Часть 19

      Олеся и Рита вернулись в комнату отдыха. Смерчи притихли — только на секунду. Чтобы лучше рассмотреть их лица. Кот тут же фыркнул: — Ага! Ума вышла красная… а Багира вошла довольная. Значит — выговор выдан. Мура подалась вперёд: — Итак, что там было? Рита, она плакала? Или шипела? Физик спокойно: — Я ставлю на шипела. Уманова всегда шипит под давлением.       Олеся уже хотела умереть, но главное зрелище только должно было начаться. Борис поднял взгляд от кружки чая. Выглядел он относительно спокойно, но глаза… всё видели. Он посмотрел на Риту: — Допрашивали? Рита улыбнулась как лиса, которая уронила курицу и делает вид, что «так и было». — Немножко. — И? — спросил Боря небрежно. Рита скрестила руки на груди. — И я теперь знаю, — она сделала паузу, чтобы все наклонились ближе, — кто тебя утром ел.       Смерчи взорвались. Вася упал на диван, как подстреленный. Женя захлопала ладонями по столу. Серёга даже перестал писать. Борис спокойно приподнял бровь: — Ел, значит? Рита кивнула: — Ага. И судя по следам, кормили тебя щедро. Олеся издала звук, похожий на «О-о-о-о, боже». Рита продолжила: — Но не волнуйся, капитан. — Она положила руку ему на плечо (на то самое, искусанное). — Кормёжка регулярная. Выживешь. Борис усмехнулся: — Если бы ты знала, кто на самом деле кого кормил… Олеся резко: — ТИХО!!! Вася: — Так-так-так! Значит, кормёжка двусторонняя?! Боря ехидно посмотрел на Олесю: — Угу. Особенно ночью. Она в ужасе: — БОРЯ!!! Женя, закрыв рот от хохота: — Рита, верни их обратно в медблок. Они там безопаснее! Кошкина качнула головой: — Да они там, по-моему, и начали. Олеся: — Я НИ-ЧЕ-ГО НЕ НАЧИ-НА-ЛА!!! Борис лениво: — Согласен. Ты не начинала. Опасная пауза. — Ты продолжила. Ума покраснела так, будто стояла у печки. Физик, протирая очки: — С медицинской точки зрения… повод для гордости. Олеся: — КАКОЙ ТУТ МОЖЕТ БЫТЬ ПОВОД?! Багира сложила руки: — Ну… ты его не убила. Уже достижение. Бизон закинул руку на спинку стула, расслабленный, самодовольный: — Ещё пару раз — и придётся выдавать тебе премию. Ты меня так хорошо мотивируешь. Олеся: — НЕ МОТИВИРУЙСЯ!!! Вася: — А ты ему не мешай! Вон как на него память действует! Скоро вспомнит всё. По кусочкам, ага. Боря смотрел на неё хищно, почти ласково: — Уже вспоминаю. Например… Он наклонился ближе. — Как ты стонала… — НЕЕЕЕЕТ! — Олеся закрыла ему рот ладонью.       Смерчи хохотали. Комната главного штаба могла бы ревновать — ТАК давно никто не ржал. Рита тихо добавила: — Ладно, Ума, не переживай. Мы с этим уже смирились. Олеся подозрительно: — С чем?.. Багира тепло улыбнулась: — С тем, что ты теперь официально — питание Бори. Смерчи легли. Борис откинул голову и громко рассмеялся. Олеся смотрела на них всех, красная, злая, живая: — НЕНАВИЖУ ВАС. — Любим тебя, — сказали Смерчи хором. И самое страшное? Её это тоже согревало.       Когда смех Смерчей начал стихать, Борис встал. Не резко.э, не театрально. Но так, будто в нём что-то поменялось. Олеся это заметила первая: спина прямая, плечи напряжены, взгляд — не ехидный, а… сфокусированный. Он подошёл к ней, взял за запястье. — Идём, — тихо сказал он. — Куда?.. — её голос дрогнул. — Выйдем. Он вывел её в коридор, прикрыл за собой дверь. Не хлопком. Тихо, аккуратно. Смерчи за дверью ещё хмыкали, но звучали как будто далеко. Коридор был пуст. Белые стены, мягкий свет. Никого. Он отпустил её запястье — и сразу шагнул ближе, чем нужно. Так близко, что её дыхание сбилось. Она попыталась отступить — он тихо положил ладони на стену по обе стороны от её головы, перекрыв путь. — Боря… что случилось?.. Он смотрел на неё странно. Не хищно, не игриво. Глубоко. — Я вспомнил, — сказал он негромко. Её сердце сорвалось куда-то вниз. — Ч-что… именно?.. Он провёл рукой по её волосам, медленно, как будто боялся спугнуть: — Не то… что мы делали утром.       Она выдохнула, но легче не стало. Он наклонился ближе — до её губ оставался сантиметр. — Я вспомнил… как однажды ты пришла на ночное дежурство. Пауза. — С мокрыми волосами. И сказала, что «дождь — это проклятие». Он тихо усмехнулся. — А я подумал… что это самое красивое, что я видел. Она замерла. Сердце остановилось. Это был момент, о котором знали только они двое. Тот вечер, когда он впервые посмотрел на неё — НЕ как на подпольную хулиганку, не как на юннатку. А как на девушку. Она никогда никому не рассказывала. Борис продолжил почти шёпотом: — Ты тогда сняла куртку… и у тебя дрожали руки. Но ты делала вид, что замёрзла. Пауза. Глубокий вдох. — А я знал — ты волновалась. Она закрыла глаза. Губы дрожали. — Я… — она сглотнула. — Я думала, ты не заметил… Он тихо рассмеялся — не так, как в комнате отдыха. Теплее, глубже, до мурашек: — Как я мог не заметить? Ты стояла и сняла мокрую куртку, волосы у тебя липли к щекам, а глаза… — Он наклонился ближе. — Ты боялась, что я спрошу, почему ты плакала. Её дыхание сорвалось. Она шёпотом: — Ты… ты помнишь… Он поднял её лицо двумя пальцами за подбородок, аккуратно, будто это хрупкая вещь. — Ума. Пауза. Он смотрел прямо в душу. — Я помню, как ты сказала: «Всё нормально». И как я понял — что это значит обратное.       Она зажала рот ладонью — слёзы сами выступили на глазах. Он тихо убрал её руку и прошептал: — Я хотел тогда тебя обнять. Но испугался, что перегну грань. Он смотрел так, как смотрят мужчины, которые больше не хотят молчать. — А сегодня… — Голос стал ниже. — …я вспомнил, как сильно тогда хотел. Она выдохнула всхлипывающее: — Боря… Он прижал лоб к её лбу: — Значит, память возвращается. Но не хаосом. А тем, что важно. Её плечи дрогнули. Он тихо, почти что шёпотом, сказал то, что добило её: — Я вспомнил, что хотел тебя… ещё тогда. До всего. Задолго до того, как имел право. Её губы дрожали. Глаза блестели. — Боря… Он улыбнулся — мягко, нежно, совершенно не так, как утром. — И если я вспомнил это, значит… — Он провёл пальцем по её щеке. —остальное тоже вернётся. Она подняла глаза — влажные, хрупкие, ошеломлённые. — Почему… именно это?.. Он провёл ладонью по её затылку, притягивая ближе: — Потому что это было тем, чего я боялся больше всего. Она тихо спросила: — Чего? Он наклонился к её губам и прошептал: — Себя рядом с тобой. Она всхлипнула — дрогнув, но не от боли. Борис тихо, почти ласково улыбнулся: — Ну что, Ума… ты всё ещё думаешь, что я тебя забуду?       Она покачала головой. Он поцеловал её — не как утром, не как в игре, а так, как целуют впервые по-настоящему. Медленно, глубоко, с чувством, с памятью, которая вернулась туда, где всё началось. Они стояли слишком близко. Её ладони ещё на его груди. Его лоб — к её лбу. Голос ещё дрожал после слов, которые он ей сказал. Коридор пустой, тихий. Дыхание смешалось. Тепло. И в этот момент… щёлк. Дверь в конце коридора открылась. — Опа. — голос был сухой, уверенный, с иронией, которую можно намазывать на хлеб. — А вот и наши «память восстанавливающие процедуры».       Олеся едва не подпрыгнула. Борис отпрянул на полшага, но слишком поздно. Картина уже была записана в чёрный ящик Пригова. Генерал медленно подошёл. Руки за спиной. Подбородок поднят. Морщинка между бровей — фирменная. Но глаза…смеялись. — Ну что, Тарасов, — сказал он так, будто объявлял погоду. — Я смотрю, у тебя динамика выздоровления замечательная. Олеся побагровела. Боря сцепил челюсть, будто старался выглядеть серьёзным. Владимир Викторович обошёл их кружком, как инспектор, осматривающий подозрительный объект: — И шея у тебя… уже не белая. И цвет лица улучшился. И реакция на внешние раздражители… активная. Боря тихо: — Товарищ генерал… Пригов поднял ладонь: — Не перебивайте старших, капитан. Я сейчас медицинский отчёт составляю. Олеся закрыла лицо руками. Пригов продолжил: — В общем, раз у вас тут… хммм… такие успехи в реабилитации… Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Значит, пора возвращать тебя в ремесло. Боря моргнул: — Что? Пригов: — Смерчи сегодня выезжают на тренировку. Ты — руководишь. Олеся чуть не выронила воздух: — Нельзя же… он же… — Амнезия? — уточнил генерал. — Какая амнезия? Махнул рукой. — Вон он стоит — живой, красный, уверенный, полон сил, взгляд хищный…Память его потом догонит. А группа — сию минуту. Он посмотрел на Бориса, скрестил руки: — Ты как, Бизон? Понимаешь, что от тебя хотят? Или ты ещё… в тумане? Борис выпрямился, привычка старого офицера взяла своё: — Понимаю, товарищ генерал. Пригов кивнул, удовлетворённый: — Вот и прекрасно. Значит, у тебя два часа. Потом прищурился и добавил: — И, Тарасов… Лучше оденься так, чтобы не пугать новобранцев. Боря нахмурился: — Я одет. — А следы? — Пригов ткнул пальцем в его шею. — У тебя там карта полевых укусов! Повернулся к Олесе. — Уманова, вы бы хоть мазь купили, раз уж так… преданы делу. Олеся закашлялась, пытаясь скрыть собственное лицо: — Товарищ генерал… это… не… — Молчать! — махнул он. — Я не спрашиваю. Я констатирую факт: Пригов повернулся к Боре. — Раз у тебя есть проводник в прошлое — память дойдёт быстро. Боря еле удержался, чтобы не рассмеяться. Олеся чуть не растворилась в пол. Пригов сделал шаг назад, оглядел их обоих: — И последняя просьба. Личная. — Он поднял палец. — Вы можете хотя бы ПОЛЧАСА не выглядеть так, будто я вас оторвал от… приватных встреч? Оба застыли. — Вот и договорились, — сказал генерал. В 14:00 — построение. И, Тарасов… — Он наклонился ближе. — …постарайся к тому времени не получить новых… — он посмотрел на его шею. — …оперативных меток.       И ушёл. Коридор стал тихим. Олеся закрыла глаза руками: — Это… был… худший момент моей жизни… Боря подошёл ближе. Провёл большим пальцем по её щеке. — А мне… — Он наклонился к её уху. — …очень понравилось наблюдать, как ты краснеешь. Она ударила его кулаком в грудь: — Замолчииии!!! Он поймал её руку. — Ума. Мне правда нужно ехать. Она замерла. Он произнёс мягче, тише: — Но я хочу, чтобы ты была рядом… когда память догонит меня окончательно. Её губы дрогнули. — Хорошо… — сказала она. — Я буду. Он улыбнулся — спокойнее, глубже, теплее, чем прежде. — Тогда пошли. Веди меня обратно в «строй». Она усмехнулась сквозь смущение: — Только не стой под перилами. Вдруг опять упадёшь. Он рассмеялся. И впервые — полностью по-настоящему.       Когда Олеся и Борис вернулись в комнату отдыха, атмосфера изменилась. То есть — внешне ничего не поменялось: Физик сидел за столом, листал документы, Кот развалился на диване с кружкой кофе, Мура устроилась на подоконнике, болтая ногой. Но как только дверь тихо щёлкнула за спиной пары — троица синхронно подняла глаза. И замолчала. Совсем. Слишком показательно. Борис это заметил первым. — Чего вы так на нас смотрите? — спросил он подозрительно. Женя отпила кофе, не моргнув: — Смотрим, как у людей служба кипит. Вася хмыкнул: — И память возвращается. Серёга добавил: — И аппетит, судя по следам. Олеся чуть не задохнулась вторично. Боря скрестил руки, прикрывая шею: — Работайте давайте. — Работаем, работаем, — пьяняще спокойно ответил Кот. — Наблюдение — тоже работа. Олеся закрыла лицо руками: — Ну пожалуйста, отстаньте… Но не тут-то было. — Нам ещё кофе пить минут двадцать. Так что мы тут… — она подкатила взгляд — …по соседству. Физик, закончив размешивать сахар, убил её наповал: — Можете переодеваться, мы никому не скажем.       Ума уронила всё: голову, дыхание, остаток достоинства. Бизон же… остановился. Посмотрел на неё. И вот тут, по выражению его лица, стало понятно: он вспомнил про футболку. Его футболку. На ней. Мокрую. Полупрозрачную. Сейчас подсохшую, но всё ещё слишком тонкую. В его взгляде появилась та самая хищная тень. — Ума, — тихо произнёс он, — надо переодеться. — Я знаю… — пискнула она. — В камуфляж, — добавил он, подойдя ближе. Она сделала шаг назад. Он — шаг вперёд. Мыцик отпил кофе: — Ой, начинается. Мурашова зашепела Ионову: — Делай вид, что читаешь.       Кот вслух перелистнул газету, где не было страниц. Олеся открыла шкафчик и попыталась вытащить свою форму. Пыталась — ключевое слово. Потому что руки дрожали. И потому что за её спиной стоял Боря. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком молча. Она шепнула: — Можешь… отойти на шаг? Он наклонился к её уху: — Нет. Она чуть не подпрыгнула. — Бо…рр… Боря… Он медленно скользнул взглядом по ней сверху вниз: — Мне нужно убедиться, что ты в состоянии одеться. Она упёрлась лбом в руку: — Я ненавижу тебя. — Враньё, — спокойно сказал он и вытянул из шкафа её камуфляж. — Давай.       Она взяла форму — резким рывком, как будто это могло уменьшить смущение. Но это было ошибкой. Футболка слегка приподнялась. Очень слегка. Борис замер. И сказал низким голосом: — Нет. Так я работать не смогу. Физик подавился кофе. Мура отвернулась к окну, чтобы не взорваться. Кот вытер слёзы смеха. Ума прятала лицо в воротнике камуфляжа: — Что — «так»?! Он наклонился к её шее: — В моей футболке. Она пискнула: — Это просто одежда! Он усмехнулся: — Не в этот раз.       Она пыталась отойти, но он мягко поймал её за запястье. Без грубости. Просто… уверенно. Ему хватило одного шага, чтобы загнать её в угол между шкафом и столом. Он наклонился к её уху: — Разреши спросить… Она закрыла глаза. — …а ты вчера почему в мою футболку залезла? — Потому что… — она сглотнула, — …ты сказал. — А-а-а. — Он улыбнулся. — То есть я виноват. — Всегда!! Он поднял бровь: — Не возражаю. И наклонился ближе, до губ осталось меньше сантиметра: — Но ты знаешь, что будет, если я снова скажу «сними»? Она выдохнула так громко, что за столом трое синхронно подавились. Кот: — Так, чур, мы ничего не слышим. Физик: — Да, я вообще уйти хотел. Мура: — Но не ушёл? — Конечно, нет! — шепнули оба одновременно.       Олеся застряла между «скукожиться и исчезнуть» и «убить Тарасова заживо». Она прошептала: — Боря… мы не оденемся, если ты не… отойдёшь. Он наклонил голову, прикусил уголок улыбки: — Не отойду. — Почему?! — Потому что… — он провёл пальцами по её талии, чуть выше, чем позволительно, — …я сейчас слишком хорошо помню некоторые подробности. Она потеряла способность держаться на ногах. — Ты… ты обещал вести себя прилично! — Не я, — невозмутимо ответил он. — Это генерал сказал. Она зашипела: — И что?! Он наклонился к её губам: — Я — не генерал. У Муры полетел кофе. Физик опрокинул кружку. Кот хлопнул в ладоши от восторга. — АЛЛО!!! — взвыла Олеся на полкомнаты.— МЫ ЖЕ ПРИ ЛЮДЯХ!!! Бизон поднял голову, посмотрел на тройку наблюдателей: — Они не люди. Они — коллеги. Кот: — Вот за что я его уважаю. Физик: — Зато аналитика уже готова. А Мура добавила: — Так, Олеся, сдайся. Он тебя сожрёт всё равно. Ума уткнулась лицом в камуфляж: — Это худший день моей жизни… Борис притянул её за талию: — Нет. Это лучший день моей памяти. Она подняла глаза: — Ты… Он кивнул: — Я вспомнил ещё кое-что. Она замерла. — Что?.. — прошептала она. Он наклонился к её уху и прошептал так тихо, что услышала только она: — Как ты тогда сказала мне: «Если будешь так смотреть — я сорвусь».       Она замерла. Это было ТО самое единственное, случайно сказанное, никогда не повторённое. Секунда. Другая. Третья. Она тихо выдохнула: — Ты… Ты правда вспомнил?.. Он прижал её лоб к своему: — Да. Всё по кусочкам. Особенно тебя. А за их спинами троица наконец не выдержала: — МЫ СЕРЬЁЗНО СЕЙЧАС ПОСЛЕДНИЕ ЗДЕСЬ ЛЮДИ?! — В ФОРМУ! — ВЫХОДИТЕ ВЕСТИ ОПЕРАЦИЮ, А НЕ… ДРУГ ДРУГА! Боря, всё ещё держась за талию Олеси, выдохнул: — Ладно. Надо одеваться. Она вцепилась ему в кофту: — Тогда — отойди! Он улыбнулся: — Ладно… И, отойдя на шаг, добавил: — …ровно на один. Она закрыла лицо: — Твою мать…