Глава 5.

      А, так вот что это за чувство в груди. Сердце бьётся.       Тепло живого тела, чужое дыхание на волосах, руки, обнимающие бережно, будто боясь разбить то хрупкое, что осталось.       Как-то неожиданно плакать захотелось. Но мертвые не плачут, у них не бьётся сердце и душа не разрывается на части от такого простого жеста, как объятие. Сколько она не чувствовала этого? Десять, пятьдесят, сто лет? Существование, которое нельзя назвать жизнью полноценной, отправило разум и воспоминания, всё всегда смешивалось в кашу, как сейчас.       Надо вырваться и уйти, но руки не слушаются. Не слушаются силы, Матерь не отзывается. Паника подкатывает к глотке, а Анна понимает, насколько она бессильна против него, его проницательности и настойчивости. Она бессильна против его объятий, против этих дурацких проглаживаний по волосам. Бессильна против памяти, которая подкидывает образы прошлого, когда мир был размером с подворотню или выгребную яму, а единственными желаниями было найти еду и получить то, что получают дети с живыми родителями.       Неприятный ком оказывается слезами, но они не скатываются с темных ресниц, просто оседают в горле, мешая полноценно дышать.       Хочется вырваться и показать, какого монстра он обнимает. Показать, как быстро она может убить, стереть в пыль так, чтобы не осталлсь ни следа. Как она может растоптать душу, отправить ее во тьму, в удушающе холодные объятия Богини Смерти.       Но разум подводит. Он воспроизводит картины относительно спокойной юности, когда нужда в еде и крыше над головой отпала, а взамен на блага нужно было просто чтить Бога и любить его. Тогда жить было проще. Тогда всё было проще.       Силы всё-таки находятся. Хватит, почувствовала мгновение нормальности и хватит. Иначе привыкнет и больше никогда не отпустит, унесет с собой в бездну.       Анна с трудом выпутывается из мужских рук, но ее хватают за запястья и от этого становится ещё больнее, что-то ножом режет в груди.       — Анна, — эти чёртовы синие глаза. Эти узоры на лице, которые были с ним всегда. Ксоны какую-то необычную краску используют, чтобы ничего не стиралось даже после купания в крови врагов. Удивительный народ.       Девушка поджимает губы, резко вырывает руки из чужих ладоней и отходит на шаг. Ветки, собранные для костра, ломаются под ногами. Она остервенело вцепляется пальцами в цепочку с оберегом от Матери и рвет звенья, сбрасывая украшение на влажную траву.       Анна низко опускает голову, запускает пальцы в волосы и тянет, чтобы ощутить боль. Но не чувствует. А вот объятия Рунборы до сих пор согревают, словно он вдохнул в ее жизнь, утраченную множество лет назад.       — Не трогай меня, — почти взмаливается девушка, а Воля Божья замирает на месте, понимая, что лучше повиноваться. — И забудь, прошу, забудь...       — Анна, — успокаивающе говорит мужчина, делает шаг вперёд, но она отходит, упирается спиной в ствол дуба и не поднимает голову. — Я не помню тебя, не помню, что было до получения креста. Но ты помнишь.       — Это мое проклятие, — девушка проводит ладонями по лицу. — Они знали, что так будет, они знали, на что идут, но не остановились...       Рунбора вздрагивает. Она говорит о конкретных людях. Не о церкви, не о тех, кто отдал приказ Ордену.       — Так вот, почему ты не упокоилась...       Анна старается взять себя в руки, открывает лицо и пустым взглядом смотрит на него.       — Я всё равно это сделаю.       — Мне придётся тебя остановить. Всем Крестоносцам придется выступить против тебя.       Девушка усмехается, но в этом нет никакого веселья, как было до этого. Ее улыбка кривая, широкая, а в ее глазах теперь можно утонуть и никогда не найти свет.       — Но это не выход, — продолжает Воля Божья. — Пусть месть и держит тебя здесь, но она никогда не была правильной дорогой.       — Твое счастье, что ты ничего не помнишь, — Анна откидывает голову назад, редкие капли дождя попадают на ее лицо. — Ты не помнишь, насколько горяч клинок, когда он рассекает кожу и как она плавится под золотой кровью. А я помню. В деталях, в мельчайших подробностях.       — Анна, у старших достаточно сил, чтобы убить бессмертного.       — И что? — девушка резко опускает голову, чтобы снова встретиться с ним взглядом. — Переживаешь за новообретенную сестру?       — Я волнуюсь за Рыцаря Смерти, который не забыл, что может улыбаться.       Анна выгибает бровь, а потом давится смехом, который выходит хриплым и каким-то самоуничтожительным.       — Забыл, чему братья учили? Нельзя сочувствовать погани.       — Я многое делаю им наперекор, — пожимает плечами Рунбора. — Но, Анна, одумайся.       Девушка лишь качает головой и отходит от дерева, намеренно медленно проводя ладонью по коре. От ее пальцев остаётся темный след, а дуб трещит, словно в предсмертной агонии.       — Тебе ещё долго жить, Воля Божья, — говорит Анна, трава под ее сапогами высыхает и рассыпается пылью. — Не путайся с нежитью и будет тебе счастье.       Девушка улыбается, на этот раз спокойнее и поднимает руку, призывая в ладонь черную маску.       — Уходишь? — с досадой в голосе спрашивает Рунбора, но не пытается остановить.       — Спасибо за приятную компанию, Рыцарь Высшего, но пока наши пути разойдутся. Я настоятельно рекомендую тебе хранить нашу встречу в тайне. Воин Божий уж точно не оценит.       Анна подмигивает и взмахивает рукой с маской, растворяясь в черной дымке. Огонь перестает греть так, как согревал своим огнем двоих. Воля Божья выдыхает, снова упуская что-то важное для себя.

***

      — Ты задумчивый, брат.       Голос Жельфа прерывает поток размышлений. Воля Божья лишь пожимает плечами и убирает руку с холки идущего рядом с ним Потапыча. Тот фырчит, толкает Рыцаря в бок, а Рунбора улыбается. Долгожданная встреча отвлекает от мыслей и он благодарен.       — Всё в порядке, — заверяет Воля Божья. — Погани много развелось.       — Вот уж точно. И, чудо эдакое, не убить просто так. Живучие, — кивает Сила Божья, останавливаясь с скидывая с плеча увесистый молот с длинной рукоятью. — Будто и не Высшим созданы.       — Тоже так думаю, — Рунбора складывает руки на груди, поднимая голову к серому небу. Дождь успокоился, стало будто теплее. — Интересно, сколько ждать придётся.       — Раз братец снарядил сошек, то недолго, — улыбается Жельф.       — Да уж... Полезная у Эннона способность, — подтверждает Воля Божья. — Удивлен, что Лоргон смог его научить.       — Ну, старшой, конечно, воспитатель не одаренный, но силе он хорошо учит, хотя и не с первого раза.       — Тише ты, вдруг услышит.       Жельф улыбается шире, а Рунборе становится легче. Приятно было воссоединиться, посмеяться вместе, вот так пройтись. Словно вернулся во времена, когда Орден был единым.       Заговоренный кулон холодит кожу на груди и появляется желание спросить: может, она тоже этого хотела?

***

      Собственные слова вспоминаются довольно скоро.       Рыцарь Смерти, который не забыл, что может улыбаться.       Жаль, что это не про брата. Он может быть жестоким, вспыльчивым и грозным, но он остается братом. И от того больнее смотреть на его кровь, слышать его кашель и едкие слова. Саможертвование, подкреплённое только его уверенностью. Рунбора часто его не понимает, но остаётся рядом, обнажает мечи по его приказу. Потому что они едины, все Рыцари, оруженосцы и истинные последователи.       Самопожертвование, подкреплённое только собственной уверенностью. Рунбора снова его не понимает. Просто выполняет приказ. Ладонь касается холодной колонны и снова мысли обращаются к тому, кого стоило бы забыть. Ее прикосновение — смерть, а его... Разница небольшая.       Брат вернётся, хотя с каждым разом ему становится всё сложнее сделать это. Он вернётся и на время всё снова станет нормальным. Хотя бы на время, которого у них много, но у мира — нет.

***

      — А зачем? Всем же очевидно, что лучшего скульптора на всем белом свете не сыскать.       Голос Лоргона мягкий, Рунбора не слышит насмешки. Неужели действительно признал?       Дерево в руке лёгкое, нож будто сам скользит по нему, вытачивая знакомый образ. Это помогало успокоиться, подумать, расставить всё по своим местам.       — Да ну? Ты знаешь мои работы? — удивление в голосе скрыть трудно.       Скульптор... Может, что-то новое сделать? Цветы например. Фиалку может. А потом раскрасить и украшение для какой-нибудь дамы сделать, да отдать кому-нибудь. Или не отдавать и себе оставить.       — Конечно. Все, — Воин Божий усмехается, надменно так, уверенно, а Рунборе не удается сдержать улыбку. Поворачивает голову и видит глаза брата. Черные, как смоль.       Следующей работой точно будет фиалка.       — Вот как... Ну, саркофаг в церкви ты, видимо, не признал.       Наблюдать за смущением старшого было весело. Трудно увидеть его заикающимся, прям редкое зрелище.       — И долго ты этой ерес... Искусством заниматься будешь?       Рунбора не отвечает сразу, лишь срезает небольшой слой древесины с идола.       — Ты знаешь Анну?       Воля Божья уверен, что сейчас у Лоргона брови на лоб вылезли от такого вопроса.       — Смотря, какую именно. Я много девушек знаю.       — Сестра твоя... По несчастью.       Холод, ударивший в спину, сложно с чем-то спутать. Эти мурашки и вселяющее в сердце ужас неодобрительное молчание. Возможно, глаза Воина Божьего стали ещё темнее.       — А то-то я думаю, почему от тебя смертью несёт.       Холодная рука опускается на плечо и Воля Божья вздрагивает. Прикосновение какое же обжигающее, как и у Анны. Пальцы сжимают до хруста и Рунбора шипит от боли. Так вот почему она сказала, чтобы он сохранил их встречу в тайне. Но сказанное вернуть нельзя.       — Какого хуя? — Лоргон резко опускает пальцы на его щеки и поворачивает голову брата к себе. У Воина Божьего потемнели волосы, знакомое пальто малинового цвета стало чёрным. Он внимательно взглядывается в глаза, в потом тяжело выдыхает, отпускает и складывает руки на груди, успокаиваясь. — Хорошо, что не запятнала.       — Я отмолился, — Рунбора поднимается на ноги, не поворачиваясь к брату. — По ее совету.       — А мог бы включить мозги, которые, похоже, тебе отбили, и самостоятельно догадаться, — Лоргон качает головой. — Выпороть бы тебя, да, боюсь, не дашься.       — А ты догадливый, — усмехается Воля Божья.       — Язык бы прикусил... Зачем ты вообще спросил?       — Хотел узнать, как с ней связаться.       Воин Божий сжимает кулаки, внутри горя от негодования. Терпение. Терпение. Терпение.       — Никак, только если через каргу. Но я не...       — Ясно, — кивает Рунбора. — Я не и собирался тебя просить. Да и сам не полезу.       Лоргон вздыхает как-то облегчённо. Хорошо, что не пришлось отговаривать, иначе простыми угрозами не обошлось бы.       — Извини, — говорит Воля Божья, а старший просто кивает. — Что дальше?

***

      Солнце... Рановато оно показалось, в предыдущие сезоны дожди шли долго, небо было затянуто тучами постоянно.       — Хм... Неужели Капитан решил проработать свои обиды?       Капюшон черной накидки надёжно прикрывает лицо. Вокруг раздаются восторженные голоса крестьян, которые смотря в чистое небо, восхищаясь красотой яркого солнца. Жаль, что оно уже не так греет, но это уже Капитану было бы не под силу.       Небольшая деревня кипит жизнью, дети радостно бегают, впитывая в себя тепло, спотыкаются, падают, помогают друг другу. Взрослые улыбаются, счастливо воркуют между собой о приятной погоде. Продавцы снимают ткани со своих прилавков, возобновляя продажу после сезона дождей.       Обходить толпу не просто, приходится маневрировать между людьми, чтобы никого не задеть. Да уж, можно было и не выкидывать оберег, но эмоции... Это уже не в ее власти.       Раздается мужской крик. Нет, не отчаянный. Это не просьба о помощи, а словно предупреждение. Всё сразу же настораживается, перешептываются между собой и стремительно покидают улицы. Зовут детей по домам, что-то им говорят. Непоседы с первого раза не слушают, но профилактический подзатыльник помогает им понять, что дело серьезное.       — Вестники Чумы!       А, теперь стало понятнее. Натянуть капюшон получше и спрятаться в тени между домами.       — Все дороги, обычно, ведут в Рим, — усмехается Анна, складывая руки на груди. — А у нас, похоже, в Посики.