Часть 3

Алоис, вольготно развалившись в кресле, длинными пальцами крутил бокал, наблюдая, как в нём лениво плещется рубиновое вино. В его глазах, однако, играл не винный блеск, а отсвет дикого, мальчишеского восторга, приправленного ледяной жестокостью. Самодовольство переполняло его, не давая усидеть на месте. Он чувствовал себя демиургом, вершившим судьбы, плетущим паутину, в которой трепыхались его жертвы. — Ты видел её, Клод?  Воскликнул он, вскинув руку в театральном жесте, так и просящем кисти искусного художника. На его белой манишке алела небрежно пролитая капля вина, напоминающая свежую кровь.  — Видел, как она дрожала? Ха! Она сломалась у меня в руках, словно хрупкая игрушка! Всё её упрямство, жалкие потуги на силу… развеялись в прах! Я сорвал с неё маску и заставил обнажить свою истинную сущность: жалкую, слабую девчонку. Под всем этим высокомерием и показной независимостью скрывался лишь перепуганный ребенок. Алоис запрокинул голову и разразился хохотом, от которого задрожали его узкие плечи, словно крылья раненой птицы. В этом смехе не было радости, лишь торжество над чужой слабостью, болезненное упоение властью. Он жадно прильнул к бокалу, проронив каплю вина на подбородок и небрежно вытерев её тыльной стороной ладони. Вино, казалось, лишь подпитывало его возбуждение, разжигая пламя в и без того нездоровых глазах. — Ха! Я сломил эту гордячку. Теперь она запомнит лишь одно: её тело, вся её сущность — отныне целиком и полностью принадлежат мне. Одному мне! Она будет танцевать под мою дудку, петь мои песни, рыдать по моей воле. И в каждом ее вздохе будет слышаться лишь мое имя. Его глаза вдруг сузились, а улыбка приобрела хищный, зловещий оттенок, обнажая белые, словно волчьи, зубы. Он резко повернулся к стене, где, неподвижная, словно изваяние из слоновой кости, стояла Ханна, и с жестоким азартом бросил: — Эй, Ханна! Ты ведь тоже всё видела, верно? Видела, как я наказал эту ничтожную тварь? Или, может быть, ты желаешь разделить её участь? Ты ведь тоже прячешь секреты за своей непроницаемой маской, верно? Он стремительно подскочил к ней и грубо схватил за подбородок, заставляя поднять голову. Тонкие, изящные пальцы юноши впились в её кожу, оставляя на бледном лице красные отметины, но Ханна не издала ни единого звука, не отпрянула, лишь безмолвно взирала на него пустым, бездонным взглядом, в котором читалось лишь бесконечное терпение и какая-то чуждая ему, дьявольская мудрость. Алоис всегда испытывал дискомфорт от ее взгляда. — Кукла Прошипел Алоис, склонившись к самому её лицу, его дыхание опалило ее щеку.  — Вот кто ты есть. Безвольное создание, запрограммированное на повиновение. Но знаешь, что самое восхитительное, Клод?  Не отпуская её, он повернул голову в сторону дворецкого. В глазах юного графа плясал зловещий, болезненный огонь, предвестник безумия.  — Она страдает. Даже её молчание не может укрыть её от моего влияния. Я ощущаю её боль, даже когда она прячет её за этой каменной маской. Она думает, что я не вижу. Она ошибается. Я вижу все. Алоис резко оттолкнул её, и Ханна слегка покачнулась, но тут же выпрямилась, словно ничего не произошло, словно он лишь коснулся статуи, а не живого человека. — Ха-ха-ха!  Его смех разорвал тишину, словно удар клинка, оставив после себя лишь звенящую пустоту.  — Разве это не чудесно? Я могу терзать её на части, даже не прикоснувшись к ней. И я буду повторять это снова и снова, пока мне не наскучит. Я буду препарировать ее душу, пока не увижу каждый ее шрам, каждую трещину. Он бросил на Клода взгляд, в котором смешались ликование и требовательность. В его глазах читалось отчаянное желание получить одобрение, подтверждение собственной значимости. — Признай же, Клод Проговорил он, слизывая вино с губ — Страдание всегда обладает более изысканным вкусом, чем покорность. Это как выдержанное вино, Клод. Чем больше времени проходит, тем глубже и богаче становится его букет. И я намерен насладиться этим букетом в полной мере. И ты, Клод, будешь свидетелем этого торжества. Разве ты не рад? Клод не шелохнулся, лишь слегка склонил голову, как будто соглашаясь с юным хозяином. Молчание Фаустуса было в сто раз более угрожающим, чем слюнявая злоба Алоиса Транси. Бледно-золотистые, как обоженная медь, его глаза скрывали больше, чем говорили.  «Забавно. Какое любопытное зрелище…Он даже не понимает, что всё его поведение копия того как с ним обошёлся старик. При этом он повторяет мои движения, мои интонации, мою манеру ломать. Всё, что он делает, это жалкое отражение того, что я показывал ему в шутку, в мимолётном порыве. И теперь он думает, что изобрёл это сам. Как ребёнок, впервые нашедший острый нож» Демон не лукавил, знавший молодого человека ближе всех остальных, за исключением может быть Ханны он прекрасно понимал, что его припадки неконтролируемого садизма есть с одной стороны реализация собственного комплекса неполноценности, и одновременно ритуального самоубийство прежнего Джеймса Маккена который был слаб и не мог себя защищать. Алоис Транси убил его продав душу демону, Алоис Транси - монстр созданный пауком раз за разом находил для себя новых Маккенов, со временем это тяга целиком и полностью опередила всю его жизнь. Паук сознательно растил из невинной бабочки чудовище подобное себе. И только сам дьявол знал каков был его замысел.  Клод чуть прищурил глаза, и на долю секунды угол его губ дрогнул то ли ухмылка, то ли выражение усталости. «Его садизм лишь подражание. Но подражание столь искреннее, что оно почти стало его сущностью, сущностью Алоиса Транси. Он и впрямь верит, что сам научился резать души. А между тем, вся эта игра не более чем моя тень, тень, упавшая на этого ребёнка.» — Да, мой господин   Произнёс Клод вслух, голосом ровным, как гладь тёмного пруда.  — Вы абсолютно правы. Страдание куда изысканнее покорности. Алоис удовлетворённо фыркнул и снова залпом опрокинул бокал. — Пускай играет  Холодно отметил про себя Клод. Две фигуры в фиолетовом и черном плаще спешно удалились прочь в подвал куда строго настрого запретили спускаться всем кроме них. {…} Новая страница в жизни. Полностью с чистого листа. Довольно рискованная идея, не так ли? Особенно, если ты один и назад уже не повернёшь. Но именно так и поступила Айрис. Два дня назад, она наткнулась на объявление. Поиск служанки в поместье Транси... Быть может, там получится найти своё призвание, как целителя? В душе теплилась надежда.  Когда пришёл ответ, с просьбой приехать и обсудить её заявку, девушка подорвалась с места. Собрала сумку-саквояж, взяла шляпку от солнца и листок бумаги. Быстро написав на нём письмо, для приютившей её семьи: "Спасибо вам большое, что помогли мне. Премного за это благодарна. Но пришло время, когда мне нужно двигаться дальше. Говоря точнее, искать своё место. Я не оставляю вас навсегда, обязательно буду навещать. Не грустите пожалуйста, надеюсь, что поймёте меня С любовью, Айрис" Были ли гарантии на то, что её примут? Конечно нет и она это прекрасно понимает. Но если решаться идти к  новому, то до конца. Возможно, это легкомысленное решение... На крайний случай, выход всегда найдётся... Перекрикнувшись неприятными словечками с продавцом, что чуть не уронил на Айри тяжесть, она помахала рукой своему старому знакомому. Тот довольно быстро заметил это и подошёл ближе. Услышав о просьбе девушки он сначала замешкался. Отвезти куда-то, да ещё и так далеко. В итоге, согласился, с условием, что та не будет его отвлекать. Девушка запрыгнула в его телегу и потеснилась. Не так удобно правда, однако что уж есть.  Когда город был уже давно позади, взору открылись невероятные пейзажи. Айрис привстала с места, чтобы получше увидеть их. Учитывая то, что она путешествовала исключительно на корабле и один раз, это было в новинку. Её глаза блестели от счастья. Хотелось запомнить момент навсегда. Солнце ярко освещало раскинувшиеся кроны деревьев. Воздух тёплый, пропитаный запахом зелени. От такого в девчушке проснулся ребяческий восторг. И только когда телегу снова сильно пошатнуло, она наконец уселась. Начав пересчитывать свои вещи в саквояже, ей показался странным собственный набор. А точно ли её так пустят? Половина ещё ладно, там всякие вещи, что могут понадобится. А вторую заполняют медицинские пренадлежности. Травяные настойки, аккуратно сложеные шприцы, спирт и так далее... "Может, зря я взяла всё и сразу?"-пронеслось в голове у целительницы. Чтож, это ведь на всякий случай... Прибыв на место и попрощавшись со знакомым, Айри огляделась. Поместье выглядело больше, чем она ожидала. От такого величественного и немного... Загадочного вида, она немного занервничала. Но всё же, несколько шагов вперёд сделала. Остановившись возле человека, с фиолетовыми волосами, девушка с уверенностью в голосе произнесла: -Добрый день. Я Айрис Флоренс, приехала сюда по поводу работы... Симпатичный юноша в белой рубашке неподвижно стоял на месте близ садовой ограды, его алые глаза не моргали и сам по себе он напоминал восковую фигуру. Его стеклянный взгляд задержались на девушке, но ни слова не сорвалось с его губ. Он лишь протянул ей свёрток мятый бумаги, на котором кривым, неровным почерком, с грубыми орфографическими ошибками было написано: Меня зовут Тимбер. Я [неразборчиво] дал обет молчания, пока все враги моего хозяина графа Транси [неразборчиво] не умрут. Айрис моргнула, слегка растерянная, но, прочитав строки ещё раз, кивнула с пониманием. Тимбер не произнёс ни слова только сделал приглашающий жест рукой, предлагая следовать за ним. Они миновали роскошный сад и поднялись по массивным ступеням, выложенным грубой каменной брусчаткой. Войдя через чёрный ход, двинулись по бесконечным коридорам поместья. Воздух здесь был тяжёлым, густым, будто напоённым пряными специями, и в то же время холодным. От стен тянуло запахом засохшей крови, а из темных щелей доносился смрад дохлых крыс. Тишина была почти удушающей. Только шаги Тимбера гулко отдавались эхом под сводами, словно сам дом прислушивался к их присутствию. Наконец, он остановился у массивной двери и, толкнув её плечом, впустил девушку внутрь. В комнате было полутемно. Стены, обитые тёмным деревом, не украшали ни гобелены, ни гербы. Лишь тусклый факел да узкое окно пропускали немного холодного света. Мебели почти не было: тяжёлый стол с аккуратно разложенными пергаментами, высокий стул с прямой спинкой и узкая постель, застеленная грубой серой тканью. Ни ковров, ни излишеств, только необходимое. В воздухе стоял запах старого дерева и железа. Всё в комнате говорило о жившем здесь, как о суровом, расчётливом человеке, чуждом прихотям и украшениям. Возле стола, покрытого аккуратной белой скатертью, стоял высокий тощий человек с безупречно выглаженным костюмом и очками на переносице:  — Подойдите, мисс Флоренс  Произнёс он низким, ровным голосом, от которого по спине Айрис пробежал холодок.  — Меня зовут Клод Фаустус, я дворецкий семьи Транси.  Он слегка наклонил голову, разглядывая её, как редкий экспонат под стеклом. — Я читал ваши письма. Мне известна ваша история. Вы слишком рано остались без родителей и, собрав последние средства, покинули Альбион. Вы потеряли возлюбленного. И всё же это не сломило вас. Вы нашли в себе силу продолжать. Это заслуживает уважения. Вы мне понравились.  Его голос звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовался холод бездонного колодца. Клод, не спеша, указал рукой на полку из тёмного дерева. В стеклянных банках с мутной жидкостью дрожали и извивались пиявки. — Я приму у вас экзамен по лечебному делу  Произнёс он тихо, почти шёпотом. Его губы не дрогнули, только глаза оставались неподвижными.  — Возьмите эту. Самую отвратительную. Она крепче прочих. Он приподнял рукав, обнажив бледное запястье, словно показывал что-то совершенно обыденное. — Дитя, приложи её сюда  Сказал он так, будто речь шла о повседневной необходимости.  — Пусть грязной напьётся крови. Взгляд его был спокоен, лишён всякой страсти. Лишь в глубине глаз мелькала искра, похожая то ли на проверку, то ли на скрытое наслаждение. Но понять наверняка было невозможно. Обработав кожу, Айрис аккуратно взяла в руки пиявку, но так, чтобы та не смогла к ней прикрепиться. Айри была равнодушна к ним. Какими бы отвратительными они не казались. Если держать правильно, ничего не будет.  -Эта "хищница" используется первый раз? Внимательно разглядывая существо уточнила девушка Будучи в тусклой и тёмной комнате, ей становилось не по себе. Даже собственный голос отдавался эхом и казался холоднее обычного.  Получив в ответ одобрительный кивок, Айрис приложила пиявку на бледное запястье Клода. Легонько придерживая и наблюдая за тем, как она присасывается. Удивительно, что руки можно было убрать в первую секунду. Червь сразу же жадно прицепился к коже. Девчушка всё никак не могла привыкнуть к этому тёмному помещению. Поэтому повернула голову к окну. Тусклый лучик света пробежал по стене напротив и снова пропал. У целительницы возникало много вопросов. Для здоровья стоило бы добавить побольше солнца в это помещение. Но свои мысли озвучивать не стала... Клод наблюдал за её действиями пристально, словно оценивая редкий ювелирный камень на проверку подлинности. Когда пиявка быстро и жадно впилась в его кожу, демон едва заметно приподнял уголки губ. — Прекрасно, мисс Флоренс  Тихо произнёс он, глядя на неё из-под очков.  — Аккуратно. Без лишних движений. Намного лучше, чем это делала ваша предшественница. Она слишком поспешна. Вы же точны. Он позволил пиявке напитаться ровно столько, сколько считал нужным, а затем лёгким жестом велел девушке снять её. Когда сосудистая ранка была перевязана, Клод достал из внутреннего кармана жилета кошелёк и, не торопясь, вынул оттуда два фунта заплатив девушке. Монеты звонко упали на ладонь Айрис. — Аванс Пояснил он ровным голосом.  — Ваш труд стоит того. Надеюсь, вы понимаете. Я очень ценю качество работы. Считайте, вы приняты. Клод встал и поправил перчатки, будто ставя точку в разговоре. Его взгляд потемнел, став ещё холоднее, чем прежде. — Теперь у меня есть для вас другое поручение Произнёс он медленно, отчётливо выговаривая каждое слово.  — Отправляйтесь в комнату служанки Рин, мистер Тимбер проводит вас по коридору третьего этажа в комнату прислуги. Проведите её медицинское освидетельствование. Я хочу быть абсолютно уверен что она..девственница. Дворецкий сделал паузу, чтобы слова легли на сознание Айрис, и продолжил уже тише, но с особым нажимом: — Это важно. Касается не только её положения в доме, но и планов нашего господина. Клод чуть склонил голову, словно намекая: отказа он не примет. — Вы ведь понимаете, мисс Флоренс  Его янтарные глаза блеснули в полумраке  — Некоторые истины должны быть установлены безупречно точно. А хорошая работа щедра оплачена.  На стол упали ещё два фунта. Тимбер выступил из тени почти бесшумно. Его шаги не выдавали ни возраста, ни усталости, лишь повадки цепного пса готового выполнить любую команду своего хозяина. Айрис успела только перевести дух после последних слов Клода, как почувствовала на своём плече тяжёлую руку. Фиолетовые волосы на свету казались чернильными, и в этом молчаливом облике было что-то пугающе непреклонное. Тимбер не дал ей времени собраться грубо дёрнул за локоть и, не говоря ни слова, потащил в сторону выхода. Айрис попыталась повернуть голову к Клоду, но тот уже стоял спиной, отрешённый, словно и не участвовал в происходящем. Его указания были даны, а значит, обсуждению не подлежали. Длинные коридоры особняка встретили девушку знакомой тяжестью влажные стены, высокие потолки, тусклый свет ламп. Каждый их шаг отдавался гулким эхом, и это молчаливое шествие казалось пыткой само по себе. — Осторожнее  Тихо, почти шёпотом выдохнула Айрис, когда сильная рука мужчины слишком резко дёрнула её вперёд. Но Тимбер никак не отреагировал. Пройдя третью дверь подряд, они свернули за угол. Комнаты прислуги тянулись цепочкой, но указанной Рин там не оказалось. Вместо этого, чуть дальше по коридору, у узкого окна, Айрис заметила чью-то фигуру. Встрёпанные волосы, мятая форма, следы поцелуев на шее, размазанная по губам кровь. Она вонзала ногти себе в кожу, облокотившись о стену. Даже при слабом свете можно было разглядеть красные, распухшие от слёз глаза. Айрис замерла, понимая: эта девушка только что пережила сильное потрясение. Тимбер резко остановился, сжал её локоть ещё сильнее и наклонился к уху, глухо выдохнув: — Вот. Он подтолкнул Айрис вперёд, словно передавая её прямо к этой исплаканной тени, и отступил в полумрак коридора, оставив девушку наедине с чьим-то чужим горем. Мэйлин не знала, сколько времени она так просидела. Её тело было недвижимо, словно фарфоровая кукла — разбитая, всеми забытая и никому не нужная. Она всё ещё ощущала на себе эти прикосновения, это мерзкое дыхание, липкие слова, которые, казалось, никогда не сотрутся из памяти. Сколько она себя помнила, её руки всегда были покрыты кровью, но это не пугало и не смущало её. Однако эта тема была для неё слишком болезненной, слишком тяжёлой, чтобы осознать её до конца. Её пальцы продолжали вонзаться ногтями в собственную кожу, оставляя на ладонях и предплечьях алые следы. Капля за каплей кровь стекала по её рукам и падала на сверкающий пол, нарушая безмолвие тихим, мучительным звоном капели. В голове стоял белый шум — бесконечное, гулкое эхо пустоты. И лишь одни слова вновь и вновь крутились в её сознании, словно заезженная пластинка:  Я убью тебя. Я убью тебя. Я выстрелю в тебя столько раз, сколько раз ты ко мне прикоснулся… Я убью тебя. Я убью… убью… убью. С этими мыслями Мэйлин продолжала смотреть в одну точку, словно окаменев, пока не услышала приближающиеся шаги. Две тени начали вырастать из тусклого света, становясь всё отчётливее. «Кто-то идёт?.. Нужно подняться. Нужно встретить их. Это Клод? Может быть, он снова нашёл для меня работу?..» Она медленно, с усилием попыталась подняться. Лишь благодаря тому, что сумела опереться о холодную стену, ей удалось удержаться на ногах. Мир плыл перед глазами, но она упрямо посмотрела на приближающихся людей. Две молодые фигуры шаг за шагом подходили к ней — и в их взглядах она не могла разобрать ни угрозы, ни спасения. Что-то едва слышно сорвалось с её губ — бессвязный шёпот, похожий то ли на молитву, то ли на признание в собственной слабости. — Я… я устала Прошептала она. Сказав это, Мэйлин почувствовала, как предательски тяжелыми становятся её веки. Тьма сомкнулась над её сознанием, и в следующее мгновение она рухнула прямо на Айрис. Даже в таком состоянии её губы всё ещё шевелились, бормоча что-то неразборчивое, будто молитву. К тому моменту Тимбер уже ушёл. — Я вырву его глаза… вырву… и запихну их ему глубоко в глотку… чтобы он от туда смотрел, как я буду рвать его душу на части…  Шёпот был едва слышен, но в нём чувствовалась жгучая ярость и боль.  {…} Обширное подземелье особняка встретило их удушливым холодом и тяжелым, сладковато-гнилым запахом. Факелы вдоль каменных стен горели неровным пламенем, отбрасывая багровые отсветы. В этом свете рельеф проступал особенно ясно: под низким сводом чернели засохшие пятна крови, пол покрывали тёмные разводы, будто сама земля не в силах была проглотить всё, что ей дарили. На стенах, словно мрачные гобелены, висели аккуратно выделанные человеческие шкуры. Бледные, мягкие, они казались почти бархатными, но их пустые складки вызывали отвращение и страх. Из дальнего угла доносилось низкое, хриплое рычание. За ржавой решёткой метался массивный пёс, морда его была вся в слюне и пыли. Чуть дальше зияла глубокая яма оттуда, из темноты, тянулось тоскливое, голодное рычание, переходящее в стон, там сидел голодный медведь, исхудавший, с тусклой шерстью и глазами, что светились безумием. Но самым жутким было то, что ожидало посередине зала. На грубом деревянном кресте был распят человек. Тело его лишили рук и ног, лицо обугленное, обезображенное; пустые глазницы зияли чёрными провалами, кожа частично содрана и потрескана. Он напоминал живой скелет, к которому всё ещё цеплялась жизнь. Это был прошлый граф Транси. Клод привычным движением надел на себя кожаный фартук. Его жесты были безупречно спокойны, будто он готовился не к пытке, а к изысканной трапезе. На столе рядом зазвенели металлические инструменты ножи, щипцы, каленые иглы, зажимы.                                         — Мистер Транси  Тихо произнёс он, поправляя перчатки и склонив голову  — Мы снова здесь. Старый граф не отреагировал. Лишь слабый, хриплый звук вырвался из его пересохшего рта, не больше, чем тень голоса. Клод слегка наклонил голову к Алоису, янтарные глаза блеснули в отблеске факела. — Планируете ли вы сегодня завершить его путь?  Его голос был низким, размеренным, словно шелест холодного шелка. — Или позволите ещё немного поиграть? Хотя…он уже почти не различает боли. Для него всё, что вы делаете, лишь шум. Демон подал хозяину раскалённый кочергой нож, и полумрак осветился дрожащим пламенем. — Что скажете, Ваше высочество? Может быть, в этот раз мы поставим точку? Алоис принял нож с нескрываемым энтузиазмом, в его глазах вспыхнул безумный огонь. Он поднёс раскалённый клинок к лицу изувеченного графа, злобно усмехнувшись. — Завершить?  Прошипел он, наслаждаясь ужасом, отразившимся в пустых глазницах бывшего графа.  — Что, если я хочу, чтобы он мучился вечно? Чтобы он видел, как я наслаждаюсь его наследством, его жизнью, его прошлым? Смерть слишком лёгкая расплата. Он прижал лезвие к обугленной щеке и медленно провёл им, оставляя дымящийся след. По подземелью разнеслось шипение поджариваемой плоти и слабый стон, который Алоис тут же заглушил своим хохотом. Он словно упивался властью над жизнью и смертью, купался в собственном жестоком величии. — Нет, Клод Произнес он, отстраняясь от жертвы.  — Сегодня мы лишь продолжим игру. Я хочу видеть, как он медленно угасает, как его воспоминания превращаются в прах. Я хочу наслаждаться каждым мгновением его агонии. Алоис бросил окровавленный нож на стол и вытер руки шелковым платком. Он окинул подземелье надменным взглядом, словно обозревая свои владения. — Подготовь всё к следующему сеансу, Клод. На этот раз мы погрузимся в его воспоминания, чтобы вырвать оттуда самые болезненные моменты. И мы заставим его пережить их снова и снова. {…} Ханна сидела одна в пустой гостиной, склонившись над одинокой свечой. Пламя дрожало, словно отражало её мысли, разорванные между прошлым и настоящим.   Редкая слабость позволить себе утонуть в воспоминаниях, что она носила в сердце десятилетиями. Перед внутренним взором встал тот миг, когда она впервые увидела Клода. Тогда он был не демоном, каким его знали теперь, а юным ангелом с белоснежными крыльями, сиявшими мягким небесным светом. Но вместо гордого величия он вырывал из них перья одно за другим, швыряя в огненный котёл девятого круга ада. Он отрекался от самого неба. Ханна тогда не понимала зачем? Но ангел, которому едва исполнилось сотня, сквозь слёзы поведал ей свою правду. Он добровольно лишал себя крыльев в знак протеста против несправедливости, против холодного безразличия Небес к судьбам смертных. На его плече сидела паучиха Арахна. Когда-то она была одарённой ткачихой, но боги обратили её в насекомое обречённое на вечные муки, а он возмущенный такой жестокостью вызвался разделить с ней бремя приговора. Именно тогда, и родилась его привязанность к паукам. Он плакал. Настоящими, горячими слезами. Звук его рыданий был пронзительным, слишком человеческим для существа небесного происхождения. И в тот момент Ханна прониклась к нему глубоким уважением. Для неё он был не падшим ангелом, а мучеником, восставшим против жестоких законов высших сил. Но годы прошли. Слишком много лет. Шаг за шагом тьма пожирала его. Тот сентиментальный ангел исчез, растворился, будто его никогда и не было. Пиявки давно высосали из него всё человеческое. Теперь он голодный зверь, жаждущий душ. Он рвал их и пожирал с той же холодной точностью, с какой когда-то играл на органе. Его глаза стали янтарными и пустыми глазами паука, терпеливо ждущего жертву в центре паутины. Ханна прижала ладонь к груди, будто пытаясь удержать сердце. — Я не справилась…  Выдохнула она едва слышно. Брат Луки Маккена, мальчик, которого она поклялась защитить...Клод взрастил в нём чудовище прозванного Алоис Транси. Он превратил его в изломанное дитя, не способное любить, но умевшее лишь разрушать. Всё, что осталось от Джима, похоронено под слоями боли, страха и безумного смеха. Ханна закрыла глаза. По щеке медленно скатилась одинокая слеза. Свеча догорела, и Ханна очнулась от своих мыслей. Она подняла голову, и в окно её комнаты вполз тусклый свет из коридора. Шаги. Смех Алоиса звонкий, нервный, будто детский. И рядом ровное, гулкое эхо шагов Клода. Ханна вышла в тень, позволив себе лишь украдкой взглянуть на них. Юный граф, в своём привычном порыве, размахивал руками, рассказывая о какой-то новой прихоти. Его лицо было раскрасневшимся, глаза горели безумием. Клод шёл позади высокий, невозмутимый, словно тень, послушно отражающая каждый порыв хозяина. Но Ханна видела больше. Она видела, как Алоис повторяет его движения, его интонации, его жесты. Ребёнок, подражающий зверю, не понимая, что сам уже давно стал его копией. И в тот миг Ханна осознала, что её молчаливое присутствие единственная тонкая нить, связывающая этих двоих с чем-то светлым. Она словно зеркало, в котором отражаются их изломанные души. Не потому что они её любят или ценят, а потому что без неё они утонут в собственных безднах и не вернутся. Её окликнул Томпсон:  — Господин пожелал чтобы вы как следует отмыли Рин перед тем как она явиться в его постель — Пусть с этой сукой возится новая врачиха паука. У меня есть заботы поважнее