Глава II | Знакомство с Мистером Малфоем

Гонки были самым настоящим афродизиаком для Драко Малфоя, пьянящим коктейлем из адреналина и скорости, который пробуждал в нём первобытную страсть. Эта одержимость не возникла из ниоткуда – он жил на грани всю сознательную жизнь. В Хогвартсе эту жажду утолял квиддич, где он летал над полем, словно хищная птица в поисках добычи. В тёмные годы войны ему досталась роль шпиона при Волан-де-Морте, где каждое слово и действие были ставкой в игре на выживание. После падения Тёмного Лорда, когда мир вокруг заново учился дышать, его страстью стали суперкары. Летом тысяча девятьсот девяносто девятого года они с Блейзом исколесили на Porsche 911 Позитано и Портофино. Та спонтанная поездка превратилась в одержимость. После окончания войны на Драко обрушилась лавина отборного дерьма. Каждая газетная статья, каждое перешёптывание за спиной, каждое брошенное в спину обвинение – всё это было частью «забавной» игры под названием «Кто добьёт Малфоя быстрее?» Из года в год его клеймили трусом, слабаком, предателем, убожеством... Список оскорблений казался бесконечным. Но сам Драко не считал себя таковым. Не после пережитого. Ведь каждый день, каждую минуту, проведённую рядом с Волан-де-Мортом, Малфой-младший сражался с самим собой, с чудовищной, гнетущей атмосферой родного дома. Он рвал на себе волосы, доводил себя до изнеможения тренировками по окклюменции, стоически переносил эксперименты с новыми заклинаниями, которыми Пожиратели Смерти испытывали свою жестокость. Он просто не мог позволить себе расслабиться ни на секунду, иначе бы вместо облегчённого вздоха после победы он нашёл бы вечный покой в родовом склепе. Драко Малфой рано понял, что отец его не спасёт, а скорее утопит, если того потребует ситуация. Люциус Малфой оказался настоящим трусом, и это стало очевидным – красным флагом, сигнализирующим о его слабости перед волшебником, троекратно превосходящим его по силе. Был ли он плохим отцом? Да, безусловно. Винил ли Драко его после войны? Нет. Ему было жаль отца. Ему было до боли грустно за мать, чьи родители ещё в её отрочестве, в эпоху других взглядов, решили, что она станет игрушкой и уйдёт в «рабство» к Малфоям. Но это были родители. Взрослые люди, ответственные за свой выбор, за свою жизнь. Драко, повзрослев, не собирался винить их, потому что у всех действий есть причины, а Люциус и Нарцисса – лишь иллюстрация того, что «правильные» семьи – не гарантия хороших родителей. Выбор исчезнуть в маггловском мире был осознанным, продиктованным жаждой свободы. Ему не хотелось никому ничего доказывать, обжигаться о чьи-то предрассудки или погрязнуть в прошлом. Ему просто захотелось вдохнуть полной грудью. Жажда перемен была общей с Блейзом. Максимальная скорость и дикое желание наконец-то вырваться из оков жизненных потрясений привели их к первому несанкционированному заезду в двухтысячном году. Кто же знал, что на такие мероприятия заглядывают скауты из молодых гоночных команд, выискивая таланты? Гонки – спорт жестокий в своей финансовой требовательности, но путь в команду мечты открыт не только для тех, кто купается в золоте и демонстрирует безупречную статистику. Горящие глаза и потенциал ценятся не меньше, и таких пилотов чаще всего встречают на ночных улицах. Драко с Блейзом сочетали в себе всё возможное. Вместе. И по отдельности. Их дебют был ошеломительным. Они не ехали – они парили над асфальтом, зажигая в сердцах зрителей пламя безудержного восторга. Они идеально чувствовали трассу, возможности друг друга и в едином порыве пересекли финишную черту, оставив позади опытных соперников. Друзей заметил Андре Лотт – статный немец с идеальным английским. Он предложил участие в кольцевых гонках его команды. Лотт Моторс – так называлась конюшня Андре, и хотя до Формулы-1 ей было очень далеко, амбиции у немца били ключом. Он разглядел в Малфое и Забини не только талант, но и тот самый «ген скорости», который невозможно купить ни за какие деньги. Следующие несколько лет они посвятили неустанной работе над собой, оттачивая мастерство в различных гоночных сериях. Благодаря Формуле-3000 друзья стали узнаваемыми. Драко оказался прирождённым пилотом – хладнокровным, расчётливым, невероятно быстрым и, что немаловажно, способным принимать молниеносные решения в самых экстремальных ситуациях. Блейз же был более импульсивным и агрессивным на трассе, готовым идти на риск там, где другие отступали. Их дуэт стал настоящей грозой для соперников, сокрушительной силой, с которой приходилось считаться. В две тысячи пятом году Лотт Моторс добилась впечатляющих результатов в GP2, что привлекло внимание новых спонсоров. Андре удалось заключить выгодный контракт с крупной технологической компанией, что позволило ему инвестировать значительные средства в разработку нового болида и расширить штат инженеров. Мечта о Формуле-1 становилась всё реальнее. В две тысячи шестом году команда подала заявку на участие в чемпионате Формулы-1. Долгие месяцы изнурительных переговоров, аудита и строжайших проверок FIA... Но мечта разбилась о бюрократические рифы. Для Андре это стало сокрушительным ударом. Он начал топить горе в алкоголе, часто уходил в запои и переставал выходить на связь с командой. Любых сотрудников, которые пытались его спасти, вывести из этого состояния апатии, он увольнял без малейших колебаний. Команда, лишённая лидера и единого направления, начала медленно, но верно разваливаться на части. Драко и Блейз до последнего надеялись на возвращение былого руководства, но исход был предрешён. В критический момент на их пороге появился Алессандро – как спасательный круг. Он предложил им перейти в «Феррари», команду-легенду, где они смогут раскрыть свой потенциал и завоевать трофеи, о которых мечтали. Такое предложение выпадает раз в жизни, поэтому друзья не раздумывали ни секунды. Ни Драко, ни Блейз не выступали под своими подлинными именами. Команда знала, кто скрывается под личиной гонщиков, но на трассе Драко становился Дереком Смитом, а Блейз преображался в Маттео Руссо. Этот выбор был обусловлен не только соображениями безопасности, но и желанием начать с чистого листа. Они не планировали возвращаться в магический мир, а стремились отгородиться от своего прошлого, сосредоточиться на настоящем и завоевать будущее в мире скорости и адреналина.

***

Двухэтажный дом в Маранелло идеально подходил для холостяка, который по-настоящему ценил уединение и продуманный комфорт. Просторная спальня – его личное укрытие, куда не добирались ни тревоги, ни штормы внешнего мира; внушительная библиотека, где запах старой бумаги смешивался с ароматом свежего дерева; гостиная, украшенная лучшими полотнами Айвазовского и Моне. Собственный тренажёрный зал, бассейн под открытым небом, теннисный корт, идеально ухоженный розарий – последний исключительно в дань уважения матери. Драко не мог похвастаться теплотой в отношениях с семьёй, но память... она требовала места, куда можно сложить нерастраченную нежность. Драко зарабатывал сам, и именно этим фактом гордился больше всего. Перед тем как окончательно покинуть привычный магический мир, он снял все накопления – каждую отложенную с детства монету. Ни гроша не взял из отдельного семейного хранилища Малфоев. Своё – значит своё. Будучи десятилетним ребёнком, он уже откладывал выделенные на неделю галлеоны, мечтая однажды позволить себе нечто грандиозное. Грандиозное желание так и не появилось, и это, как ни странно, сыграло ему на руку. Конвертировав магические деньги в доллары и евро, он мог позволить себе многое – в том числе недвижимость. Удачей было то, что Блейз владел пятью поместьями в Италии: первое время Драко жил у друга и приумножал накопления инвестициями. Он не был дураком – фондовый рынок изучил в рекордные сроки, как очередную дисциплину в Хогвартсе, которую нельзя завалить. Позже появился пусть небольшой, но стабильный доход от гонок. Отец так и не сумел разглядеть истинную глубину его решений. Люциус слишком долго откладывал момент, когда стоило бы перекрыть доступ к семейным средствам, и когда наконец попытался поставить сына перед выбором, было уже поздно. Драко к тому времени утратил чувствительность к отцовскому диктаторству – это больше не имело для него веса. Он научился брать ответственность и не притрагиваться к деньгам, к которым был приучен с детства. На чёрный день у него оставалось хранилище Блэков – наследство матери, более тёплое по смыслу и не отягощённое условиями. Малфоевское же он сознательно решил не принимать. Единственное, что он был бы готов оставить от отца... это дом. Как бы там ни было, в Мэноре он вырос, видел светлые моменты. Формировался как человек. – Ты дома?! – громкий клич Блейза заставил Драко вздрогнуть. Он раздражённо выдохнул. Привычка друга появляться без предупреждения начинала утомлять. – Сейчас спущусь, – крикнул он в ответ и аккуратно отложил книгу на туалетный столик – ту самую книгу, которую он начал читать, прежде чем нырнул в собственные мысли. Новый дом казался несравнимо уютнее и теплее Малфой Мэнорa. Современнее, честнее, что ли. Он стоил целое состояние, но ни дня Драко об этом не жалел. Даже если карьера заставит его покинуть Италию, этот дом останется первым по-настоящему своим. Скитания по съёмным квартирам, а также поместьям Блейза выжигали в нём представление о собственном гнезде, и именно это стало одним из главных стимулов наконец где-то обосноваться. Он ни разу не пожалел, что доверил ремонт Дафне. Подруга словно прочла его мысли: тёмные благородные тона, минимум бесполезного декора, много зелени по участку, шикарные полотна на стенах. Никакой лишней помпезности – только вкус, глубина и тишина. Разве не рай? Спускаясь на первый этаж, Драко уже заранее чувствовал, какую картину увидит. И, конечно, предчувствие его не подвело: Блейз стоял посреди гостиной так, будто это был его собственный дом, с бутылкой в руке. Если точнее – с той самой бутылкой редчайшего голландского виски, которую они позволяли себе открывать примерно раз в пятилетку. – Ты решил уйти в запой прямо перед интенсивными тренировками? – раздражённо заметил Драко. Тон получился почти наставническим – тем самым, который он обычно оставлял для девушек. Но друзья у него тоже не были обделены подобной саркастической опекой. – О, началось, – усмехнулся Забини с показной наглостью, покачивая бутылку. – Я понимаю твоё фанатичное погружение в маггловскую жизнь, но это же не повод отказываться от хорошего алкоголя. У меня, – он подмигнул, – с собой антипохмельное. А новость, которую я принёс, ты трезвым не переваришь. – Новость? – Драко удивлённо вскинул бровь и неспешно прошёл к дивану, попутно призвав два рокса и плато, доверху заполненное фруктами. Малфой не привык прибегать к магии без надобности, но рядом с другом мог позволить себе ослабить контроль. – Да, новость... – Блейз выдержал драматичную паузу, но затем просто махнул рукой. – Ладно, потом. Начнём с хорошего. Как съездил к родителям? Как Нарцисса? – Это ты называешь хорошее? – Драко медленно разлил огневиски, устало выдохнул и посмотрел на пламя в камине. – Попробуй угадать. – Паршиво? – без тени сомнений спросил Блейз. Они одновременно сделали первый глоток. Молчание, наступившее после, было не тяжёлым – наоборот, комфортным, привычным. Тишина, которую могли разделить только те, кто пережил вместе слишком много: недопонимания, предательства, потери, войну, ошибки и перерождения. – Иногда я тебе завидую, Блейз, – признал Драко, прикрыв глаза. – У тебя хотя бы один нормальный родитель. А мои... даже приличного слова не подберу. – Моя мать любит тебя как родного, если ты вдруг забыл, – фыркнул Забини. – Ценю это, правда, – на лице Драко появилась почти мальчишеская тёплая улыбка. Мартина Забини была той женщиной, что могла убить за своих. В прямом смысле. – А Люциус... стал только хуже. – Всё настолько плохо? – Ну, как сказать, – Драко почесал затылок, и улыбка исчезла. – Он снова твердил, что мои увлечения – бред. Нарцисса ему поддакивала... Она будто превратилась в собственную тень. Я долго не выдержал. Сказал, что теперь общаемся только редкими письмами. С меня хватит этих семейных спектаклей. – Ты уверен? – голос Блейза стал мягче. – Абсолютно. И это для меня лучшее решение. Я пытался наладить отношения сотни раз, несмотря ни на что, но они не сделали ни шага навстречу. – Ладно. Принято. Больше не обсуждаем, – коротко кивнул Блейз. Когда бутылка опустела ровно наполовину, Забини наконец решился задать вопрос, который держал в себе: – Ты давно с Дафной общался? – Думал, не спросишь, – Драко криво усмехнулся и сделал крупный глоток. – Пару дней назад разговаривали. Она сейчас во Франции. – Не собирается сюда? – голос Забини дрогнул так легко, что это было почти болезненно предсказуемо. – Нет. – Она... одна? – Блейз, – Драко устало сжал переносицу. Эта тема была будто заноза в сердце друга – слишком глубоко, слишком давно. – Просто спроси прямо. – Она одинока? – почти шёпотом. – У неё есть жених. Мне жаль. – Жених... – голос мулата надломился, и Драко почувствовал, как внутри друга рушится маленький мир, который тот ещё надеялся собрать. – Ты же знал, что так будет. – Знал, но... – Но? – До последнего надеялся, что мы... – Блейз замолчал, не находя слов. – Что вы? – жёстко переспросил Драко. Но иначе было никак. – Вы трахались в школе, потом пытались встречаться, но ругались чаще, чем дышали. После расставания продолжали только удовлетворять друг друга. Потому что иначе у вас всё взрывалось. Это ненормально. Глаза Блейза вспыхнули злостью. – Что ты вообще знаешь о нормальности?! – В отношениях? – Драко хмыкнул. – Почти ничего. Правда была простой: женщины давно перестали занимать важное место в его жизни. Гонки вытеснили всё. Скорость стала его религией, трасса – любовницей, риск – домом. Большинство женщин, которых Драко встречал, казались ему до смешного предсказуемыми. Их интерес был поверхностным, ожидаемым, будто прописанным заранее. Скука накатывала уже в первые минуты общения. Секс без чувств ничего не значил – был лишь способом выпустить напряжение, на время отключить мысли. Обычная механика. А настоящая эмоциональная близость возникала настолько редко, что порой казалась мифом, выдумкой для тех, кому нужно чем-то заполнить пустоту. Были лишь две женщины, которые смогли пробудить в нём отголоски чего-то настоящего. Но обе в итоге проиграли одной и той же сопернице – трассе. Никто не выдерживал быть на втором месте после одержимости, граничащей с зависимостью. – Я твой друг, Блейз, – тихо продолжил Драко. – И хочу, чтобы ты был счастлив. Дафна идёт дальше. И тебе пора. Ты заслуживаешь кого-то, кто не будет рвать тебя на куски. – Легко говорить... – Чёрт, знаю, что это непросто, но ты справишься, Забини. Ты же у нас кремень. Просто верь себе, ладно? – он хлопнул друга по плечу, пытаясь натянуть на лицо хоть подобие ободряющей улыбки. – Спасибо, психолог хренов, – буркнул Блейз и приглушённо звякнул бутылкой о стекло рокса. – Мы с тобой так и умрём холостяками. – Честно? Да и пускай. – Себе не ври, Малфой, – Забини подошёл к камину, закинул дрова и на мгновение остановился, наблюдая за пламенем. Раньше даже такое действие казалось невозможным без палочки... – Каждому нужен близкий человек, – добавил он, глядя на огонь. – Так у меня есть ты, – невозмутимо парировал Драко. – Я имел в виду кого-то, с кем ты готов разделить постель. Извини, к таким подвигам я не готов, – съязвил Блейз, оторвав взгляд от пламени и устремив на Драко хитрое, оценивающее выражение. – Мордашка у тебя неплохая, но я всё равно по девочкам. – Какой же идиот... Они расхохотались – искренне, громко, с облегчением. В такие моменты они могли быть друг другу кем угодно: опорой, шутом, священником, психотерапевтом, братом. Кем угодно, когда боль становилась невыносимой. Потому что каждый из них знал, как выглядит эта боль, которая выгрызает душу изнутри, оставляя пустую оболочку, способную лишь существовать. Иногда – годами. – Не знаю, пришло ли время, но я обещал новость, – начал Забини, понемногу успокаиваясь. В его взгляде промелькнула тревога. – Да ладно, выкладывай, – перебил Драко, усмехнувшись сквозь лёгкую усталость. – Боюсь, что хуже воскресшего Реддла уже ничего не может быть. Забини замялся, нервно отбивая ногой по паркету ритм, известный только ему самому. – Грейнджер... теперь часть нашей команды, – выдохнул он, взглядом цепляясь за потолок. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине. Блейз присел рядом, пытаясь заглянуть в непроницаемое лицо Драко. Гермиона Грейнджер. Закрытая глава жизни Малфоя, глава, написанная кровью разочарования. Её фамилия срывалась с языка с горечью, будто это было проклятие, отпечаток боли, от которого невозможно отмахнуться. Она была беспощадна и удивительно расчётлива, как человек, умеющий превращать доверие в инструмент. Драко вспомнил её взгляд, полный мольбы и странной, почти болезненной тоски, когда она просила его сотрудничать с Орденом. Тогда он верил ей беспрекословно. Теперь же он понимал: это была тщательно отрепетированная маска, игра, рассчитанная на результат. Он был влюблён в неё с третьего курса, и каким-то необъяснимым образом об этом прознали... Гермиона водила его за нос искусно, играла с ним, как с фигурой на шахматной доске. Полунамёки, обещания чего-то большего – всего того, чего он жаждал и что казалось недостижимым. Она заставляла его рисковать жизнью ради Ордена, а потом, когда он, израненный и измученный, искал в её глазах хоть каплю обещанной взаимности, она растоптала его чувства в пух и прах. Слёзные мольбы о прощении звучали фальшиво, отрепетировано: «Пойми, я не хотела... Ты такой трудный человек... Мы не знали, как поступить иначе... Я предлагала другие пути...» Говоря честно, он был готов отдать всё – время, силы, душу – не требуя ничего взамен, если бы только она была честна. Но честность, как он понял, не была той валютой, которой расплачиваются герои войны. И хуже всего – этот рыжий недоумок Уизли. Её «золотой мальчик». Он ухмылялся, словно Чеширский кот, наблюдая за падением Драко. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер были достойны друг друга: два лицемерных героя, купающихся в славе, построенной на чужой боли. – Как она отреагировала на тебя? – спросил он, пытаясь замаскировать дрожь под нарочитой небрежностью. Взгляд Блейза был красноречивее любых слов – тихий, глубокий, полный сочувствия, которое Драко не всегда готов был принять. – Сначала, кажется, не признала. Потом дошло... и она побледнела. Когда узнала, что ты – второй пилот, просто развернулась и вылетела из зала. – И кем она, интересно, приходится нашей команде? – Будет имиджем заниматься, – Блейз горько усмехнулся. – PR-менеджер. Лучшая в своей... эмм... профессии. – Значит, прямого контакта не избежать. Ладно. – И это всё? – с неким разочарованием поинтересовался Забини. – А что ещё ты ждёшь? Истерики? – язвительно ответил Малфой. – Драко, хватит притворяться, – тон друга прозвучал твёрдо, почти раздражённо. – Напомнить, как отвратительно она с тобой поступила? – Я помню, – сухо произнёс Драко, отворачиваясь. – Сколько лет прошло? Мы вроде договорились не жить прошлым. – У неё кольцо, Драко. Обручальное. Она вышла за него. – Это было более чем ожидаемо, Блейз, – горькая усмешка прорезала его лицо, обнажая истинные эмоции. – «Идеальная пара магической Британии». Только ленивый не написал об этом. – Драко... – Я зарыл те чувства глубже ядра земли, Блейз! – рявкнул он, с силой проведя рукой по волосам. – Она для меня теперь просто... неприятное воспоминание. Я больше не тот сопливый влюблённый идиот. Забудь. – Я вижу, как ты возводишь стены в своей голове, но это не поможет! – Блейз схватил его за плечо, заставляя смотреть в глаза. – Любая стена со временем даст трещину, Драко. А вы будете вместе работать, на одной территории! Очнись! – Я знаю, Блейз, – произнёс блондин, сжимая кулаки. – Будет тяжело, но я справлюсь. Не нужно переживать за меня. – Я не могу не переживать! – Блейз, хватит! Разговор окончен, и я иду спать, – сказал он, вставая со своего места. – Жизнь хочет меня проверить? Отлично. Закаливание только укрепляет. На этом всё. Драко направился к лестнице, оставив Блейза одного в гостиной. Друг знал, где выход, и какие комнаты можно занять, если захочет остаться. Новость ошеломила, да. До экзистенциального кризиса – рукой подать. Где-то глубоко внутри сердце Драко сжималось от воспоминаний, от того, что было потеряно навсегда. Десять лет прошло. Десять лет – и всё же что-то осталось? Сохранились ли чувства? Казалось, что нет, что они давно должны были угаснуть. Но память упрямо хранила всё совместно пережитое ими время: радостные моменты вспыхивали ярко, как солнечные блики, а печальные – тянулись тяжёлым, едва заметным шлейфом, напоминавшим, что прошлое никогда не исчезает полностью. Он помнил Гермиону до мельчайших деталей: милые веснушки на носу, лучезарную улыбку, возникающую в моменты радости, глаза, сверкавшие умом, которому он всегда пытался соответствовать, мягкий изгиб её бровей, едва заметно менявшийся при удивлении или раздражении. Каждый её жест – то, как она аккуратно переворачивала страницу книги, то, как закатывала рукава во время занятий, – каждое движение, каждое мельчайшее изменение мимики, каждый взгляд оставались в нём как отпечаток. Даже запах её духов и лёгкий аромат книг, что всегда окружал её, всплывали в памяти так ясно, что казалось, он может протянуть руку и снова ощутить их. Но вместе с этим он ощущал и своё разбитое место – место, которое Гермиона оставила пустым и болезненным. Рана, что никогда не заживает полностью. Он не мог избавиться от ощущения, что когда-то был ближе к ней, чем к кому-либо ещё. Драко не был обиженным мальчиком – нет, после стольких лет это было невозможно. Он был живым человеком, с памятью, опытом и сердцем, которое всё ещё могло чувствовать, но уже иначе: осторожно, оценивая риск, измеряя боль. Сначала он считал, что её поступок был прямым ответом на всё, что он делал по отношению к «золотому трио» в годы учёбы. Но со временем пришло понимание: то, что он называл «ненавистью», было взаимным. Они были словно зеркала, отражающие друг друга – одинаково уязвимые, одинаково ранимые, одинаково жестокие в своей защите... Драко поднялся на верхнюю площадку лестницы и остановился, опершись на перила. Он закрыл глаза и позволил себе момент полной честности с самим собой: да, боль осталась. Но что удивительно – эта боль уже не сжигает изнутри, не разъедает сердце. Она стала... фоном. Несмотря на все обиды и предательства, часть Гермионы осталась с ним. Не как любовь, не как страсть – слишком много воды утекло, – а как неизбежная часть его самого. Десять лет. Десять лет, за которые он вырос, научился фильтровать эмоции, разбирать их на элементы и хранить внутренний порядок. Он больше не был подростком, готовым бросаться в пламя ради иллюзии взаимности. Он научился видеть людей, а не образы, научился отделять прошлое от настоящего, хотя это отделение было скорее искусственным барьером, чем естественной границей. Встреча с ней будет испытанием, но уже не для сердца – для разума. Он будет держать дистанцию, выстраивать рамки, наблюдать, оценивать. Он не позволит прошлому влиять на решения, но и не станет притворяться, что ничего не осталось. Всё, что было, стало частью его опыта. Это больше не рана, а шрам – глубокий, напоминающий о том, что он умеет чувствовать, но умеет и защищать себя.