из нежности и кусаний. Он провёл большим пальцем по её щеке: — Красивая ты… после этого. Она издала звук, похожий на «ммммнотызаткнись». Он рассмеялся: — Ага. Опять зависла. Она попыталась поднять голову, но только глубже утонула у него на груди. Он погладил её по затылку, по мокрым волосам: — Ты не понимаешь, как ты сейчас выглядишь…— Голос стал ниже, почти хриплым. — …и как мне хочется, чтобы ты увидела себя моими глазами.       Она простонала протяжно — не от боли, а от того, что он говорит слишком правильно. Борис провёл ладонью по её ноге — медленно, осторожно, с уважением к её телу, которое после накрывшей волны стало мягким и податливым. Она снова попыталась что-то сказать: — Я… н-не… н-не могу… дышать… Он накрыл её волосы ладонью, удерживая у себя: — Дыши так. Это моё любимое дыхание. Она сильнее прижалась к нему лицом. Щекой к его коже. Лбом к его шее. Он это почувствовал и улыбнулся — шире, теплее, сильнее, чем за всё время после ранения. — Ума. — Он целовал её макушку. — Ты только что оставила на мне такие следы… что Кошкина спросит, кто меня пытал. Она хрипло выдала: — Я… — Не говори, — остановил он её. — Просто лежи. Я сегодня весь твой.       Она подняла голову — медленно, тяжело, будто это стоило ей всех сил. Её глаза были блестящими, расплывчатыми, глубокими. Губы — едва приоткрытые. Он посмотрел прямо в эти глаза. И сказал: — Господи… Если бы ты знала, как мне приятно видеть тебя такой… Она дрогнула — будто от нового приступа слабости. Он провёл пальцем по её губам: — Да-да. Огонь погас… теперь тлеешь. Она вяло попыталась ударить его кулаком в грудь. Получился мягкий хлопок. Он рассмеялся: — Даже ударить не можешь. Идеально. Она уткнулась лбом ему в ключицу и выдохнула сдавленно: — Ненавижу тебя. — Обожаю тебя, — ответил он спокойно. И добавил с самым высоким уровнем самодовольства: — Особенно в таком виде. Она снова издала тихий, хриплый стон. И он прижал её сильнее, целуя в висок. — Всё хорошо. — Он гладил её спину большими кругами. — Отдыхай. Ума… я рядом. И никуда тебя не отпущу.       Она слабо-слабо кивнула и снова легла ему на грудь, закрыв глаза. А Боря смотрел на неё так, будто видел самое красивое в своей жизни. И да — следы укусов на его плечах уже проступали ярко. Он улыбнулся: — Ну что, художница? Работой довольна? Она только выдохнула что-то нечленораздельное. Он погладил её по спине, очень медленно: — Я — да. Очень.