Глава тринадцатая

Гимн звучит в небе, пока Катон сидит у костра, сутулясь, на первом ночном дежурстве в одиночку. Будто читая мои мысли, он поставил Диадему на последнюю вахту. Мой новый, отчаянный план прост: убить её, а затем убить Катона (желательно, пока он спит). После бежать, надеясь, что Мирта и Марвел кинутся за мной в горячке момента. Им обоим лук не нужен, значит он останется здесь, и Китнисс сможет его забрать. План с кучей неприятных переменных, но других вариантов у меня не осталось. На рассвете Катон наверняка придёт к какому-нибудь новому способу снять Китнисс с дерева, так что столкновение неизбежно и оно случится на заре. Сегодня в небе нет изображений, но завтра ночью моё лицо там появится. Сегодня ночью мне нужно отпустить свою жизнь и заставить себя сделать то, о чём я и подумать никогда не мог: убить хладнокровно.

Не жди, не жди.

Путь тебя ведет

К дубу, где в петле

Убийца мертвый ждет.

Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.

Под дубом в полночь встретимся с тобой.

Мотив вьётся и ввинчивается мне в голову, повторяясь снова и снова. Ночью холодает, кровь в жилах стынет, и я вижу, или воображаю, какие-то тени, висящие на ветвях. Смерть подступает со всех сторон. Словно я дышу её зловонным дыханием. Блеск оружия в огне, кровь на моих руках. Мёртвый, который поёт и поёт. Девочка, которая голодает и голодает. И странное, почти отстранённое любопытство — когда это придёт ко мне? От чьего удара — от меча Катона? От ножей Мирты? Даже Бет вполне может повернуться против меня, когда придёт срок. Будет ли больно? Долго ли это продлится? Или всё исчезнет в одно мгновение. Свет, а потом… ничего. Да, я пытаюсь защитить эту девочку, жизнь которой почему-то стала для меня дороже страха: страха боли, страха смерти, но мысль о том, что я должен нанести удар… воткнуть нож в грудь беззащитной девушки, перерезать горло спящему мальчишке… настолько отвратительна, что сознание снова и снова пытается сбежать. Всю накопленную за эти дни злость на ситуацию, на себя, на то, что я жертвую собой ради неё, даже не зная, чувствует ли она хоть что-то ко мне… всё это я должен затолкать поглубже. Всё это — чёртова ловушка. Кто бы мог подумать, что я осознаю это так поздно? Все эти годы я смотрел Голодные игры и ненавидел. Ненавидел Профи, как нас приучили: будто это их вина, будто это Дистрикт 2 виноват, что мы вынуждены убивать друг друга. Хотя не 13-й в этом виноват, как нам врали, смывая с себя кровь. «Мы всего лишь следуем договору. Мы соблюдаем закон». Чушь собачья. Мы видели, как умирают дети из 12-го. Год за годом. Опустевшие парты в школе. Пустые дома. Мы к этому привыкли. Как привыкли к детям, умершим с голоду. Это просто наша жизнь. Вся наша жизнь — это арена. Даже окружённая забором. И страшная мысль прорывается: те твари там, за периметром, переродки и хищники… и те, кто создал их… они ли хуже, чем мы, которые отправляем своих детей убивать друг друга на потеху? Я закрываю глаза, делая вид, что сплю. Дышу глубоко, ровно. Притворялся и раньше, в ту худшую ночь, когда Райан попал в беду и мама вошла в комнату с ремнём. Тогда я «спал». Наверное, никто не поверил, но это было лучше для всех, лучше для неё, для него, для меня. Она ненавидела себя после таких вспышек… по крайней мере, я должен в это верить. Её отец был пьяницей похуже Хеймитча, он бил её почти каждую ночь. Её брат тоже пьянчуга, и его дети получают своё. Учителя спрашивали меня об этом. У мамы это случалось реже… но эти эпизодынавсегда со мной. Последний раз она ударила меня в тот день, когда я дал Китнисс хлеб. Хуже ударов были слова, прилипчивые и ядовитые. Что я тупой, ленивый, никчёмный. Я научился пропускать их мимо, говорил себе: это не я виноват, а её собственные демоны. Может, это и есть прощение, когда нет извинений, но ты всё равно отпускаешь? Или нет? Может, простив её сейчас полностью, мне будет легче сделать то, что я должен. Она же научила меня быть упрямым, не сгибаться, даже когда знаешь, что за это будет больно. Потом я думаю об отце. О несчастливом браке, который не только мамиными руками испорчен. Он не женился на той, кого хотел. Может, это было не так уж неизбежно — не такая трагедия, какой они оба сделали это. Должно же быть что-то хорошее, хоть что-то. Я ведь их третий ребёнок, значит, хотя бы раз между ними было что-то человеческое. Или, может, достаточно и того, что я родился с назначенной судьбой. Пугает это ощущение фатальности, которое сопровождает меня в Играх. Делает меня важнее, чем я есть на самом деле… и одновременно ничтожным. Фигурой на чужой доске. Она вызвалась, моя рука вытянула жеребий и вот. Два человека в целом Дистрикте, может быть, для которых её жизнь дороже собственной. Думаю, как она зацепила меня. Тогда, много лет назад. Ничего ведь не делала специально, это моя собственная, слишком мягкая душа увязла. Но с тех пор я жил как нормальный мальчишка, дышал, ел, ходил по улицам… и всегда был привязан к ней какой-то странной невидимой связью. Привязан прочно. Так что вся эта безумная ситуация казалась неизбежным. Могло закончиться менее драматично: обожжённые пальцы, разбитое сердце… но всё равно случилось бы. До того, как я вышел на сцену и произнёс это вслух, я не называл это ни увлечением, ни влюблённостью. Она меня пленила… Она — Китнисс. Девочки и Китнисс. В отдельной категории. Как первая нота песни, первое облако запаха свежего хлеба, первая капля дождя, первый цветок весной. Она была во всём. Это было вопросом времени. Я думал, что закончу школу и всё сложится само собой. Но она вызвалась. А моё имя вытянули из шара. Как будто… Я стряхиваю эту мелодраму и с чувством вины думаю о Бет — девушке, которая сейчас в альянсе со мной. Бет, которую я не убью… если только она сама не нападёт на меня или на Китнисс. Хочу ли я верить, что её смерть тоже моя вина? Да. И нет. Всё слишком запутано. Всё в этом месте отвратительно. Мирта сменяет Катона на вахте, и два часа я лежу, прищурив глаза, наблюдая за её бесшумными тренировками, она швыряет ножи в воздух и ловит их на лету. Она умнее Катона, наверняка вычислила, что я соврал насчёт того, что Китнисс «не знает леса». И кто знает, что ещё она про меня поняла. Я надеюсь лишь, что она слишком самоуверенна, чтобы видеть во мне угрозу. После неё вахту принимает Марвел, и я чуть выдыхаю. Слушаю ночные звуки, шорохи, какие-то зверьки, возможно лисы, возможно опоссумы. Уханье сов. Сквозь ветви просматриваются звёзды, и я пытаюсь хоть немного успокоиться. Иногда пролетает светящаяся полоска кометы и исчезает. Напоминает странным образом о Капитолии. Капитолий… водоворот цветов и еды. Ничего изящного. Разве что Порша, такая странная, такая непостижимая. Трудно совместить в голове, что порядочный человек может добровольно участвовать в Играх. Сколько ни ломаю голову, логика не сходится. И всё же… она мне нравится. Может, по эгоистичной причине, ведь она первая, кто говорил о моих рисунках так, будто они имеют значение. Может, я и есть поверхностный, вроде бы ради высокой цели, но всё равно чувствителен к доброму слову. И она, и Хеймитч оба говорили мне держаться за жизнь. И оба помогали строить план ради Китнисс. Упорно, до самого конца, поддерживали эту странную идею: будто нас нужно связать вместе, будто это стратегия выживания. Эта мысль мучает меня, пока Марвел не будит Диадему. Она садится у дерева напротив так что прямо смотрит на меня. Напасть будет непросто. Хотя… всё равно рассвет это то окно, когда мне придётся её убить. Я снова и снова представляю, как они с Катоном лезут на дерево за Китнисс, как они охотятся на неё… превращаясь в переродков в человеческой коже. Пусть это упростит дело. Но как только небо начинает светлеть серебром, я замечаю две вещи одновременно. Первое: голова Диадемы опустилась, она уснула. Второе: сверху, с высокой ветви Китнисс, раздаётся странный звук, будто резкий пилящий скрежет. Я вскидываю голову, сжимая нож. С трудом различаю Китнисс, она сменила позицию, и теперь двигается. Не спускается и не карабкается, нет, она пилит что-то. И внезапно до меня доходит. На ветке огромный пчелиный улей. У меня есть мгновение. Миг. Доля секунды. Улей рушится прямо на наш костёр, разбрасывая искры и растревоженных насекомых. Я взмываю вверх первым, моё неусыпное бодрствование даёт преимущество. Нож срывается из пальцев, падает, но нет времени его поднимать. В голове остаётся только одна мысль — бежать. Быстрее, дальше, прочь. За спиной поднимается визг, крики. Марвел орёт: «К озеру, к озеру!» Я не вижу кто бежит, кто упал. Слышу укус, второй, третий и лечу вперёд. Мир распадается на блестящие осколки. Кто-то обгоняет меня. Гул в ушах, жужжание, затуманенный воздух. Не обычные пчёлы. Это переродки. Осы-убийцы. Яд. Галлюцинации. Смерть. Что-то жжёт грудь. Смотрю вниз и вижу огонь. Я горю. Настоящий? Ненастоящий? Ударяю по себе руками, теряю равновесие. Сзади тянутся дымящиеся следы, словно за мной ползут фиолетовые струи. Я тоже будто оставляю дым за собой. Я… легче, чем должен быть. Где мой нож? Его нет. Значит, легче. Катастрофа. У меня была задача… какая?.. Лук. Мне нужно было достать ей лук. Где Диадема? Сбежала с парнями? Или она за мной?.. Я разворачиваюсь, и от самого поворота земля идёт волнами. Иду к лесу, теперь это просто размытая акварель в серых тонах. Слышу хрип справа и иду туда. Там Бет. Она корчится на земле, распухшая, лицо и руки искажены, волосы рассыпаны золотистой сетью. — Бет? Бум! Глухой, странный звук. Бет всё ещё дёргается. Я подхожу, но она так распухла, что меня охватывает ужас. Потом она замирает. Бум! Кто-то ещё. Я машинально поднимаю её трезубец. Лёгкий, звонкий, как спица. Непривычный, но вблизи может сработать. Когда я делаю несколько шагов назад, появляется планолет и забирает Бет. Я смотрю, как её тело втягивает и почти завидую, что она вышла из этой западни. Иду вперёд. Вижу следы, прибитую траву. Слышу за спиной шаги, бегу от них. Не знаю зачем, но дерево и Китнисс у меня сейчас сливаются в одно. И, о чудо, она там. Согнувшись над телом Диадемы, забирает у нее лук. У неё что-то не так с глазами: они мутные, не фокусируются. Держит оружие слабо, почти бессильно. У неё на шее распухший укус. Она тоже под ядом. Но шаги всё ближе. — Что ты здесь делаешь?! — шиплю я ей. Подхожу, толкаю её древком трезубца. — Ты что, спятила? Вставай! Вставай! Шаги настигают. — Беги! Беги!!! Я разворачиваюсь и вижу Катона. Яд сделал его лицо багровым и уродливо вздувшимся. Глаза красные, пустые. Его меч выпал, но второй поясной он держит. И он идёт не ко мне. Он идёт за ней. Отчаяние заставляет мои ноги двигаться. Я бросаюсь вперёд, трезубец дрожит в руках. Катон выглядит настолько нереальным, что мне легче представить вместо него манекен на тренировке. — Нет! — кричу я и втыкаю трезубец ему в бок, вложив все силы, которые только остались. Он ревёт от ярости и опускает меч. Один удар. Быстрый, точный, ужасающе сильный. Клинок входит глубоко. Выше колена. В бедро. И я падаю.