Часть 20

      Олеся уже держала в руках камуфляж, щёки — красные, дыхание — неустойчивое, Смерчи — хихикают в углу с кофе, а Борис стоял в центре комнаты и смотрел на неё так, как будто переодеваться должен был не он, а она одна. — Давай, Ума, — сказал он тихо. — Надо собираться. — Да-да, — пробормотала она. — Именно этим я и занимаюсь. — Правда? — спросил он, делая шаг к шкафчику. — А выглядит так, будто ты сейчас в обморок упадёшь. — Это из-за ВАС, — сквозь зубы прошипела Олеся. — Из-за меня? — Боря приподнял бровь. — Ну конечно. Я же так ужасно выгляжу. Мура, попивая кофе: — Ужасно — это мягко сказано. Кот: — Женя, не мешай человеку наслаждаться. Физик: — Я, кстати, наблюдения фиксирую. Ума: — НИКТО НИЧЕГО НЕ ФИКСИРУЕТ!!! Бизон усмехнулся — хищно, опасно, лениво. И тогда… он взялся за край своей кофты. Олеся почувствовала угрозу сразу: — Не. Не смей. Не надо. Не начинай. Он поднял бровь: — Надо переодеваться, ты же сказала. — Я сказала мне, — отчаянно выдавила она. Он ухмыльнулся: — А я сказал нам.       И одним движением — медленным, тягучим, непристойно-уверенным, он начал снимать кофту. Смерчи втроём синхронно замолчали. Кофта прошла по его плечам, обнажая тёмную футболку под ней. Он замер на секунду — будто специально, позволяя её взгляду скользнуть вниз. Олеся попыталась отвернуться. Попытка провалилась. Глаза жили своей жизнью. Он видел. И наслаждался. — Ну что ты… — сказал он лениво. — Это же просто кофта. Кот шепнул: — Щас убьёт. Мура, тихо: — Нет. Сгорит. Потом Борис взялся за футболку. Олеся чуть не вывернулась: — Не снимай… НЕ снимай, я сказала! НЕЕЕЕ...!       Он снял. Медленно, без капли стыда. С хищным самодовольством мужчины, который знает, что на его теле — не просто следы укусов, а её следы. Футболка поднялась, обнажив пресс, грудь, полоску кожи, и… Все Смерчи, люди с боевым опытом, все трое просто: — О-о-о-о-о. — Нифига… — Это что же вы ночью делали?.. Олеся закрыла лицо руками: — МНЕ СТЫДНО ДЫШАТЬ. Он стянул футболку полностью. Перекинул через плечо. Повернулся к шкафу. И вот она — его спина. Следы: укусы на плечах, красные отметины на лопатке, царапины ниже по пояснице. И главное — огромная, знакомая полоса от её ногтей. Олеся тихо пискнула, будто кто-то наступил ей на душу. Она: — Боря… надень что-нибудь… пожалуйста… Он посмотрел через плечо. Улыбнулся медленно. — Зачем? — Его голос — низкий, тёплый, убийственный. — Ты же это сделала. Тебе и смотреть. Физик, тихо: — Стоп, я это запишу в медкарту. Мура: — Это уже не медкарта, это буря чувств. Кот, гордо: — Вот это я понимаю — следы боевого столкновения. Ума в ужасе: — ЭТО НЕ СТОЛКНОВЕНИЕ!!       Боря подошёл к ней ближе. Без футболки. Без стыда. Без самоконтроля. Встал так, что она упёрлась спиной в шкаф. Мура отвернулась: — Я смотрю в стену. В стену. НЕ В СПИНУ БИЗОНА. Физик: — Я тоже. Но отражение в чайнике видно… Кот: — Тише, ты палишься! Борис наклонился к Олесе: — Ну что? — Его голос — почти рык. — Нравится? Она прошептала: — Я сейчас… умру… — Не надо, — он провёл пальцами по её подбородку. — Мне ещё надо поехать на тренировку. И ты обещала быть рядом. Она чуть не растаяла. Он добавил, хищно улыбнувшись: — А я хочу, чтоб ты видела, какой след оставила. И тут Мура не выдержала: — МОЖЕТЕ УЖЕ НАДЕТЬ ФОРМУ? МЫ ТУТ ТРЕТЬИ ЛИШНИЕ! Кот: — Тебя смущает голый капитан? Мура: — МЕНЯ СМУЩАЮТ ДВА ГОЛЫХ КАПИТАНА, ЕСЛИ ТАК ПОЙДЁТ ДАЛЬШЕ! Физик: — И меня… но я учёный. Я всё равно буду смотреть. Олеся взвыла: — БОРЯ!!! ОДЕНЬСЯ!!! Он пожал плечами: — Хорошо-хорошо… И наклонился к ней: — Но ты сама начала. Она уткнулась лбом в его плечо: — Ненавижу… — Любишь, — поправил он. И взял камуфляж. Но перед тем как натянуть, он тихо сказал ей на ухо: — Ума… если я из-за тебя сорвусь сейчас… виновата будет форма. Она тихо простонала. А Смерчи дружно: — ОХ, НАЧИНАЕТСЯ…       Комната отдыхa снова стала слишком маленькой для всех. Борис уже натягивал камуфляж — медленно, с той самой наглой ленцой, которая делает хуже. Олеся стояла напротив, сжимала свою форму так, будто держала щит. И вот тут случилось непоправимое. Он посмотрел на неё правильно. Долго, внимательно, как на добычу. Она попыталась поднять камуфляжную куртку, чтобы прикрыться, но ткань соскользнула с руки и упала на пол. Она тихо: — Твою… Он: — Поднять? — НЕ ТРОГАЙ! — почти сорвалась она. Но было поздно. Борис уже подошёл. Сделал это… медленно. Тишина стала слишком плотной. Он наклонился, поднял куртку. И в тот момент, когда разогнулся — оказался слишком близко. Слишком. Он протянул ей куртку, но не отпустил сразу. — Держи, — сказал он.       Она взяла край ткани. Он держал другой. Оба тянули, но никто не отпускал. И взгляды встретились. Вот тут-то всё и рухнуло. Его голос стал тем низким, звериным, от которого у неё колени слабели: — Надень. Она сглотнула: — Отойди. — Не могу. Слишком красиво стоишь. Кот поперхнулся кофе. Мура уронила пластиковую крышку от стакана. Физик вытаращил глаза. И все трое одновременно поняли: ещё 10 секунд — и начнётся то, что не должно происходить при свидетелях. Ионов резко встал: — Пошли. Пошли-пошли-пошли. Мурашова: — Я уже ушла, ты чего орёшь?! Мыцик сжал папку под мышкой: — Я не готов к подобным зрелищам. Это нарушает протокол наблюдения. Кот, заводя обоих к двери: — Протокол у нас один: «Спасайся, кто может». Мура, уже у двери: — Они сейчас переоденутся так, что я потом психотерапевта вызову. Физик: — Или акушера. Кхм. Олеся, красная как аварийный фонарь: — ВЫ ЧТО НЕСЁТЕ?!! Кот открыл дверь и уже выходя, бросил: — Выживайте сами. Не благодарите.       Дверь закрылась за ними так быстро, как будто за ними гонится стая волков. Комната опустела. Тишина стала другой — густой, опасной. Борис стоял перед ней. Близко. Слишком. Она попыталась вдохнуть — получилось с третьего раза. Он смотрел прямо в неё. Хищно. Глубоко. С воспоминаниями, которые уже начали складываться в цельную картину. — Ума, — выдохнул он. — Надень форму…— голос сорвался на хрип. — …пока я не передумал. Она едва выдохнула: — Не подходи ближе… Он шагнул ближе. — Ты сама просишь. — Я НЕ ПРОШУ!! Он наклонился к её уху: — А звучит так, будто да. Она сжала кулаки: — Боря…       Он коснулся её талии — кончиками пальцев, мягко, но так, что воздух в комнате нагрелся. — Ума… Его голос стал тише, глубже: — Если ты сейчас снимёшь майку, я… не поеду на тренировку. Она задохнулась. — Я… не собиралась её снимать! Он улыбнулся — опасно, сладко, убийственно: — А я — собирался. Она отшатнулась: — Всё! Хватит! НА ОДНУ МЕНЯ такая концентрация Бизона слишком сильная!! Он рассмеялся: — Значит, переодеваемся. Она прижала форму к груди: — Без лишних движений!!! Он хмыкнул: — Не обещаю.       И шагнул к ней снова. Тёмный взгляд. Сорванное дыхание. Её тонкая майка. Его голые плечи под футболкой. Они стояли так близко, что пакет в её руках дрожал. Борис прошептал: — Ума… хочешь, помогу одеться? Она едва не упала: — НЕТ! Он наклонился ближе: — А раздеться? — БОРЯ Я УМОЛЯЮ!!!       Дверь снова тихо приоткрылась. В щёлку показалась голова Кота: — Мы тут… эээ… забыли сахар. Вы уже закончили? Или нам пару часов подождать? Олеся взвыла: — ВЫХОДИ, СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА!!! Кот закрыл дверь, не дожидаясь повторения. Боря тихо рассмеялся: — Ладно. Давай, и правда собираться надо. Он отступил ровно на шаг. Только один. Но этого было достаточно, чтобы она смогла впервые вдохнуть полной грудью. — Вот, — сказал он мягко. — Теперь — можешь переодеваться. Она выдохнула, прижала камуфляж к груди: — А ты — отворачивайся. Он поднял руки: — Хорошо-хорошо.       Развернулся. Но перед тем, как отвернуться полностью, бросил ей через плечо взгляд — такой, что она уронила пуговицу. И тихо добавил: — Только предупреждаю. Если услышу, как ты стонешь, пытаясь влезть в эти штаны… я сорвусь. Она уронила вторую пуговицу. Дальше — будет только хуже. Борис стоял у окна, повернувшись к Олесе спиной. Руки в карманах камуфляжных штанов, плечи расслаблены… но это была та самая обманчивая расслабленность, которую она уже знала: он сдерживается. Она застыла в центре комнаты, прижимая форму к груди. — Ну? — спросил он ровно. — Я отвернулся. — Слишком мало, — пробормотала она. — Ума, я повернулся на девяносто градусов. Больше не получится. Шея не резиновая. Она выдохнула раздражённо: — Ты можешь хотя бы не слушать?! — Не могу. Уши без встроенного режима «выключить Уму». Она закрыла лицо руками: — Господи, дай мне сил… — Не дам, — откликнулся он. — Хочу посмотреть, как выкрутишься. Она зашипела: — Садист. — Ты сама просила честность, — напомнил он.       Она фыркнула и начала… процесс. Сняла камуфляжные штаны с плеча. Разложила. Попробовала вдохнуть спокойно. Но стоило ей поднять руки, чтобы стянуть футболку — ткань натянулась. Открылась полоска кожи на талии. Она замерла. Он — тоже. Никто не шевелился. Только воздух стал тяжёлым. Она осторожно сказала: — Ты… можешь хотя бы смотреть в стену? — Смотрю. — Точно? — На сто процентов. Она чуть расслабилась. Подняла ткань ещё выше. И тут — он тихо выдохнул. Очень тихо. Но она услышала. Олеся резко замерла: — ТЫ СМОТРИШЬ! — Я НЕ СМОТРЮ! — мгновенно отозвался он. Слишком быстро. — ТЫ СМОТРЕЛ!! ДВА СЕКУНДЫ НАЗАД!!! — Это был… — Он кашлянул. — Нечаянный поворот головы. — С ВЕНТИЛЯТОРОМ НА ЛБУ, ДА?! Он, уже честно, смехом в голосе: — Ума, пожалуйста. Просто… одевайся. — Я НЕ МОГУ, КОГДА ТЫ ТАК ДЫШИШЬ!!! Он хрипло засмеялся: — А как мне дышать — инструкцию дай.       Олеся бросила футболку в его сторону — она ударила его в спину, соскользнула по лопатке и упала на пол. Он медленно поднял её — и пальцами провёл вдоль ткани так, что у неё побежали мурашки по всему телу. Он сказал: — А ты пахнешь мной. Она захрипела: — Это футболка пахнет тобой! — Ты в ней спала. Она задышала быстро — слишком быстро. Он положил футболку на стол и отступил на шаг назад: — Всё. Переодевайся. Обещаю: не смотрю, не слушаю, не дышу. Могу даже умереть. — Иди к чёрту. — Уже был. Вернулся ради тебя. Она подавилась воздухом: — Прекрати так говорить. — Не могу.       Она кивнула себе, вытерла ладони о форму и наконец начала одеваться. И, о чудо, всё шло нормально… Пока она не попыталась натянуть камуфляжные штаны. Потому что штаны зацепились за пятку. Она попыталась балансировать. Покачнулась. Зашипела: — Твою мать… ну давай же… И когда она потеряла равновесие, он услышал. — ах… Он мгновенно развернулся: — Ты в порядке? Но развернулся ОЧЕНЬ быстро. И увидел гораздо больше, чем должен был: Она — в камуфляжных штанах, майка — наполовину снята, волосы растрёпаны, щеки горят, глаза бешеные. Она застыла. Он — тоже. В его взгляде вспыхнул инстинкт, который он ещё утром пытался скрыть. — Я… — он хрипло сглотнул. — …не должен был поворачиваться. Она тихо: — Поздно.       Молчание было настолько плотным, что если бы кто-то вошёл —сразу развернулся бы и ушёл жить в другой город. Борис сделал шаг к ней. Бесшумно. Не отрывая взгляда. Она сделала шаг назад. Упёрлась в стену. Он остановился в сантиметре от неё. Поднял её руки, помог стянуть майку до конца — медленно, нежно, словно на войне держал раненую. Она дрожала. Он — тоже. — Ты… — прошептала она. — Ты же должен был отвернуться… Он коснулся её щеки: — Мне нельзя было. Потому что я вспомнил. Она замерла: — Что? Он провёл пальцами по её талии там, где кожа обнажилась от приподнятой майки. — Как ты выглядела, когда впервые пыталась переодеться у нас в комнате отдыха. — его голос стал тёплым и опасным одновременно. — Точно так же. Смущённая. Злая. Красная. И прекрасная до безумия. Она задышала глубже: — Ты… серьёзно…? Он улыбнулся уголком губ: — Не просто вспоминаю. Я вижу это так же чётко, как сейчас. Она дрогнула. Он приблизился. Опустил руки на её талию. Прислонил лоб к её лбу. — Ума… если я продолжу… я тебя сейчас не отпущу. Она едва слышно: — А ты… хоть раз… хотел отпустить? Он выдохнул. — Ни разу.       И тут… щёлк. Дверь распахнулась. Батя стоял на пороге с планшетом: — Вы чего так долго — нам выезжать… Остановился. Моргнул. Вздохнул. — Всё, я понял. Развернулся: — Не мешаем, пусть сами…переодеваются. Закрыл дверь. Олеся тихо: — Я хочу умереть. Борис тихо рассмеялся: — Не надо. Он помог ей натянуть камуфляжную куртку. Аккуратно, трогательно, слишком нежно. — Мне ещё нужна ты в строю. Она подняла глаза: — И что теперь…? Он поправил ей воротник камуфляжа: — Теперь ты выглядишь как моя напарница. Её сердце дрогнуло. Он добавил: — А я — как человек, который… вспомнил гораздо больше, чем должен был. Она тихо: — И ты всё равно поедешь? Он кивнул: — Да. Потому что служба. Её плечи чуть опустились. Он коснулся её подбородка: — Но вернусь — к тебе. Она дрогнула. Улыбнулась так, что даже стенам стало теплей. — Тогда иди, капитан. Он наклонился к её лбу, поцеловал едва-едва: — Да, моя Ума. И пошёл к двери. Она смотрела ему вслед — уже понимая: его память возвращается. Каждым словом. Каждым взглядом. Каждым прикосновением.