Глава 2

Некоторым вещам суждено повторяться снова и снова. Саске не верил в судьбу. Он верил в закономерности — циклы, изношенные во времени, как колеи на поле. Некоторые были высечены другими, а некоторые он создал сам. Спать было бы легче. Забвение — чище. Но, очевидно, он не заслуживал ни того, ни другого. Книга в его руках казалось обладала могуществом изменить что-то. Тяжесть бумаги могла убаюкать разум, заставив его замолчать. Как будто слова, которые он не запомнит, могли сгладить углы комнаты. Одна рука держала корешок, пальцы давили на него скорее по привычке, чем от интереса; другая свободно изогнулась снизу, большой палец зацепился за сгиб, словно по мышечной памяти. Обложка была изношена по краям — свидетельство движения или, может быть, просто времени. АНБУ не планировали отдых. Они разрешали стазис. И Саске, в свою очередь, позволял это. Что-то, что можно держать. Что-то не острое. Этого должно было быть достаточно. Не то чтобы он читал сейчас. Не совсем. Слова были… там. Плотные, технические. Что-то о ниндзюцу, протоколах разоружения, вмешательстве чакры в приграничных регионах. Это не имело значения. Он не запоминал это — он погружался в это, позволяя строкам немного расплыться, позволяя ритму предложений мягко стучать по внутренней стороне черепа. Лампа рядом с ним горела тускло, но уверенно. Достаточно, чтобы читать, если он не будет слишком часто моргать. Сейчас свет зацепился за его ключицу, отбрасывая длинные тени на изгиб его шеи. Он сидел на подоконнике — ну, вроде того. Одна нога была согнута, ступня упиралась в сам выступ; другая свисала вниз, босая ступня покоилась на полу, спина изогнулась назад, опираясь на раму в позе, которая выглядела ленивой, но таковой не была. Его лопатки прижимались к дереву, словно он сидел здесь уже некоторое время — неподвижный, невозмутимый, сосредоточенный. Он был еще наполовину влажным после душа, не потрудившись одеться как следует. Снова был июль, и жара не спадала уже несколько дней — он выбрал свободные штаны, низко сидящие на бедрах. Без рубашки. Его волосы были длиннее обычного, все еще липли к затылку там, где не успели высохнуть. За открытым окном деревня все еще выла — низко и дико, звук, который не утихал с последнего матча Экзамена на Чунина — а чуть дальше за стеклом снова стояла обнаженная сакура, ее последний цвет ушел сезон назад. Он помнил его. Смотрел, как лепестки падают, словно это имело значение. Как будто он должен был сделать больше. Но здесь все замерло. Стены, воздух, мужчина, читающий так, словно мог переждать шум. Он моргнул один раз. Затем снова. Медленнее. Слова на странице начали расплываться… Он потянулся за очками, не глядя. Они скользнули на лицо с той же механической легкостью, что и крепление танто — два пальца, одно движение, ни единой мысли. Просто знакомый выдох раздражения через нос. Тем не менее, они ему шли. Не то чтобы это имело значение. Он носил их только здесь. Только так. Ровно настолько, чтобы вернуть четкость печати. Ровно настолько, чтобы напомнить себе, что он отказывается удостаивать какой-то листок бумаги Шаринганом. Так он читал. На самом деле читал, на этот раз. Сосредоточено. Тихо. Голова слегка наклонена, он следил за текстом, как будто ничто другое в мире не могло потребовать его внимания. Ни гул деревни. Ни слабый свист кого-то, кто слишком быстро двигался по крышам. Ни одинокая капля воды, скользящая по его челюсти с не до конца высохшей пряди волос. Он пошевелился только для того, чтобы перевернуть страницу. Это был утомительный день. Из тех, что начинаются громко и никогда не замолкают. Из тех, что заползают под кожу и остаются там, гудя. Он работал во время Экзамена на Чунина — еще одна смена АНБУ, еще одно дежурство по надзору, еще двенадцать часов притворства, что толпа не заставляет его желать провалиться сквозь землю. Вся деревня пульсировала шумом. Движением. Жарой. И лицами. Слишком много их. Все слишком близко. Смеются, кричат, сражаются, побеждают. Все это напоминало ему о ней. О последнем разе. Саске не был из тех, кому нужны письма. Или новости. Или заверения. Так он говорил себе. Что он продолжал говорить себе. Не то чтобы он ожидал, что она их пришлет. И все же — Он не знал, что тишина может растянуться так далеко. Может так глубоко проникнуть в деревню. В него. Иногда были шепотки. О Цунаде. Всегда о Цунаде. Она была мифом, передаваемым из уст в уста, как страшилка и скандал. О ее перемещениях говорили, как о погодных явлениях — далеких, мощных, недоказуемых. Кто-то всегда знал кого-то, кто ее видел. Или утверждал, что видел. Но ничто никогда не подтверждало то, что ему нужно было знать. Ни то, в безопасности ли Сакура. Ни то, вернется ли она в ближайшее время. Потому что за всеми этими переработанными сплетнями никогда не было ничего весомого. Ничего обоснованного. Ничего, что говорило бы ему, что она в порядке. И все же — где-то глубоко в груди, за костью и дыханием и всем остальным, что он там держал взаперти, он все еще мог это чувствовать. Ожерелье. Когда-то материнское. Теперь ее. Он перевернул еще одну страницу. Ночь была тихой — пока. Тяжелый, жужащий от насекомых зной, который все приминал. Даже деревья замерли. Даже клановый квартал. Поэтому он услышал их приближение раньше, чем увидел. Голоса — слишком громкие для этого часа, слишком знакомые, чтобы их можно было спутать. Они прошли через входные ворота, как будто делали это сотню раз, потому что так и было. Ритм гравия сменился тихими шагами по изношенному камню, низким скрипом дерева под весом. Затем: — Приятно видеть, что в его доме все еще есть свет, — сухо объявил голос Шисуи. — Я думал, он, возможно, начал жить под землей к этому времени. Как саламандра. — Саламандры милые, — добавил Рен. — Он больше похож на подозрительное храмовое божество, которое проклинает тебя, если подойдешь слишком близко. — Или на кота. Если бы коты были эмоционально недоступны и вооружены. — Я вас слышу, — сказал Саске, не поднимая головы. — Это не секрет, знаешь ли, — сказал Шисуи. Еще несколько шагов. Затем они оказались у открытого края энгавы, прямо за открытым окном, где сидел Саске. Он не повернулся, чтобы поприветствовать их. — Ты выглядишь уютно, — сказал Тэцуя, руки в карманах, слегка прислонившись к столбу. — В таком глубоко подавленном смысле. — Я читаю, — сказал Саске. — Конечно, — ответил Шисуи, подходя ближе, чтобы заглянуть в окно, глаза скользнули по странице. — Протокол разоружения? Саске медленно перевернул страницу. — Вы здесь, чтобы досаждать мне. Просто сделайте это. — Мы здесь, — ярко сказал Рен, — но есть причина. — Кэйдзи сдал, — сказал Обито из-за их спин. Его голос не был громче других, но именно он заставил Саске поднять взгляд, всего один раз. — Я знаю. — Мы разожжем огонь, — продолжил Обито. — Церемония начинается. Пошли. Саске моргнул один раз. Снова. Медленно. Он не пошевелился. Страница у него на коленях затрепетала на ветру, словно пытаясь перевернуться сама, будто даже бумага знала, что эта часть ночи подошла к концу. Он не стал ей потакать. Даже дыхание его не изменилось. — Ты не одет, — произнес Шисуи, облокотившись на столб с дерзким нахальством. Саске приподнял одну бровь — это движение было настолько незначительным, что явно носило преднамеренный характер. — Неужели? — Я говорю много чего, — усмехнулся Шисуи. — Большинство из этого лучше воспринимается, когда на тебе есть рубашка. — Тогда перестань смотреть. — Он не может с собой поделать, — пробормотал Тэцуя ровным тоном. — Он одержим тобой. Это уже действительно вызывает беспокойство. Шисуи вздохнул — театрально, словно выступал перед полным залом. Затем, без предупреждения, он перепрыгнул через открытое окно. Через подоконник. Через Саске. Через всякое благоразумие и уважение к личному пространству. Вспышка сандалий и самодовольства, и вот он уже внутри. — Убирайся с моей… — начал Саске, голос его был резким. — Расслабься, — ответил Шисуи, уже игнорируя его. — У тебя нет ничего, чего бы я раньше не видел. Неоднократно. Против моей воли. — Нарушение, — пробормотал Саске. — Твоих границ, твоей конфиденциальности и твоего глубоко трагичного чувства стиля? Да. И я сделаю это снова. Шисуи уже пересек комнату, роясь в шкафу, как человек, выполняющий миссию от богов приличия. Он вытащил что-то — черную рубашку, мягкую и поношенную, вероятно, одну из лучших у Саске, хотя бы потому, что Микото выбрала ее три года назад, и Саске не потрудился ее заменить. — Держи, — бросил Шисуи, перебрасывая ее ему. Саске поймал ее не глядя. Он не надел ее. Он просто сидел. Держал. Как будто мог разорвать ее пополам из чистого принципа. Снаружи Итачи поднял одну бровь. Только одну. Затем последовало пожатие плечами — тонкое, элегантное, сокрушительное. Просто подыграй, — говорил этот жест. Я буквально исчезну в дереве прямо сейчас, — отвечали глаза Саске. — Ты не можешь сбежать от клановой традиции, дуясь, — крикнул Рен с крыльца. — Посмотрим, — сказал Саске. Шисуи плюхнулся на татами позади него, громко потягиваясь, как будто только что пробежал марафон, а не совершил мелкое вторжение в жилище. — Он в своем послесменном спирале угрюмства. Классика. — Я работал, блядь, весь день, — сказал Саске, как будто это был медицинский диагноз. — Мы все работали, — ровно сказал Тэцуя. — Думаешь, мы просто явились сюда в состоянии наивысшей боеготовности? Я не ел с полудня. — Я отработал две смены подряд, — сказал Рен. — Одна из них включала обезвреживание взрывной печати C-ранга, которую какой-то идиот прикрепил степлером к потолку Академии. И ты не видишь, чтобы я мелодраматично отказывался от огня. — У меня была миссия с детьми, — сказал Шисуи. — Детьми. Генинами. Они меня обрызгали рвотой на обувь. Дважды. Саске потер висок. — Это домогательство. — Это любовь, — сказал Шисуи, ложась, как человек, глубоко довольный своими преступлениями. — Токсичная, дисфункциональная, эмоционально травмирующая любовь. Путь Учиха. Обито сначала ничего не сказал. Просто посмотрел на Саске. Это был тихий взгляд. Поношенный. Знакомый. Чем-то похожий на рубашку в его руках. — Надень ее, — сказал Обито. Саске посмотрел на него со злостью. Обито поднял руки в знак капитуляции. — Не делай этого для нас. Сделай это для Кэйдзи. — Я его поздравил. — Сделай это снова. С саке. Как полагается. Шисуи фыркнул с пола. Тэцуя посмотрел на него, подперев подбородок рукой. — Мы подождем. — Вам станет скучно. — Тебе станет одиноко. — Мне не бывает одиноко. Обито поднял одну бровь. — Ты носишь очки и читаешь военные уставы в темноте. — Это называется тихий час. Рен фыркнул. — Это называется избегающее расстройство личности. — Я все еще здесь, — сказал Саске. — Мы знаем, — сказали они в унисон. Прошла еще пауза. Затем Саске вздохнул — долгий, театральный, как будто его самого оскорбляло само понятие общности. Он встал. Медленно. Как будто гравитация была ему обязана извинением. Очки покинули его лицо. — Ладно. Шисуи загорелся, как факел. — Он жив! Саске натянул рубашку через голову с покорной грацией человека, соглашающегося на операцию без анестезии. Он не заправил ее. Не поправил подол. Просто позволил ей висеть — криво, низко, идеально. Тэцуя одобрительно кивнул. — Прилично. Едва. Саске закатил глаза и прошел мимо них всех без единого слова. Обито пошел рядом. — Ты мог бы хотя бы притвориться, что не ненавидишь это. — Я стараюсь не совершить поджог. — И на том спасибо. Позади них последовали остальные — смеясь, жалуясь, поддразнивая, громкие так, как может быть громким только клан. Знакомые. Раздражающие. Путь обратно к огню был таким же, как всегда — камень под ногами, бумажные фонари, качающиеся над головой, свечение дома прямо впереди. И, если быть честным — если он позволил себе быть честным — это было все, что у него осталось, что еще что-то значило. Костер был большим, низким и старым — как будто он всегда был там, ждал. Кто-то правильно сложил дрова на этот раз: плотные поленья снизу, сухая растопка, подхваченная ровно настолько, чтобы вспыхнуть. Пламя не прыгало. Оно ело, медленно и глубоко, отбрасывая длинные пальцы света по двору и заставляя всех выглядеть старше, чем они были. Смех двигался по дуге — громкий и раскованный, такой, который бывает только после слишком большого количества саке и недостатка времени порознь. Рубашки расстегнуты. Сандалии сброшены. Границы отсутствуют. Саске оставался на краю. Не в стороне. Просто… на периферии. Обито протянул ему чашку, не спрашивая, и он взял ее, не глядя. Первый глоток обжег. Резкий. Дешевый. Вероятно, украденный из чьего-то церемониального запаса. Он опустился, как старый дым. Он не вздрогнул. Не хотел пить, но пил все равно. Как лезвие тупится о камень. Нарочно. Второй глоток последовал быстрее. И третий. Это помогло, но не сильно. Но достаточно. В конце концов, они достигли той точки ночи, где все стало громче. Не лучше. Просто громче. Рен и Кэйдзи разыгрывали какую-то полувыдуманную историю трехлетней давности, которая абсолютно никогда не происходила, хотя это не имело значения. Тэцуя смеялся так громко, что чуть не упал в огонь — дважды. Шисуи объявил себя хранителем огня, что, по-видимому, означало доливание саке без рубашки и все более безумные тосты. Саске сидел прямо за кругом. Он не смеялся. Не прерывал. Даже не шевелился. Просто пил медленно, глаза полуприкрыты под мерцанием пламени, наблюдая, как все это разворачивается, словно он не был частью этого. Как будто он наткнулся на это случайно. Чужой зверь на краю своего собственного племени. Те же истории. Те же пьяные представления. Та же самая полусырая имитация Фугаку, которую кто-то делал каждый год. Ничто из этого не менялось. Это была худшая часть. Рен в четвертый раз пересказывал «Историю о том, как Обито ударил гражданский», и на этот раз никто не решился его поправить. — …а потом она его свалила, — кричал Рен, ухмыляясь, словно маньяк, — полная ярость дочери торговца. Прямо по лицу. А Обито просто стоял там, будто это был налог, который он обязан был заплатить. — Она думала, что я Шисуи, — пробормотал Обито рядом с Саске, его тон был настолько невозмутимым, что это едва ли можно было назвать защитой. — Нет, не думала, — крикнул Рен в ответ. Обито снова поднял свою чашку и отпил, затем, слишком небрежно произнес: — Как зрение? Саске не ответил сразу. Он не моргнул и не посмотрел. Просто наблюдал, как пламя обвивается вокруг нижнего полена, словно желая остаться там, будто они слишком долго ждали, чтобы загореться. — В порядке. — Слово вышло ровным. Обито хмыкнул, нейтрально, ничего не обязывая. Не давил. Пока. Он откинулся на руки, вытянул ноги перед собой, словно разговор не стоил беспокойства. — Твой отец уже говорит о замене. Он внес тебя в список. Пауза. Саске один раз сухо и горько выдохнул через нос. Затем произнес: — Пусть подавится. Обито не засмеялся. Он никогда этого не делал, когда Саске говорил подобные вещи. Просто устало кивнул один раз. Огонь снова треснул — на этот раз громко. Угли взметнулись в воздух и погасли. На другом конце двора кто-то начал играть на сямисэне полузабытую песню. Кто-то другой фальшивил. Смех переплетался между нотами. Обито бросил взгляд в ту сторону, боковым зрением, но осторожно. — Значит, это настроение… Я так понимаю, она еще не написала. Это прозвучало иначе. Пальцы Саске сжались вокруг чашки. Едва заметно, но достаточно. Обито позволил вопросу повиснуть. Саске смотрел на огонь, словно тот был ему чем-то обязан. Он мог бы выжечь из него правду, если будет смотреть достаточно долго. Он не ответил. Даже не покачал головой. И этого было достаточно. Обито смотрел на него еще секунду. Затем медленно отвел взгляд. Он снова откинулся на руки и скользнул взглядом к старой тропинке, ведущей обратно через клановый квартал. — Это место мало изменилось, знаешь ли. — Его тон был легким, почти разговорным. — Даже спустя столько лет… комнаты все еще скрипят в тех же местах. Пыль оседает в углах, прежде чем кто-либо заметит. Пауза. — Ящики все еще заедают, когда становится влажно. Саске взглянул на него, бровь слегка нахмурена. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Обито не посмотрел на него. Просто слегка пожал плечами и отпил из своей чашки. — Ни о чем. Просто забавно, вот и все. — Еще одна пауза. Длиннее на этот раз. Почти ленивая. — Старые привычки никогда не меняются. Затем он наклонился вперед еще раз, потянувшись за бутылкой, без церемоний наполнил их чашки и передал одну обратно Саске, не глядя. Раздался слишком громкий голос из-за кострища, его было невозможно игнорировать. — Ладно, хватит хандрить. Саске должен дать нам что-нибудь на этот раз. Раздался смех. Чашки звякнули. — Да ладно, не притворяйся, что у тебя нет компромата. Дай нам что-нибудь поинтереснее. Саске даже не поднял головы. Просто пил. Но Обито откинул голову назад с тихим, театральным стоном. — О, у него есть кое-что хорошее. Это вызвало свист, стоны, еще более громкие возгласы. Саске повернул голову ровно настолько, чтобы бросить на него взгляд, его голос был низким и равнодушным: — Хочешь умереть здесь? Обито усмехнулся, словно это была его задача. — По крайней мере, я уйду гордым. Кто-то крикнул: — Давай, Саске! Другой голос добавил: — Всего одну историю! Мы рассказали свои! Саске медленно опустил чашку и посмотрел на огонь. Его взгляд, брошенный на двоюродных братьев — ровный, равнодушный, слегка убийственный — ясно давал понять, что он не собирается рассказывать истории. Не для них. Не сегодня. Шум быстро стих. Смех смягчился. Кто-то кашлянул. Тэцуя пробормотал что-то о том, чтобы соблюдать меру, и тут же снова выпил. Они оставили его в покое. В конце концов. А Саске продолжал пить алкоголь. После этого много не говорил. Не нужно было. Огонь трещал громче с каждым мгновением. Рубашка влажно липла к его плечу. Край чашки прижимался к нижней губе между глотками, будто он ждал, что кто-то его подтолкнет. Никто этого не сделал. К тому времени, как Обито снова наполнил его напиток, поза Саске изменилась. Он не сгорбился, но стал свободнее. Конечности вытянулись немного дальше, моргания замедлились, а дыхание стало тяжелее. Как будто он наконец погрузился в ночь, в саке или во что-то совсем другое. И он даже не заметил, как затих. Все продолжалось, пока Саске не перестал слушать. Он не уловил, как разговор перешел от поддразнивания к политике, а затем к клановым сплетням, не заметил, когда Тэцуя снова начал возмущаться по поводу зонирования, ему было все равно, что Шисуи запел половину строк старой военной баллады, лишь для того, чтобы позлить Итачи. Он даже не услышал, как Обито произнес его имя в первый раз. Он был где-то еще. Не совсем намеренно. Где-то теплее. Зеленее. Где-то со слабым запахом ментола и толченых трав, и отдаленным скрипом ножки стула по старому кафелю. Где-то воздух все еще был густым от звука ее голоса, низкого, раздраженного и так, так близкого. Он медленно моргнул, снова поднес чашку ко рту. Не заметил, что она уже пуста. Не помнил, как выпил последнее. Обито что-то говорил, в стороне. Саске не уловил. Было все равно. Он встал. Движение было резким, внезапным, слишком быстрым для того, как долго он сидел, потому что земля на секунду наклонилась, прежде чем вспомнить, как себя вести. Он поймал себя до того, как это проявилось. Наверняка. Кто-то — Рен, возможно — засмеялся, низким, заплетающимся языком. — Ух ты, ладно — он плох. Другой голос, громче: — Черт, сколько он выпил? Еще смех. А потом: — Ну и куда такая спешка, Саске? Какая-то девушка ждет под деревом? Его челюсть сжалась, сухожилия напряглись под кожей, зубы сомкнулись, словно он собирался прокусить тишину. Взгляд Саске метнулся в сторону. Ни слова. Только глаза. Резкие. Холодные. Окончательные. Тишина, последовавшая за этим, была мгновенной. Как пощечина. Рен пробормотал: — Черт, хорошо. А Итачи — все еще сидевший, скрестив ноги у огня, спокойный как всегда — даже не поднял головы. — Отпустите его. Дорога домой была длиннее, чем должна быть. Или, возможно, Саске просто заставлял ее казаться такой — упрямый шаг за шагом, осанка слишком прямая для того, кто так нетвердо стоит на ногах. Он не спотыкался, если быть точным. Но он шел так, словно земля могла исчезнуть под ним, если он моргнет слишком медленно. Плечи расправлены, спина зафиксирована, руки свободно опущены по бокам, как у шиноби в патруле — только… пьяный. Очень пьяный. И это нахлынуло все сразу. Воздух в районе Учиха был холоднее, чем раньше. Суше. Все еще нес слабый запах дыма от костра, смешанный с сосной, старыми углями и далекой пылью. Его кожа покалывала от этой перемены. Или, может быть, это была просто тишина теперь, когда смех остался позади. Он не стал зажигать свет, когда добрался до дома. Бумажная раздвижная дверь скользнула под его рукой с привычным вздохом, который она всегда издавала — едва слышным, слегка неровным, словно требовала смазки, но никто никогда об этом не вспоминал. Она щелкнула, закрывшись за ним, и на мгновение это был единственный звук. Внутри было сумрачно, но не темно. Полоска лунного света прорезалась сквозь кухонную ширму. Бледная по татами. Теплее на дереве. Воздух внутри все еще хранил мягкость присутствия его матери — лаванда, старое мыло, что-то, что варилось часами ранее. Ее не было дома. Она уехала вчера — что-то о соседке, подруге, новорожденном. Она не сказала, когда вернется, просто улыбнулась и сказала ему, как сложно бывает с младенцами. Фугаку тоже не будет дома. Он никогда не возвращался рано с праздника Чунина — не тогда, когда нужно было сглаживать политические углы и сохранять лицо. Его отец всегда был последним, кто уходил. Саске было все равно. Он бросил обувь у двери и даже не заметил, что оставил завязки брюк ослабленными на талии, пока не услышал, как они коснулись пола в коридоре. На кухне было холодно. Он все равно вошел. Он налил воды. Из-под крана. Холодной. Прислонился бедром к раковине, рука упиралась в столешницу, глаза полуприкрыты, когда он поднес чашку ко рту и выпил. Снова. Снова. Медленно. Где-то за его глазами зашевелился ее голос. Даже не слово. Просто его интонация. Низкая. Резкая. Знакомая настолько, что это было небезопасно. Он сглотнул сильнее. Раз посмотрел в сторону коридора. На ширму, отделявшую кухню от остальной части дома. Свет внутри теперь был серо-синим. Слабым. Это был дом, в котором он вырос. Одноэтажный. Узкий. Деревянные потолочные балки, намеренно оставленные открытыми. Коридор сзади наклонялся, как будто все здание слишком сильно осело на восток. Окна на кухне были старыми — матовое стекло, текстурированное и искаженное — и всегда оставлялись слегка открытыми, даже в холодные месяцы. На столе были тени. Записка, оставленная почерком его матери. Сложенное одеяло на спинке низкого дивана в гостиной. Одна тарелка сушится на подставке. Дом не менялся годами, но все остальное изменилось. Саске выдохнул, долго. Наклонился в поясе немного больше обычного. Позволил краю столешницы поймать его вес, как спасательный круг. Чашка тихо звякнула, когда он поставил ее. И он просто стоял, глаза уставились в ничто, одна рука уперлась в текстуру дерева, выдыхая тот самый вдох, который отдавал саке, сожалением и чем-то, что он не мог назвать. Что-то, что жило теперь в глубине его горла, сразу за воспоминанием о ее смехе. Время шло. Пол скрипнул под его весом, когда он покинул кухню, босые ноги теперь слегка волочились — медленнее, тяжелее. Коридор тянулся длинный и неровный, тени прятались между тонкими, как бумага, стенами, дерево было слишком знакомо под его ступнями. Его равновесие было нарушено. Гравитация казалась необязательной. Реальность: неровной. Он повернул за угол слишком резко. Что-то упало. Что-то разбилось. Это было не громко, но резко — керамика, возможно. Его плечо задело боковой шкафчик, и старая чаша для благовоний соскользнула с края, словно ждала этого момента. Осколки разлетелись по полу. Мягкий глухой стук, последний треск. Саске уставился на осколки и выдохнул. Затем медленно опустился на колени — просто потому, что не был уверен, что не перевернется иначе. Его колени коснулись татами с глухим стуком. Его пальцы были неуклюжи, когда он собирал разбитые края, движения скованные. Несколько осколков зацепились за его ладонь, оставив тонкие красные линии, которые он еще не почувствовал. Он сбросил осколки в тканевую салфетку, оставленную сложенной рядом с прихожим алтарем, и сунул ее на входной столик, как будто ничего не произошло. И затем снова встал — медленно на этот раз. Осторожнее. Менее резко. Его спальня была в конце коридора. Раздвижная ширма была полузакрыта. Так было всегда. Бумажные панели со временем пожелтели, теплые на свету, изношенные внизу, где его нога, будучи ребенком, обычно пинала их, чтобы открыть. Он отодвинул ее и вошел. Его комната была — Маленькой. Не тесной — просто хирургически точной. Как будто каждый предмет должен был заслужить свое место. Кровать занимала больше места, чем, вероятно, следовало. Простыни белые, углы заправлены с такой точностью, о которой не задают вопросов. Его меч прислонен к дальней стене, чистый и в пределах досягаемости. Одна стопка книг лежала на полу рядом с окном — технические, плотные, прочитанные бесчисленное количество раз. Никакого беспорядка. Никакой мягкости. Только дерево, ткань, сталь. Все тихо. Комната, в которой невозможно представить, чтобы спал кто-то другой. Он не пошел к кровати. На самом деле ни к чему не пошел. Он достиг порога, остановился, словно мог все переосмыслить — а затем позволил гравитации взять свое. Соскользнул вдоль стены, спина ударилась о нее с глухим стуком. Одна нога согнута, другая вытянута. Рубашка помята. Глаза полуприкрыты. Голова наклонена ровно настолько, чтобы уловить лунный свет через окно. Он выглядел — Измученным. Но невероятно хорош. Тишина поглотила его целиком. Его голова откинулась назад. Стена казалась холоднее, чем остальная комната. Он моргнул один раз. Потом еще раз. Боль за глазами теперь превратилась во что-то более тупое — ниже. Где-то в ребрах. Она может быть где угодно. Мысль пришла непрошеной. Вдавила пальцы достаточно глубоко. Она может быть в безопасности. Она может прятаться. Она может тренироваться. Она может быть — Может быть, ей нужно расстояние. Может быть, она разбирается в себе. Его рука рассеянно провела по волосам. Он не знал, почему это отозвалось сильнее, чем все остальное. Его глаза закрылись медленнее, чем должны были. И последний его вдох отдавал может быть. Может быть, она собиралась написать. Может быть, она написала. Может быть, оно до него не дошло. Может быть —