Глава X | Часть I | Право гореть

У каждого из нас есть своя неоконченная история.

Разговор, который оборвался на полуслове. Обида, которую мы аккуратно зашили тишиной и годами. И то самое «я» – дерзкое, жадное, безрассудно живое, – которое когда-то горело ярким пламенем, а теперь похоронено под тяжёлыми плитами ответственности и тщательно отрепетированного самообладания.

Мы убеждаем себя, что переросли. Что стали старше, спокойнее, лучше.

А потом... потом всё рушится.

Неоконченная история возвращается, чтобы поставить финальную точку: убить то, чем мы стали, или возродить то, чем мы когда-то были. Десять лет масок, терапии, самоконтроля и «я уже не тот человек» – разлетаются на атомы за считанные секунды. И остаётся только голая, пульсирующая правда: мы никогда по-настоящему не взрослеем. Мы просто учимся искуснее прятать то, что всё ещё горит внутри.

***

Утро свалилось на неё тяжёлым, беспощадным грузом. Солнечный свет ударил прямо в лицо, заставив Гермиону болезненно поморщиться. Голова гудела так, будто внутри кто-то методично бил молотом, во рту пересохло, а воспоминания вчерашнего вечера обрушились всей своей жаркой, стыдной тяжестью. Она крайне редко позволяла себе пить. После двадцати пяти даже один бокал давался с трудом, а вчера... вчера она сбилась со счёта уже после третьего. Шампанское, вино, что-то ещё – всё смешалось в голове в искрящий, предательский коктейль. С годами каждая минута взрослой жизни стала казаться слишком драгоценной, чтобы добровольно выбрасывать целые сутки на восстановление. Антипохмельное зелье ей не помогало – сильная аллергия на корень валерианы делала его опасным. Поэтому она спасалась старым маггловским способом: ибупрофеном и большим количеством воды. Но дело было даже не в похмелье. Алкоголь обладал одним особенно коварным свойством: он снимал все внутренние замки и выпускал на свободу ту Гермиону, которой она когда-то была – юную, дерзкую, жадно желающую жить и не боящуюся последствий. А взрослая Гермиона давно научилась бояться. Мир методично выбивал из неё яркость. Сначала война и бессонные ночи в поисках крестражей. Потом Министерство показало, что победа ничего не изменила: волшебный мир по-прежнему тонул в бюрократии, коррупции и равнодушии. Университет разбил последние иллюзии. Там ей без обиняков дали понять: она не гений, а всего лишь одна из многих способных девушек. Преподаватель Эндрик Уолл, жёсткий и язвительный специалист по кризисным коммуникациям, публично разнёс её первый глобальный проект «Когда победа не приносит изменений: коммуникационный разрыв между властью и обществом», назвав его «наивным, идеалистичным и совершенно оторванным от реальности». Рон порой сомневался в её амбициях, родители – в её выборе окружения, а она сама – в собственной правоте. Каждый раз она немного сжималась. Становилась тише. Правильнее. Юношеская спесь медленно угасала, оставляя после себя только усталую, хорошо воспитанную женщину, которую все уважали. Но которую она сама иногда с трудом узнавала в зеркале. Именно поэтому она почти не пила. Алкоголь был опасен. Он возвращал ту, прежнюю – ту, которая могла без колебаний прижать ладонь к члену Драко Малфоя, смотреть ему в глаза и шептать, чего она хочет на самом деле. Ту, которая не боялась выглядеть глупой, слабой или откровенно похотливой. Гермиона глухо застонала и резко уткнулась лицом в подушку, пытаясь спрятаться от собственных воспоминаний. «Мерлин... что я натворила...» Перед глазами тут же вспыхнуло всё: как она смело шагнула ближе, как провела ладонью по его груди, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, как опустила руку ниже и ощутила под ладонью горячую, твёрдую плоть сквозь тонкую ткань брюк. Его резкий, прерывистый вдох. Его низкий, почти звериный голос у самого уха: «Грейнджер». Его пальцы, впившиеся в её талию так сильно, что она до сих пор чувствовала сладкую, пульсирующую боль. Между ног вновь стало горячо и влажно, соски напряглись под тонкой тканью ночнушки. Она крепко сжала бёдра, но это только усилило болезненное желание. «Ох, нет... Только не сейчас. Пожалуйста...» Даже сейчас, с похмельем и жгучим стыдом, она всё равно хотела продолжения. Хотела его рук, его голоса, его контроля. Хотела почувствовать, как он перестаёт сдерживаться. И от этого осознания становилось только хуже. Из ванной доносился шум воды. Через минуту оттуда вышла Лис – в одном полотенце, с мокрыми волосами и крайне хищной улыбкой. Этот образ уже становился традицией в их поездке, и Гермиона всерьёз задавалась вопросом: а спит ли её соседка вообще? – Доброе утро, моя маленькая шлюшка, – пропела сладко Лис. – Как спалось? В этот раз без влажных снов о блондинчике? Гермиона застонала ещё громче и полностью накрылась одеялом с головой. – Я тебя убью. А потом себя. Лис рассмеялась и бесцеремонно плюхнулась на край кровати. – Да ладно тебе. Судя по той тупой, счастливой улыбке, которая расплылась у тебя на лице под конец вечера, всё было очень даже ничего. Рассказывай. Он тебя поцеловал? Гермиона молча высунула руку из-под одеяла и показала подруге средний палец. – Значит, было горячее, – хмыкнула Лис. – Потрахались? Прямо на террасе? Или обошлись лёгким петтингом? Шатенка резко отбросила одеяло и села, прищурившись. Лис сияла ярче золотого снитча. – Твой любимчик всё испортил. – Блейз? – Коски удивлённо приподняла брови, и Гермиона заметила, как та пытается что-то быстро просчитать в голове. – Он же был в поле моего зрения весь вечер... Гермиона села ровнее, расправляя плечи. На её губах медленно появилась недобрая ухмылка. Что ж, пора было перестать целиться в собственный лоб и перевести прицел на чужой. – В поле твоего зрения, значит? Вы что, тоже вчера времени зря не теряли? – Ой, – Лис закатила глаза и нервно провела рукой по мокрым волосам. – Ничего такого. Просто немного позажимались в туалете, как подростки. Он меня возбудил до чёртиков и не дал, представляешь?! – Представляю, – фыркнула Гермиона и спустила ноги с кровати, нащупывая мягкие махровые тапочки. – Я в абсолютно аналогичной ситуации. Она встала и невольно поморщилась – тело до сих пор помнило вчерашнее напряжение. «Ну просто прекрасно. Двадцать первый век на дворе, а мы с Лис обе ходим с мокрыми трусами и неудовлетворённым желанием. Прогресс, мать его». Гермиона подошла к окну и обхватила себя руками, глядя на залитые солнцем улочки. Свет резал глаза, но она не отводила взгляд. «Что теперь делать...» Пяти дней не прошло, как она сказала Рону, что им нужен перерыв. Не развод, не окончательный разрыв – именно пауза. «Мне нужно время, Рон, чтобы понять, кто я и чего я действительно хочу. Пауза. Чтобы понять, смогу ли я быть рядом с тобой». Она не хотела причинять ему боль. Рон был её первым настоящим другом. Тем, кто когда-то увидел в ней не «выскочку», а просто Гермиону. Они прошли войну плечом к плечу. Он любил её – неумело, шумно, но по-настоящему. Но чем дальше, тем яснее она понимала: эта любовь давно превратилась в тесную, душную клетку. Не потому что Рон был плохим. А потому что рядом с ним она сама перестала быть собой. Научилась молчать о своих желаниях, прятать амбиции, сглаживать углы и делать вид, что ей достаточно того, что есть. А вчера на террасе Грейнджер впервые за очень долгое время не молчала. – Знаешь... – произнесла она, расфокусированно глядя в окно, – я вчера сказала Драко, что хочу его. Прямо в лицо. А сейчас проснулась и поняла, что не знаю, что с этим делать дальше. Лис молчала, давая ей время. – Я ведь сказала Рону, что мне нужно время, чтобы «найти себя». Мы НЕ расстались. Просто остановились. А теперь я стою здесь и думаю: какую часть себя я вообще ищу? Ту, которая любит Рона? Или ту, которая вчера едва не трахнула Малфоя на террасе, не думая о муже? Она провела ладонью по лицу, пытаясь успокоить то, что тревожно шевелилось внутри. – Я не хочу быть той женщиной, которая изменяет. Я всегда презирала таких, Лис. А теперь... теперь я сама... чем я лучше? И самое страшное – я не чувствую себя виноватой настолько, насколько должна. Рон... он как мешающий фактор, из-за которого и стыдно. Просто мешает. Лис наконец заговорила – тем спокойным, глубоким голосом, каким взрослый человек говорит с тем, кто только что обнажил самую больную часть души: – Могу задать один вопрос, Кудряшка? Гермиона медленно развернулась и прислонилась спиной к холодному стеклу окна. По коже мгновенно побежали мурашки, но она даже не пошевелилась. Ей нужна была эта жёсткая опора. – Задавай. Лис прищурилась и посмотрела на неё так внимательно, будто выискивала в лице Гермионы ту дерзкую девчонку, которую та похоронила где-то по дороге взрослой жизни. – Если бы можно было перемотать время назад, ты бы вышла за него? Только честно, мне красивые слова не нужны. Лис не была той поверхностной блондинкой, какой могла показаться на первый взгляд. С самых первых минут в аэропорту она проявила себя совершенно иначе: чуткой, но при этом уверенной и острой на язык. В ней удивительно уживались две женщины – одна лёгкая, дерзкая и насмешливая, вторая – глубокая, внимательная и немного грустная. И каждая выходила на поверхность ровно тогда, когда была нужна. Она говорила прямо. Иногда жёстко. Но всегда – потому что хотела помочь, а не просто покрасоваться своей «глубиной». Лис умела открыть человеку глаза так, что это больно ранило, но при этом не разрушало. В ней была та редкая, почти пугающая честность, которой наделены очень немногие. А ей всего двадцать пять. Всего. Девушка, которой пришлось повзрослеть гораздо раньше, чем положено. Такие, как Лис, не рождаются лёгкими и цельными. Они выковываются из боли. Из предательств, потерь, одиночества и ран, которые не видно снаружи. Они учатся читать людей, потому что когда-то сами не смогли прочитать тех, кто должен был их защитить. Они становятся чуткими, потому что сами когда-то отчаянно нуждались в чуткости и не получили её. «Похожи ли мы?» От этой мысли взгляд у неё стал стеклянным, а правый глаз нервно дёрнулся. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. – Нет, Лис, – прошептала она едва слышно. Голос дрогнул. – Я бы не вышла за Рона. Она медленно сползла спиной по холодному стеклу вниз, ноги вдруг перестали её держать. Обхватила колени руками, прижалась к ним лбом и закрыла глаза. Слёзы покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки, капали на ночнушку и стекали дальше, на пол. В этот момент она почувствовала себя маленькой, уязвимой и невероятно усталой. Всё, что она так долго держала внутри, вырвалось наружу вместе с этими слезами. – Я бы не вышла... – повторила она уже тише, себе под нос. – Я бы выбрала одиночество. Я бы лучше осталась с самой собой. Лис встала с кровати и в два быстрых шага оказалась рядом. Присев на корточки перед Гермионой, она осторожно запустила пальцы в её растрёпанные кудри, медленно поглаживая, успокаивая. Потом осторожно приподняла лицо подруги за подбородок и большим пальцем нежно стёрла слезу с мокрой щеки. Палец задержался на секунду дольше, чем нужно – тёплый, заботливый, будто Лис пыталась забрать хотя бы часть той боли, что сейчас разливалась в груди Гермионы. – Кудряшка, ты слишком много копаешься во всём, – мягко начала Лис. – Хочешь правду? Гермиона слабо кивнула, не отрывая от неё взгляда. Лис вздохнула и продолжила уже тише, но увереннее: – Чем меньше ты копаешься в себе, тем легче живётся. Один психолог однажды так разворотил мне старую рану, что я потом целый месяц не могла нормально спать. В итоге я послала его нахрен. Эти шарлатаны нужны только откровенным психам. А нормальным людям... иногда лучше просто жить и не препарировать каждую свою мысль до крови. Коски слегка улыбнулась, но улыбка вышла грустной. – Мораль у всех своя, дорогая. Тебя в любом случае найдут, за что осудить. Даже если ты будешь самой святой женщиной на свете. Так что живи, как хочешь. Гермиона всхлипнула и вытерла слезу тыльной стороной ладони. Голос был надломленным: – Я стала такой слабой. Я не была такой раньше. Я знала, чего хочу и как этого добиться. А теперь... теперь я даже не знаю, кто я без этого брака. Кто я вообще? Кем я могу быть рядом с Драко? Она замолчала, крепче обхватив колени руками. Слёзы продолжали тихо катиться по щекам, но в них уже было меньше отчаяния и больше горькой честности. – Я ведь правда хочу его, Лис. Не просто секс. Я хочу узнать его заново. Настоящего. Хочу понять, почему он до сих пор смотрит на меня так, будто я – единственный человек на свете, который способен его одновременно ранить и исцелить. Гермиона прерывисто вздохнула и продолжила: – Я понимаю, что это безумие. Он – Драко Малфой. Арист... – она запнулась, внезапно почувствовав, насколько нелепо и чужеродно звучит это слово здесь, в обычном маггловском номере отеля. «Аристократ». В мире, где древняя кровь и титулы ничего не значат. – Богач. Избалованный вниманием. Но он не так прост. У него своя боль, свои стены, свои принципы. И я знаю, что ему нужно большее. Не просто ночь и не тайная интрижка. Ему нужно всё или ничего. А я пока не могу дать ему «всё». Рон... он всё ещё мешает. Но... я не хочу останавливаться. Я хочу попробовать. Хочу позволить себе почувствовать то, что чувствовала вчера. Я боюсь, что если отступлю – снова стану той Гермионой, которая только и умеет, что молчать и терпеть. А я больше не хочу ею быть. – Тогда назначь с Роном встречу и разводись, Кудряшка. Я не скажу тебе ничего больше, потому что это будет твоим самым верным решением в жизни. Гермиона долго молчала. Слова Лис легли на неё тяжёлым, но неожиданно тёплым покрывалом. Она ждала, что внутри поднимется паника, привычное «а вдруг я ошибаюсь?». Но ничего такого не произошло. Была только тихая ясность. «Я позвоню ему сегодня», – подумала она и впервые за долгое время не отогнала эту мысль. Она представила, как будет говорить ему об этом. Как будет подбирать слова, чтобы они не звучали жестоко. Как будет объяснять, что это не вспышка гнева, не обида на его последнюю идею о новой работе, не «кризис среднего возраста». Это – конец. Остаток утра прошёл как в тумане. Гермиона приняла душ настолько горячий, насколько могла выдержать кожа. Она стояла под обжигающими струями, словно пыталась выжечь из себя всю боль, всю вину и всё то, что накопилось за долгие годы. Выйдя из ванной комнаты, она проглотила таблетку ибупрофена, запив большим стаканом воды, и подошла к зеркалу. Она накрасилась заметно ярче обычного. Не ради команды. Не ради Драко. Ради себя. Тонкие, но чёткие изумрудные стрелки подчеркнули глаза, густой слой туши сделал взгляд глубже, а матовая винная помада легла на губы как броня. Под этой безупречной маской она спрятала настоящий хаос: животный страх, запретное возбуждение и уже холодную, непоколебимую решимость. Потом она оделась. Узкие тёмные джинсы плотно обхватили бёдра и длинные ноги, подчёркивая каждую линию. Сверху она надела простую розовую майку с тонкими бретельками. Ткань мягко, но очень откровенно облегала грудь и талию, оставляя открытыми ключицы и тонкую полоску кожи на животе, когда она поднимала руки. Гермиона посмотрела на своё отражение и невольно провела ладонями по талии, поправляя майку. – Ну что ж... – прошептала она своему отражению. – Посмотрим, выдержишь ли ты сегодняшний день. Лис присвистнула, медленно окидывая её взглядом с головы до ног. – Оууу, Кудряшка! Вот это я понимаю настрой. Выглядишь дерзко, мне нравится. Гермиона улыбнулась уголком губ и накинула лёгкую кожаную куртку. Потом быстро сунула ноги в потрёпанные чёрные Vans, даже не присев. Обувь была уже хорошо разношена, с ободранными мысами и расслабленными шнурками. – Спасибо, Лис. – Настрой появился не просто так? – Коски спросила как бы невзначай, но в голосе явно сквозило любопытство. Гермиона выпрямилась, поправляя куртку. – Решила, что сегодня позвоню Рону и обозначу своё желание поскорее развестись. А потом, – она сделала короткую паузу, приподняла бровь и ухмыльнулась, – хорошенько отымею Малфоя. Лис громко и искренне рассмеялась, явно довольная ответом. – Вот если бы ты всегда такой была, Грейнджер, – Лис подошла ближе и ткнула пальцем ей прямо в область сердца, – то, чёрт возьми... твой Рон – настоящий энергетический вампир! Потому что только такие твари способны высасывать подобную энергию из человека. – Лис, не стоит так говорить, – Гермиона покачала головой и, помедлив, ровно добавила: – Даже если это правда. Коски лишь фыркнула, но спорить не стала. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Лис хлопнула в ладоши, резко возвращая непринуждённость в атмосферу: – Ладно, пора выдвигаться, – бодро бросила она, на ходу подхватывая свои вещи. – Нас уже заждались наши прекрасные засранцы. Лис энергично направилась к двери. Такое рвение не помешало бы каждому сотруднику. Лучший показатель того, что человек действительно на своём месте. – Надеюсь, у них хватило ума раздобыть нам кофе, – добавила она, закатывая глаза и хватаясь за дверную ручку. – Завтраки после совещания – изощрённая форма пытки. Сердце команды начинало биться задолго до того, как нормальные люди просыпались. В Италии и Испании вставать раньше восьми считалось почти моветоном – если, конечно, ты не офисный клерк или повар в придорожном кафе. А их дни начинались в пять или шесть утра, когда воздух ещё был прохладным и влажным от ночной росы. Гермиона удивительным образом никогда не просыпала. Каким бы поздним и жарким ни выдался предыдущий вечер, ровно в шесть ноль-ноль её веки мягко поднимались сами, без малейшего сопротивления. Будильник был не нужен. Это была негласная норма гоночного мира. Здесь время ценилось дороже золота. Радовало то, что в тёплых странах даже такое раннее утро вознаграждало: нежное, ещё не обжигающее солнце мягко заливало всё вокруг золотистым светом, окрашивая паддок в тёплые тона. Команда жила по своим законам. Завтраки в отеле давно стали роскошью, которую они себе не позволяли. Вместо этого они быстро собирались и ехали на базу, где их уже ждал совсем другой, особенный завтрак – среди низкого гула механиков, аромата крепкого кофе, свежей резины и тёплого асфальта. Этот запах утра на трассе был особенным: терпким, мужским, немного металлическим и невероятно живым. – Я тоже на это надеюсь, – бросила в ответ Гермиона и направилась следом за подругой. Они вышли из отеля и сели в служебный автомобиль команды. Дверь мягко захлопнулась, отрезая их от шума улицы. Машина плавно тронулась, вливаясь в поток. По дороге на трассу Гермиона молчала, устроившись у окна. Пальцы рассеянно лежали на колене, взгляд скользил по пейзажу, почти не цепляясь за детали. Солнце припекало по-весеннему, воздух казался удивительно лёгким. Последний день тестов всегда приносил с собой это странное ощущение послабления: напряжение спадало, ритм замедлялся. Когда они вошли в конференц-зал паддока для финального утреннего собрания, она почувствовала его ещё до того, как увидела. Драко. Он сидел за столом в красной футболке команды, спиной чуть откинувшись на спинку стула, с тем самым внешним спокойствием, за которым всегда скрывалось напряжение. Холодный, собранный, отстранённый – ровно такой, каким его привыкли видеть окружающие. Но стоило Гермионе появиться в поле его зрения, как его взгляд мгновенно изменился. Искра. Она почувствовала её почти физически – будто тонкий электрический разряд прошёлся вдоль позвоночника и осел где-то внизу. Гермиона не отвела глаз. Она нарочито спокойно прошла к своему месту, чуть замедлив шаг – ровно настолько, чтобы это выглядело естественно, но дало ему время рассмотреть её. Единственное свободное место оказалось рядом с Малфоем. Гермиона опустилась по правую руку – разумеется, по всем канонам плаксивых мелодрам после столь «тесного контакта» накануне они просто обязаны были стать ещё ближе. Она едва заметно усмехнулась про себя. Стоило, пожалуй, поблагодарить Мерлина за то, что в их жизни не было подобных банальностей – вроде одного-единственного оставшегося номера с общей кроватью. Или, ещё лучше, какого-нибудь «случайного» падения друг на друга в темноте с последующим неловким замиранием в опасной близости. Это было бы уже даже не клише – это было бы откровенным издевательством над здравым смыслом. Гермиона выпрямила спину, положила руки на стол, сцепив пальцы, и уставилась вперёд – на экран, на документы, на что угодно, лишь бы не поворачивать голову. Его взгляд не исчез. Наоборот – стал плотнее. Она ощущала, как он скользит по линии её шеи, задерживается на губах, спускается ниже. Медленно. Без спешки. И от этого внутри начинало сладко тянуть. – Грейнджер, – тихо, почти беззвучно. – Малфой, – так же спокойно отозвалась она, не глядя на него. И в этом коротком обмене было слишком много. Слишком личного. Слишком незаконченного. Алессандро начал собрание без лишних вступлений. Он коротко подвёл итоги предыдущего дня, не растягивая внимание команды на очевидное, а сразу переходя к сути. Спокойным, выверенным тоном он обозначил ключевые проблемы: перегрев резины, небольшие, но критичные потери времени на выходе из медленных поворотов, а также положительный, но требующий осторожности эффект от более агрессивных настроек. Затем он перешёл к плану последнего дня, выстраивая дальнейшую работу уже в более жёсткой логике. Гермиона слушала. Кивала в нужных местах. Смотрела на экран, где сменялись графики и телеметрия. Но уже через минуту смысл слов начал ускользать. Гермиона позволила себе едва заметно сдвинуться на стуле. Движение было минимальным – настолько, что со стороны его легко можно было принять за обычную попытку устроиться удобнее, едва заметную смену положения в кресле. Но этого оказалось достаточно. Её бедро коснулось его. Невесомое соприкосновение сквозь ткань, случайное лишь на уровне внешнего наблюдения. Гермиона не изменила выражение лица и не отодвинулась. Она не позволила ни одному жесту выдать реакцию. Осталась неподвижной, словно действительно ничего не заметила. Но внутри всё мгновенно сузилось до одной точки – до этого ощутимого контакта. Электричество, которое не поддаётся рациональному объяснению, но от которого становится слишком приятно внутри. «Не отодвигается», – спокойно отметила она про себя. И именно это позволило ей сделать следующий шаг. Она чуть сильнее прижалась бедром. Медленно, весьма лениво. Проверяя границу – его и свою. Алессандро продолжал говорить – уже о стратегиях на длинные отрезки, о том, как важно сохранить резину к финальным кругам. Для Гермионы голос руководства окончательно превратился в фон. Потому что в этот момент Драко решил сдвинуться с мёртвой точки. Под столом, где никто не видел и не мог заметить даже тени движения, его рука нашла её ногу. Сначала – мягкое, почти случайное касание колена. Но вместо того чтобы отступить, Драко повёл ладонь выше, по плотной ткани джинс, будто проверяя, насколько далеко ему вообще позволено зайти. Гермиона не шелохнулась. Её дыхание осталось ровным, взгляд – прикованным к экрану, где Алессандро продолжал говорить о балансе между скоростью и сохранностью резины. Только сердце стучало громче обычного, а кожа под джинсами вдруг стала невероятно чувствительной. Драко не торопился. Его пальцы скользнули выше по бедру – уверенно, но без спешки. Он словно намеренно растягивал каждую секунду, изучая её реакцию с садистским терпением. Давал ей возможность отодвинуться... чего она совершенно не собиралась делать. Наоборот – Гермиона чуть раздвинула ноги, молча приглашая его продолжать. Драко замер на долю секунды, а потом его ладонь легла ей на внутреннюю поверхность бедра – уже откровенно и собственнически. Большой палец медленно провёл по шву джинс, поднимаясь всё выше. Удивительно, как быстро стыд отступает, когда желание берёт верх. Ещё утром он бил её наотмашь, заставлял плакать и перекладывать мысли с места на место, словно пыльные книги. А теперь, всего пару часов спустя, она сидела в здравом уме и твёрдой памяти, готовая на всё, лишь бы Драко Малфой не останавливал эту сладкую, мучительную пытку. Как так вышло, что именно он стал её грехопадением? Драко Малфой – парень, который когда-то без всякого такта обзывал её грязнокровкой, медленно, словно дементор, высасывал из неё силы и уверенность. Не школьный повеса и не обаятельный злодей, а холодный, закрытый сноб, идеально прятавший любые настоящие чувства за едкими словами и высокомерной усмешкой. И всё же... он никогда не был простым. Если смотреть трезво, их детская ненависть – та самая, что выросла до его романтических чувств к ней – была в первую очередь глупостью. Обычной, детской глупостью. Как можно по-настоящему ненавидеть того, кого совсем не знаешь? Она, Гарри и Рон долгие годы видели только маску: надменного чистокровного придурка с ужасно зализанной причёской и ядовитым языком. И только она из всего Золотого трио когда-то сумела разглядеть под этой маской человека. Память внезапно выдернула её назад, в те тёмные, сырые месяцы, когда они начали сближаться. Конспиративная квартира в старом, полуразрушенном доме была ещё совсем необжитой их встречами и тайнами. Она пахла давней гарью и плесенью. Из мебели – только массивный дубовый стол и два шатких стула, которые грозили развалиться от одного неловкого движения. За окном стеной лил ливень. Драко появился поздно ночью, весь до нитки промокший. Вода стекала с его светлых волос, одежда прилипла к телу, а лицо было бледнее обычного. Гермиона тогда вскочила, мгновенно ощетинившись, словно наседка. – Ты совсем идиот?! – накинулась она на него, не давая даже слова вставить. – Можно было аппарировать нормально, на крайний случай воспользоваться зонтиком! Ты же сейчас простудишься и будешь валяться с температурой, как бестолочь! Она подошла ближе и, не спрашивая разрешения, резко взмахнула палочкой, высушивая его заклинанием. Горячий воздух прошёлся по его одежде и волосам. Драко стоял неподвижно, слегка прищурившись, и смотрел на неё с каким-то странным выражением – смесью удивления и чего-то тёплого, что он явно пытался спрятать. – Грейнджер, ты сейчас похожа на мою домовиху, – тихо пробормотал он в ответ. – А ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, который не думает о последствиях, – огрызнулась она, продолжая сушить его. – Если ты заболеешь, кто будет о тебе заботиться дома? Кто будет передавать мне информацию?! – Я постараюсь не повторять подобные променады. Именно в тот момент она впервые почувствовала, что под всеми его колкостями и высокомерием прячется кто-то другой. Кто-то, кто не привык, чтобы о нём беспокоились. Когда Драко наконец передал все последние данные – коротко, чётко, без лишних слов – в комнате повисла гнетущая тишина. Дождь за окном стучал по стёклам, а они сидели по разные стороны старого стола и молчали. Гермиона уже встала, чтобы закончить встречу, когда Драко вдруг едва слышно спросил, не поднимая глаз: – А у тебя... какие отношения с родителями? Вопрос застал её врасплох. Она замерла, а затем медленно опустилась обратно на шаткий стул. – Эммм.... хорошие, – ответила она после небольшой паузы. – В целом да, думаю, хорошие. Мама у меня яркая, импульсивная, очень эмоциональная. Иногда мы с ней спорим до хрипоты, но она старается меня всегда поддерживать. А отец... он более отстранённый. Спокойный, сдержанный. Любит меня, но редко показывает это. Иногда мне кажется, что он до сих пор не до конца понимает, как вести себя рядом со мной. Что у него есть дочь. Ещё и волшебница. Драко кивнул, всё так же глядя в столешницу. Его пальцы медленно водили по краю стола. – Понятно. Повисла ещё одна пауза. Потом он заговорил снова, голос был низким и немного хриплым: – А у меня... по-другому. Я всегда хотел быть как отец. Не потому что считал его правым. А потому что...ну, он мой отец. Я тянулся к нему, как идиот. Хотел, чтобы он хоть раз сказал, что я сделал всё правильно. Что я достоин. Драко наконец поднял глаза и посмотрел на Гермиону прямо. В его взгляде не было привычной маски. Перед ней был просто Драко – мальчишка, который всё ещё отчаянно нуждался в одобрении родителей. Гермиона не смогла удержаться от лёгкой улыбки. – Знаешь... ты иногда такой забавный. Постоянно твердил «мой отец узнает об этом», как будто Люциус Малфой – это высшая инстанция справедливости. А на деле просто хотел, чтобы он похвалил тебя, да? Драко фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то очень мальчишеское и ранимое. – Заткнись, Грейнджер. Ты не понимаешь. Отец... он всегда казался мне таким... большим. Сильным. Я думал, если я буду таким же, как он, то всё будет правильно. А мама, – он на секунду замолчал, глядя в сторону. – Я её очень ценю. Её воспитали быть идеальной чистокровной леди – холодной, сдержанной, безупречной. Но я знаю, что если со мной что-то случится, она пойдёт против всего мира. Он замолчал, а потом добавил тише, почти смущённо: – Глупо, наверное. – Не глупо, – спокойно ответила она. – Просто... по-детски. А мы для них всегда будем детьми. Я тоже иногда ловлю себя на том, что до сих пор жду, когда мама скажет «я горжусь тобой» громко и при всех. А папа... он вообще редко говорит такие вещи. Она чуть наклонила голову, глядя на него с теплотой, которой сама от себя не ожидала. – Мы оба ещё дети, Малфой. Просто очень уставшие дети, которые притворяются, что уже выросли. Воспоминание оборвалось так же резко, как и началось. Гермиона моргнула и вернулась в настоящее. Под столом Драко перестал двигаться. Она почувствовала, как его взгляд буквально обжигает ей щёку. Он смотрел на неё в упор, не моргая, терпеливо и напряжённо ожидая хоть малейшего движения, хоть одного вздоха, который скажет ему «хватит». Но она всё ещё сидела окаменевшая, не в силах сразу стряхнуть с себя нахлынувшее воспоминание. Драко не убирал руку. Его ладонь лежала на её бедре тяжёлым грузом, большой палец замер там, где ткань джинс была особенно тонкой. Внутри неё всё кипело. Желание никуда не делось – оно пульсировало между ног настойчиво и жарко, становясь только сильнее от его неподвижности. Наконец Драко слегка наклонился вперёд, делая вид, что изучает данные на экране. Его голос прозвучал только для неё: – Если сейчас не скажешь «стоп», я не остановлюсь. Гермиона выдохнула сквозь слегка приоткрытые губы. Она всё ещё не смотрела на него, но её бедро заметно сдвинулось ближе к нему. Это было всё, что ему нужно. Драко не стал больше ждать. Его ладонь уверенно скользнула выше, полностью завладев внутренней поверхностью её бедра. Пальцы прошлись по шву джинс, надавливая ровно там, где ткань уже не сдерживала жар её тела. Большой палец медленно, весьма лениво провёл по самому чувствительному месту – вверх-вниз, надавливая сильнее. Между ног у неё уже было совершенно мокро. Ещё немного – и это станет заметно даже визуально. Она не помнила, чтобы когда-либо возбуждалась так сильно – даже в самые страстные ночи с Роном. Трусики промокли насквозь, тонкая ткань неприятно прилипла к коже, а клитор яростно пульсировал. Малфой наклонился чуть ближе, делая вид, что внимательно слушает Алессандро, и тихо выдохнул ей в самое ухо: – Ты уже вся мокрая, Грейнджер... Ещё немного – и на ткани останется мокрое пятно. Представляешь, что будет, если кто-нибудь заметит? Ответа у неё не нашлось. Да он и не требовался. Слова, слетающие с его губ, были лучше любой музыки – пошлые, откровенные и такие невыносимо желанные. Его пальцы нажали сильнее, растирая её через ткань медленными, уверенными кругами. Её дыхание стало прерывистым, грудь тяжело поднималась под облегающей майкой, соски болезненно твёрдые тёрлись о ткань. На собраниях всем было абсолютно плевать на них. Именно здесь, на этих долгих и напряжённых совещаниях, где решались действительно важные вещи – стратегия, настройки машины, распределение ресурсов и финальные корректировки перед гонкой, – действовал негласный, но железный закон. Если дело не касалось прямых личных интриг, то всем было глубоко безразлично, кто кому суёт руку под стол. Каждый был слишком сосредоточен на том, чтобы перекричать остальных своей правдой. На этом фоне чей-то скрытый петтинг выглядел банально скучно и совершенно не заслуживающим внимания. А между тем под столом происходило совсем другое. Драко продолжал свою сладкую пытку – то надавливал сильнее, то едва касался, то снова возвращался к клитору, кружа по нему кончиком пальца. Он явно наслаждался тем, как она изо всех сил пытается сохранить спокойное выражение лица. Гермиона закусила губу, чтобы не застонать. Её бёдра невольно дрогнули и раздвинулись ещё шире под столом, открывая ему максимальный доступ. Она уже не контролировала себя – тело жадно реагировало на каждое движение его пальцев. Он усмехнулся у её уха. – Хорошая девочка. Если бы мы были одни, я бы уже расстегнул эти чёртовы джинсы, стянул трусики и засунул в тебя сразу три пальца по самые костяшки. Чтобы ты почувствовала, как тебя растягивает. А потом заставил бы тебя кончить с громким стоном мне на руку. Его большой палец нажал сильнее прямо на клитор и начал быстро, жёстко кружить по нему сквозь ткань. Гермиона едва не выгнулась. Волна острого удовольствия прокатилась по низу живота так сильно, что у неё потемнело в глазах. Ещё несколько таких движений – и она кончит прямо здесь, посреди важного командного собрания, пытаясь сохранить невозмутимое лицо. Она была на грани срыва. Драко почувствовал это. Его голос стал ниже, почти угрожающим, и при этом невыносимо возбуждающим: – Не вздумай кончать сейчас, Грейнджер, – прошептал он ей прямо в ухо, продолжая мучительно растирать её клитор. – Я ещё не разрешил. Гермиона сжала челюсти так сильно, что зубы скрипнули. Её бёдра дрожали, ноги инстинктивно пытались сомкнуться, но Драко не позволил – большим пальцем он надавил сильнее, заставляя её снова раздвинуть их шире. Влага текла так обильно, что она чувствовала, как ткань джинсов между ног становится тяжёлой и влажной. Она уже не могла думать ни о стратегии, ни о резине, ни об Алессандро, который продолжал говорить где-то на фоне. Всё её существо сузилось до одной точки – до его пальцев между её ног. – Если бы мы были одни, Грейнджер, я бы уже поставил тебя раком и выебал так жёстко, что ты потом несколько дней не смогла бы нормально ходить. Он намеренно выдержал долгую паузу, а затем властно и с явным удовольствием прошептал ей на ухо: – Кончай. Сейчас. Она уже не могла терпеть. Его большой палец сделал особенно жёсткий, быстрый круг – и этого оказалось достаточно. Оргазм накрыл её мощной волной. Гермиона в последний момент вцепилась зубами в костяшки пальцев, чтобы не застонать в голос. Внутренние стенки судорожно сжались вокруг пустоты, а клитор запульсировал так интенсивно, что волна удовольствия прокатилась по ней от низа живота до самых кончиков пальцев ног. Бёдра мелко дрожали, дыхание сбилось, а взгляд на несколько секунд полностью потерял фокус. Драко не убрал руку. Он продолжал нежно поглаживать её через ткань, продлевая оргазм, выжимая из неё каждую последнюю каплю удовольствия, пока она беззвучно дрожала рядом с ним. – Хорошая девочка. Грейнджер сидела неподвижно, тяжело дыша сквозь приоткрытые губы. Лицо горело, а сердце колотилось так, будто она только что пробежала марафон. Она закрыла глаза, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие контроля. Разуму срочно нужно было возвращаться из сладкого тумана. Инженеры продолжали говорить о чём-то важном, графики на экране менялись, кто-то задавал вопросы. Для всех остальных ничего не произошло, а для неё только что случился один из самых интенсивных оргазмов в жизни... Драко наконец убрал руку. Медленно, словно нехотя. Его пальцы скользнули по её бедру в последней ласке, оставляя влажный след на джинсах. Гермиона сглотнула, распахнула глаза и выпрямила спину, стараясь дышать ровно. Она чувствовала себя невероятно живой.

***

Ебаный катарсис. Оргазм Грейнджер, как бы иррационально это ни звучало, стал для Драко желанной разрядкой. Он чувствовал, как её тело под его пальцами мелко дрожит, как влага пропитывает ткань джинс, как она из последних сил пытается не издать ни звука. Каждая фрикция его пальцев попадала точно в цель. Её кожа горела под его ладонью. Лёгкие забыли о своей функции – он сам дышал тяжело, почти синхронно с ней. Он приводил её к исступлению практически без усилий, и от этого внутри него тоже что-то отпускалось. Все мысли о моральном облике, о том, что он делает с замужней женщиной, отодвигались куда-то далеко, на задворки. Драко хмыкнул своим мыслям и перевёл взгляд на Алессандро, делая вид, что внимательно слушает. В сотый раз за эту встречу. Их связь всегда была против всех устоев и морали. Чистокровный сноб и магглорождённая заноза. Отличник, который изо всех сил старался доказать отцу свою значимость, и отличница, которая всю жизнь доказывала своё право существовать в волшебном мире. Предатель для своих и чужих – и героиня, которой уважение отдавали даже те, кто её ненавидел. Парень, чьи едкие слова летели как отравленные стрелы, и девушка, чья защита со временем стала механической – потому что выбора у неё никогда не было. Молодой гонщик, за плечами которого никогда не было длинной череды романов, холодный и отстранённый для большинства, с одной-единственной слабостью – той, о которой он долгие годы запрещал себе даже думать. И молодая красивая девушка, которая когда-то положила свою жизнь на алтарь брака с человеком, медленно утягивавшим их обоих в непроглядную тьму. Любовник ли он теперь? Интрижка? Тайная связь? Можно было бы открыть словарь и найти точное определение, но ни одно слово будто не подходило. Все они звучали слишком мелко, слишком плоско для того, что происходило между ними. «Может, просто урод?» Эта мысль пришла неожиданно резко и честно. Хотя можно ли так говорить о человеке, который изо всех сил пытался её оттолкнуть? Который применил все доступные ему чудеса окклюменции и железной выдержки, лишь бы она сама не захотела с ним общаться? Только Грейнджер была упёртой до одури. Драко смотрел на её профиль и чувствовал, как внутри него медленно поднимается что-то старое, тёмное и очень знакомое. Тот самый Малфой. Тот, которого он годами запихивал поглубже, придавливал взрослостью, терапией, гонками и постоянным самоконтролем. Демон. Надменный, собственнический. Тот, кто когда-то считал, что весь мир должен лежать у его ног просто потому, что он – Драко Люциус Малфой. Тот, кто умел одним взглядом заставить людей чувствовать себя грязью под его подошвой. Тот, кто всегда хотел обладать. Не просить. Не ждать. А брать. И сейчас этот демон довольно скалился где-то в груди, высунув когти и облизывая клыки. «Посмотри на неё. Легендарная всезнайка и моральная заноза всего волшебного мира, сидит с мокрыми трусиками посреди важного командного собрания, пытается делать умное лицо, а ноги до сих пор дрожат от моих пальцев. Святая Гермиона Грейнджер раздвигает для меня ноги под столом, как изголодавшаяся шлюшка. Моя шлюшка». Эта мысль была настолько сладкой, что у него слегка закружилась голова. Он брал не просто тело – он брал её контроль. Её знаменитую железную волю. Ту самую, которой она когда-то размазывала его по стенке в школе. Ту, которой она выживала в войне. Ту, которой она держала свой брак на честном слове и чувстве долга. И она позволяла. Более того – она сама это спровоцировала. Драко медленно перевёл взгляд на её лицо. Щёки слегка раскраснелись, губы приоткрыты, дыхание всё ещё не до конца выровнялось. Она старательно смотрела вперёд, на экран, но он видел, как её пальцы побелели от того, как сильно она сжимала край стола. «Хорошая девочка. Держишься», – мысленно усмехнулся он. Малфой подался вперёд и произнёс почти беззвучно, одним дыханием, только для неё: – Ты кончила так красиво, Грейнджер... Я до сих пор чувствую, как ты пульсировала у меня на пальцах. Она не повернула голову. Только едва заметно сжала челюсть. – В следующий раз я не буду таким милосердным. В следующий раз я заставлю тебя кончать так, чтобы ты не смогла даже сидеть ровно. Он откинулся на спинку стула, медленно расслабляя напряжённые мышцы шеи и плеч. Голова слегка запрокинулась назад, взгляд рассеянно упёрся в потолок конференц-зала. Когда-то, ещё совсем молодым, когда отец только планировал возвращение гнойного паразита, который потом несколько лет сновал по их дому, Драко умел смотреть на жизнь проще. Без лишнего самокопания. Если что-то не касалось его напрямую – он просто говорил «похуй» и шёл дальше. Никаких моральных терзаний, никаких «а правильно ли я поступаю». Только холодный расчёт и собственное удовольствие. Сейчас ему отчаянно хотелось вернуться к тому старому, давно забытому методу. Алессандро наконец объявил собрание закрытым. В зале сразу поднялся привычный шум: заскрипели стулья, зашелестели бумаги, послышались обрывки разговоров и щелчки закрывающихся ноутбуков. Драко не спешил. Он остался сидеть, лениво откинувшись на спинку стула, и наблюдал за коллегами полуприкрытыми глазами. В груди уже медленно разгоралось знакомое предвкушение. Он знал, что сейчас, на трассе, из него вырвется совсем не тот сдержанный и расчётливый пилот, к которому все привыкли. Борзый, импульсивный и злой. Гораздо опаснее Блейза. Драко хотел рисковать. Хотел чувствовать, как адреналин жжёт вены. «Пусть говорят, что хотят», – подумал он, едва заметно кривя губы в ледяной усмешке. Холодной головы не было. Расчёта – тоже. Осталась только острая, животная жажда скорости и та странная, давно знакомая пустота внутри, которая делала его практически неуязвимым. Отсутствие страха перед смертью. Наверное, это базовая прошивка каждого настоящего гонщика. Или же его собственная жизнь когда-то была настолько дерьмовой, что смерть просто перестала казаться худшим вариантом. Он не стал углубляться в эту мысль. Не сейчас. Драко медленно поднялся, поправил полы футболки и перехватил короткий, понимающий взгляд Блейза. Тот едва заметно приподнял бровь, будто говоря: «Не наделай глупостей». Малфой ответил ему лишь хищной улыбкой. С Грейнджер они точно найдут общий язык чуть позже.