Глава 3

      Три Учиха стояли на гребне, плечом к плечу, в масках, не говоря ни слова. Под ними Отогакуре зияла, как незаживающая рана на теле мира. Это уже не была деревня. Не в том высоком смысле, как дышала Коноха — шумная и остроугольная, сотканная из скрытой стали и сверкающих крыш, пульсирующая жизнью под маской показного порядка. В Отогакуре царила тишина, пропитанная не миром, а предчувствием беды. В ней не было жизни — лишь зловещее движение. Вещи, корчившиеся в неестественных конвульсиях. Здания, накренившиеся под углами, неведомыми архитекторам. Камень, скользкий от плесени и призрачной чакры. Место, построенное на шёпоте отчаяния, обречённое на скорую погибель. Она казалась заброшенной, но это была ложь. Даже отсюда Саске чувствовал слабое свечение печатей, бьющееся под рухнувшими храмами. Он осязал её — чакру, словно гниль, просачивающуюся в почву. Обонял запах металла, мокрой золы и крови. Гора обвивала её, как ощерившаяся пасть, так и не сомкнувшаяся в смертельном захвате. Деревня, высеченная из безумия. Они наблюдали за ней. Дождь безжалостно хлестал по их доспехам. Гром, словно зверь, рычал в тёмных облаках над головой. Итачи двинулся первым. Всего лишь на шаг. Едва заметный. Шисуи выдохнул через нос, маска слегка наклонилась. — Чувствуешь это? — прошептал он, голос низкий, как будто что-то громкое могло заставить таящееся внизу поднять голову. Саске не ответил. Его Шаринган уже полыхал. Он не смотрел на деревню. Он читал её. Всегда так делал — совершал второй обход, прежде чем они входили. Не ради миссии. Ради неё. Он не был сенсором, но натренировал себя улавливать аномальные подписи, чуждые закономерности. Тепловые следы. Искажённые скопления чакры. Это не было точным, но с Шаринганом точность не требовалась. Он видел движение сквозь камень, остатки в воздухе. Даже то, как птицы избегали определённых направлений, если чакра вблизи была слишком плотной. И, стоя на краю такой руины, места, обрёченного на огонь и смерть, он всегда искал её. Чакра Сакуры — острая, яркая, чистая — словно нить света в мутном ливне. Её невозможно забыть. И если оставался хоть малейший шанс, что её захватили, переместили, использовали как приманку — он должен был знать, прежде чем разразится буря. Потому что эти миссии не допускали сомнений, пауз или милосердия. Они входили, и место умирало. Таков был порядок. Он вгляделся в руины сейчас, ища, на всякий случай. Но ничего. Ни её. Даже следа. Он выпустил задержанное дыхание. Перехватил рукоять меча. Каждый раз это вызывало болезненный спазм в груди — слишком близко к облегчению, слишком близко к разочарованию. Почти два года он надеялся найти её здесь, спрятанной там, где ей не следовало быть, где он мог бы увидеть её снова. Но её никогда не было. А места, что они оставляли позади, превращались в пепел. Кивок был сигналом. Они двинулись. Итачи шагнул вперёд, и воздух содрогнулся. Будто реальность споткнулась. Мгновение назад гребень был пуст — лишь дождь, камень и три шиноби. В следующее мгновение появились вороны. Тысячи. Они вырвались из ниоткуда — пронеслись над разрушенной долиной потоком крыльев и теней. Не призванные и не иллюзия. Нечто среднее. Они скользили в неестественном танце, бесконечном вихре, вплетаясь в грозовые облака, словно чёрная лента в воде. Они заполнили небо. Покрыли верхушки деревьев. Уселись на расколотых костях зданий и проржавевших скелетах рухнувших башен, выстраиваясь вдоль углов, словно зловещие подношения, заставляя всё живое насторожиться. Они были повсюду. И они были оглушительны. Воздух взрывался от их криков и взмахов крыльев, этого было слишком много, слишком близко. Звук, словно скрежет ножей по металлу, как рвущаяся под водой бумага, как вопли древних духов, вспомнивших, как кричать. Это был не просто шум. Это было предостережение. Похоронный звон. Звук, живущий под кожей. Этот звук возвещал: Итачи Учиха прибыл. И этот звук заставил мир замолчать. Казалось, даже дождь на секунду стих, отшатнувшись от пульсирующего ритма крыльев и крика. Ветер закружился у дна долины, чакра сгустилась в воздухе, словно кровь на стекле. Внизу, Отогакуре зашевелилась. Шиноби выходили из укрытий, пытаясь оживить печати. Двери приоткрылись. Люки поднялись. Кто-то выкрикнул что-то неразборчивое. Слишком медленно. Слишком по-человечески. Они ещё не осознали надвигающуюся угрозу. Потому что трое, стоявшие на гребне, уже исчезли. Просто исчезли — рассеялись в движении, столь быстром, что не оставили даже послеобразов, лишь тишину. Вороны следовали за ними, как течение, притянутое гравитацией к смерти. Саске первым достиг линии крыши — высоко над старой храмовой аркой, едва удерживаемой ржавыми балками и деформированной черепицей. Дождь размывал камень вокруг него. Он приземлился бесшумно. Меч вытащен. Левая рука расслаблена. Его глаза сверкали за маской. Красные. Вращающиеся. Вычисляющие. Он смотрел на небо. Облака уже были тяжёлыми, но он чувствовал нечто большее — нездоровое тепло под ветром, заглушающий гром. У статики были острые зубы. Ему не нужно было создавать бурю. Ему просто нужно было направить её. Внизу шевелились тени. Подписи чакры рассеивались. Паника. Кто-то бежал. Кто-то пытался организовать оборону. Вспышка света печати прорезала площадь. Защитные массивы. Протоколы экстренной помощи. Дюжина голосов кричала, призывая активировать щиты. Саске было всё равно. Он повернул лицо к небу, медленно и уверенно, позволяя дождю скользить по маске. Затем он вдохнул. Его чакра расширилась — плавно, обдуманно, с хирургической точностью. Она выплеснулась из-под кожи, словно змеиная сеть, оплетая грозовую тучу над головой. Он чувствовал каждую нить, каждый пульсирующий разряд, молекулярный ритм надвигающегося грома. Он не принуждал её. Он убеждал её, словно зачаровывал своим намерением. И буря ответила на его призыв. Облака взбесились, закружились в зловещем танце, сгущаясь до цвета темного железа. Молнии затрепетали внутри, словно пойманные в ловушку звери, но еще не решались обрушиться. Они копили свою ярость, затаив дыхание перед взрывом. Саске поднял руку, призывая стихию. Вороны, словно предвестники грядущего хаоса, закружились плотнее. Итачи и Шисуи мелькнули тенями внизу, проносясь сквозь руины, прокладывая путь сквозь лабиринты переулков и коридоров. Их движения — безмолвный балет смерти, уничтожающий охранников прежде, чем те успевали поднять тревогу. Чистые, как лезвие катаны, убийства. Хореография уничтожения. А в центре всего этого — он. Жар вспыхнул внезапно, обжигая воздух. Защитное поле чакры внизу взвыло, отчаянно сопротивляясь чему-то, что было за пределами его понимания. Молния располосовала небо, словно вены, налитые бешеным гневом. И Саске рассек эту ярость надвое. Кирин обрушился на землю. Ослепительный разряд белого огня, клыкастый и змееподобный, напоминающий нечто божественное и невыразимо ужасное. Он соткан из бури и чакры, из атмосферы и жажды мести, и обрушился на деревню, как смертный приговор. Удар пришелся точно в сердце Отогакуре, породив звук, который навсегда запечатлелся в памяти каждого, кто его услышал. Камень обратился в прах. Сталь расплавилась, потекла вниз, как слезы. Защитные печати разорвались с оглушительным визгом, эхом от которого содрогнулись души всех шиноби в округе. Земля разверзлась. Кольцо зданий взметнулось в воздух, словно лепестки вокруг гигантского кратера, а все, что находилось внутри, было стерто с лица земли. Лишь белый огонь и одинокая фигура, все еще стоящая на крыше, под дождем, смывающим последствия со своей кожи. Саске опустил руку. Его дыхание превратилось в легкое облачко пара в холодном воздухе. Мир замер в оглушительной тишине. Дождь шипел на расплавленном камне. Запах озона витал в воздухе, словно дым в древнем святилище. Небо все еще дрожало, не уверенное, закончилась ли буря или только начинается снова. И вдруг — Шисуи, словно ветер, возник рядом с ним, приземлившись в полуприседе. Его плечо коснулось плеча Саске лишь на мгновение, прежде чем он выпрямился. — Под основной структурой есть подземный уровень, — сообщил он, его голос хрипел от дождя и перенапряжения чакры. — Он уцелел. Там что-то внизу. Дышит. Ни просьб, ни советов. Лишь повернув голову, прикрытую треснувшей маской, в сторону зияющей пропасти кратера, он растворился в темноте. Саске последовал за ним, не колеблясь. Они прыгнули вместе, вниз по осыпающейся поверхности руин, мимо обугленных краев расплавленной стали и камня, в почерневший костный мозг разрушенной деревни Ото. И Итачи уже ждал их. Он стоял в остатках коридора, некогда скрытого под тремя метрами армированного бетона, теперь разорванного в клочья, словно кость из разлагающейся плоти. Его меч был мокрым, но не от дождя. Он бросил на них лишь один взгляд, мимолетный, словно тень, и развернулся. Они двинулись вперед. Поначалу не было слышно ни звука. Лишь капли воды, падающие с потолка. Отдаленное потрескивание. Шарканье крыс, спешащих укрыться в глубинах опустошенного подземелья. А затем раздался первый крик. И началась кровавая жатва. Первую группу они встретили в боковой камере — в казармах, наспех переоборудованных в наблюдательный пункт. Четыре шиноби. Настороженные, вооруженные. Уже готовые к бою. Шисуи убил двоих прежде, чем первый успел выхватить кунай. Третий издал вопль. Чакра молнии вспыхнула на его руках. Саске обошел его, как тень, перехватывая запястье, затем перерезая горло, а напоследок лишая опоры под коленями, когда тело рухнуло на землю. Четвертый попытался прорваться к двери. Но Итачи уже стоял там. Удар был выверенным, хирургически точным. Тело обмякло и рухнуло на пол, в последних судорогах. Они не замедляли шаг. Следующий коридор, еще пара врагов. Женщина — в возрасте, с ожесточенным лицом — подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть три тени, заворачивающие за угол. Она попыталась закричать. Саске вонзил клинок в ее грудь. Ее глаза расширились от ужаса. Она схватила его за руку, словно отчаянно хотела что-то сказать. Он повернул лезвие и отступил назад. Кровь взметнулась идеальной дугой, окрасив бетон. Его обувь слегка поскользнулась, когда он двинулся дальше. Комната за комнатой. Руны печатей, начерченные на стенах, слабо мерцали. Некоторые издавали запоздалые сигналы тревоги. Другие сгорели дотла. Но это было неважно. Убийство следовало за убийством, словно неотвратимая судьба. Тела падали на экраны терминалов, безвольно склонялись над столами, скользили вниз по стенам. Они прорывались сквозь комплекс, словно раскаленное железо сквозь хрупкое стекло. И Саске продолжал идти. Головокружение накатило внезапно, где-то после пятого убийства. Не физическое. Не истощение чакры. Что-то другое. Что-то, что таилось глубже. Но он не останавливался. Несмотря ни на что, оно не отступало — это скользящее ощущение пустоты в животе, это неправильное эхо, отдающееся в глубине разума, этот груз, сковавший челюсти. Он ненавидел убивать. Не потому, что не мог. Не потому, что это было трудно. А потому, что это перестало что-либо значить. Когда-то это имело смысл. Раньше это было важно. Но кровь больше не отзывалась болью — ни когда орошала его руки, ни когда брызгала на затылок, ни когда холодно скользила в перчатки. Это стало лишь частью рутины. Частью движения. Тем, что придется отмыть позже. Он не дрожал. Не моргал. Ему было все равно. Во всяком случае, почти. Он привыкал к этому. Голос Шисуи прорезал тишину по рации: — Впереди дверь. Большая. Печать подземного хранилища. — Живая чакра? — спросил Итачи. — Очень много. Саске вытер клинок о плащ мертвого человека, которого только что оставил позади, и продолжил свой путь. Позади него коридор дымился, словно после извержения вулкана. Впереди ждала неизвестность. И никто из них не собирался оставлять ее в живых. Дверь взревела, сдаваясь под натиском разрушающейся печати. Резкий свист вырвавшегося давления пронесся из камеры. Металлический и влажный, сопровождаемый волной обжигающего жара — слишком жаркого, слишком неестественного. В воздухе стоял запах крови, отбеливателя и обугленной кожи. Воздух, словно пропитанный тяжестью, словно липкое масло, обволакивал лицо. Комната за дверью была широкой, круглой, с низким потолком. Освещена полумертвыми флуоресцентными лампами, которые гудели, словно рой разъяренных насекомых. Стеклянные резервуары выстроились вдоль стен — некоторые разбиты вдребезги, другие все еще пульсировали каналами чакры. А в центре всего этого — Люди. Десятки. Некоторые стояли, шатаясь. Некоторые свернулись калачиком на полу. Некоторые были прикованы к металлическим плитам нитями чакры, натянутыми на их конечностях. Некоторые дергались в конвульсиях. Некоторые моргали, словно пытаясь проснуться от кошмара. Все они подняли головы, когда открылась дверь. Каждая голова повернулась в их сторону, единым, механическим движением. Глаза — распахнутые бездны. Кожа — пепел, осевший на костях. Зрачки — острия булавок, пронзающие взгляд. Печати расползлись по телам, словно багровые вены, оплетая руки, горло, ребра жутким узором. Волосы сбриты под корень. Ногти обломаны под мясо. Тела сотрясает неудержимая дрожь. Подопытные. Не шиноби. Не воины. Не обученные убийцы. Просто… растоптанные души. И они не спали. Долгая, мучительная тишина сковала комнату. Слишком густая тишина. Звенящая. Даже мученики не издавали ни звука — лишь пустые взгляды. Тихое дыхание. Непрекращающаяся дрожь. Тишина, пропитанная ужасом грядущего. Саске замер, ошеломленный. На миг увиденное потеряло смысл. Не потому, что он не понимал, что перед ним. Понимал. В этом-то и был весь кошмар. Это была предсмертная агония, застывшая в ожидании. То, о чем они должны были забыть. Он, словно каменный, стоял на пороге, кровь врагов ещё сочилась на перчатках, дыхание рвалось из груди. Чувствовал, как Итачи шагнул вперед. Кожей ощущал неподвижное ожидание Шисуи. И чувствовал на себе взгляды. Десятки. Сотни. Пустых. Полых. Ждущих. Они не были врагами. Не охранниками. Даже не пытались сопротивляться. Они просто… были здесь. Окутанные веревками. Прикованные к полу. Чакра едва мерцала в их истощенных телах, словно тусклый свет свечи за грязным стеклом. Что-то холодное скрутилось в его животе. То, что должно было остаться погребенным глубоко внутри. Но оно вырвалось наружу. — Мы не будем этого делать, — прошептал он, сам того не желая. Тихо. Бесцветно. И всё же достаточно громко, чтобы его услышали. Итачи не остановился. — Приказ — полная зачистка. Челюсть Саске сжалась от ярости. Он не смотрел на него. Не отрывал глаз от этих несчастных. — Это не зачистка, — прорычал он. — Это бойня. Один из подопытных едва заметно пошевелился — с трудом удерживаясь в вертикальном положении, его тело испещрено зловещими печатями. Ему не было и семнадцати. Его взгляд случайно встретился с глазами Саске. В этом моменте было слишком много боли. Инстинктивно рука Саске стиснула рукоять меча, словно это могло что-то изменить. Он не был наивным. Не был моралистом. Не был похож на Наруто, Сакуру или даже на Шисуи в хорошие дни. Он убивал. Он выполнял приказы. Он знал цену крови, когда она въедается в кожу настолько, что перестаешь различать оттенки красного. Но это? Это было мерзким фарсом. — Вы видите, что здесь творится? — Голос его сорвался, наполнился яростью. Режущий, как бритва. — Они даже ходить не могут. В ответ — лишь тишина. Только гул гаснущих ламп. Саске обернулся к ним обоим. — Мы сделаем это, и мы перестанем быть шиноби, — произнес он с горечью. — Мы станем палачами. Все стояли, как изваяния. Люди внутри — по-прежнему с пустыми взглядами. И что-то в Саске надломилось. — Они хотят, чтобы мы убивали гражданских? — Он сделал шаг вперед. — С меня, к черту, хватит этих приказов! Итачи и бровью не повел. Голос его оставался ровным, спокойным, но в нем чувствовалась сталь. — Они — Орочимару, — отрезал он. — Каждый из них. В его тоне не было ни холода, ни сочувствия. Только констатация факта. — Они испорчены. Заклеймены. Искалечены. У половины, вероятно, печати, вживленные в органы. — Он шагнул дальше в комнату, меч был опущен, но готов к действию. — Они обречены, Саске. В любом случае. Саске уставился на него с ненавистью. Обречены. Словно это что-то меняло. Облегчало. Оправдывало. Итачи прошел вглубь комнаты, его силуэт рассекал мерцающий свет, словно неумолимый рок. — Чистая смерть, — сказал он, — лучше того, что их ждет. Саске молчал. Он разглядывал их лица. Некоторые смотрели в ответ. Некоторые — нет. Глаз одной девушки дергался, словно пытаясь закрыться, но веки не слушались. У мужчины в центре не было век вообще. Просто обожженная печатью кожа там, где когда-то было его лицо. У другого всё ещё виднелся протектор Конохи — ржавый, приваренный к груди. Сердце Саске застучало, как бешеный барабан. Дыхание застряло в груди, ледяное и давящее. Горло сжалось. Тишина пульсировала в висках. Они были не просто ранены. Они были сломаны. Он видел работу Орочимару и раньше — в пограничных лабораториях, в старых пещерах, заполненных органами в банках и выпотрошенными языками, запечатанными в свитках. Но это? Это было больше, чем просто эксперименты. Это была одержимость. Пытки. Контроль ради самого контроля. Ужас, от которого забываешь, каким должно быть тело. Живот Саске скрутило от острой, обжигающей боли. Но это была не просто тошнота. Это была ненависть. Ненависть к нему. К Орочимару. За то, что его имя всё ещё висело в воздухе, как трупный запах на ветру, даже после того, как они сожгли все места, к которым он прикасался. За то, как долго они выслеживали его тень, всегда слишком поздно, всегда на руину позади. Достаточно долго, чтобы Саске понял — Итачи прав. И он ненавидел это. Ненавидел, что Итачи всегда прав. Ненавидел, что иногда истина приходит отточенной, и её суют тебе прямо в руки, хочешь ты этого или нет. Голос Шисуи прорезал тишину, словно приговор. — Они не пройдут и десяти метров отсюда, кузен. Саске не смотрел на него. Не мог. Потому что он знал. Знал, что должен сделать. Знал, каково это — нести чакру в ладонях, словно смертный приговор. Знал, что Чидори будет самым чистым шансом, который они когда-либо получат — достаточно острым, чтобы положить всему конец, достаточно быстрым, чтобы они не страдали больше, чем уже страдали. Их уже не было здесь. В этих глазах не осталось разума. В изуродованной плоти — борьбы. Только остатки — людей, тел, чего-то, что когда-то было человеческим, но было разобрано на части слишком много раз, чтобы когда-либо стать целым снова. И они всё ещё дышали. Это было самым страшным. Итачи встал рядом с ним, его голос прозвучал как захлопнувшаяся дверь. — Я обездвижу их перед тем, как ты ударишь. И тут появились вороны. Они выскользнули через пробитый потолок, словно дым, обретший плоть, — бесшумные крылья, слишком много глаз. Они двигались не как птицы, а как воспоминания, как горе, обретшее форму. Комната смягчилась по краям, воздух сгустился вокруг разбитых резервуаров и полуосвещённых мониторов. Каждое сердцебиение замедлилось. Вороны танцевали свой жуткий танец. Саске закрыл глаза. И когда он открыл их снова, он уже не говорил. Он просто поднял руку. Чакра взорвалась мгновенно — слишком быстро, слишком яростно, слишком громко для такой тихой комнаты. Электричество раскололо воздух, крича синим, потрескивая по металлу, стенам и полу, когда оно собралось в его ладони. Никакой тонкости. Никакой точности. Только чистая, неудержимая сила. Удар пришелся в шести направлениях одновременно — разветвленная молния, высеченная чакрой, сформированная горем, яростью и такой милостью, которая совсем не ощущалась как милость. Комната на мгновение вспыхнула ослепительным белым светом. Когда свет погас, всё было кончено. Тела не кричали. Не двигались. Просто… замерли. Саске не смотрел. Он отвернулся спиной, медленно, обдуманно, гул чакры всё ещё звенел в его ушах, словно второй пульс. Запах горелой плоти повис в воздухе, смешиваясь с едким запахом отбеливателя и сырого камня. Он продолжал идти. Он не сказал ни слова. Ни Шисуи. Ни Итачи. Ни мертвым. Та часть его, которая умела говорить, теперь превратилась в пепел — оставлена позади вместе с остальными.

***

К тому времени, как они добрались до гостиницы, его перчатки снова высохли. Бескровные. Чистые. Словно никогда и не касались смерти. Это было затерянное место на обочине небытия — тонкие стены, как шелест рисовой бумаги, ржавый чайник, забытый на потрескавшейся плите. Прибежище АНБУ, ускользающее от памяти, словно сон, едва коснувшийся сознания. Ни следа в записях. Ни единой регистрации. Ни вопросов, нарушающих тишину. Они умылись, развернули три футона в молчании, окутывающем их, как погребальный саван. Итачи опустился первым. Шисуи рухнул следом. Саске застыл в дверном проёме, слишком долго, прежде чем сдаться и последовать за ними. Он лёг, в конце концов. Не из-за усталости. От безысходности. Потому что не осталось ни единого пути, кроме этого. Футон показался тоньше пергамента. Татами — тверже надгробного камня. Доска под плечом предательски хрустнула при движении, резко и сухо, как сломанная кость. Где-то вверху, словно плач призрака, мерно капала вода, далёкая, но неумолимая. Чайник шипел в углу, тихий свист, как дыхание, которое не могло остановиться. Он смотрел в потолок, дыхание замедлилось, глаза оставались открытыми. Сон не приходил. Конечно, нет. Он был изгнан навсегда. Не с этой статической дрожью, пульсирующей под кожей. Не с запахом озона, скручивающимся в горле, словно ядовитый цветок. Не с мертвецами, отказывающимися покинуть тень его разума. Не тогда, когда его тело помнило то, что разум отчаянно пытался отрицать — он сделал это снова. Он должен был почувствовать хоть что-то. Но он чувствовал лишь пустоту. И именно эта пустота — больше, чем что-либо другое — внушала ему отвращение. Ужас миновал убийство. Он скрывался в тишине, наступившей после. В неподвижности, которая не вызывала боли. Когда-то это вырывало часть его души. Каждый раз. В первые месяцы он не мог вынести прикосновения собственных рук — тер ладони в душе до красноты, пока они не покрывались волдырями, в ярости от того, что кровь не желала приставать, как проклятие. В ярости от того, что её можно было смыть. Он чувствовал это раньше. Не раскаяние. Даже не сожаление. Просто своё истончившееся очертание. Отголосок. Вес прерванных жизней, решений, которые нельзя отменить. Он ощущал тяжесть в животе, словно что-то тянуло его обратно в землю. И иногда, в долгие ночи, он сидел в тёмной комнате, считая удары собственного пульса, чтобы убедиться, что он ещё жив. Но в последнее время? В последнее время всё проходило слишком быстро. Не оставляло следа. Он по-прежнему ненавидел это — то, что они делали, что они должны были делать, — но лезвие притупилось. Рефлекс оказался сильнее стыда. Его клинок обнажался прежде, чем его разум успевал сформировать хотя бы одну мысль. Он чувствовал, как его тело движется в заданном ритме, точно, чисто, без колебаний. Словно та часть его, которая когда-то сомневалась, была… перезаписана. И это пугало его больше, чем кровь. Он учился не чувствовать. Он моргнул, уставившись в потолок. Одинокое водяное пятно смотрело в ответ. Итачи спал через всю комнату, или притворялся. Рука Шисуи безвольно свисала с футона, словно его сбросили с небес. Единственное движение исходило от мерцающего света на плите и жалобного воя ветра, проникающего под дверную раму. Саске не двигался. Его неподвижность была болезненной. Так вот что это значит, не так ли? Стать в этом хорошим. Проснуться и забыть, как ты здесь оказался. Лежать в чужой комнате, на грязном матрасе, с запекшейся кровью на рёбрах, и даже не вздрогнуть, когда скрипнет дверь. Считать убийства вместо часов. Запоминать эхо крика, который ты никогда не слышал. Делать это снова. И снова. И снова. Пока внутри не останется ничего, кроме смертоносной точности. Он закрыл глаза. Не чтобы заснуть. Просто чтобы перестать смотреть. Но она всё равно нашла его. Не кровь. Не крики. Не дрожь нервов, отшатывающихся от очередной слишком чистой смерти. Она. Образ не был ярким, но был цельным. Тихим. Просто её плечо — обнажённое, возможно. Уголок простыни, натянутой высоко. Запястье. Мягкий изгиб её талии. Воспоминание, не связанное с миссией. Воспоминание, рождённое утром. Он не должен был позволять себе думать об этом. Но оно нахлынуло — медленно и неотвратимо. То, что он ненавидел больше всего — больше, чем убийство, больше, чем тишину, больше, чем то, что его руки больше не дрожат, — это то, что он никогда не выбирал это. Не по-настоящему. Он должен был быть в другой комнате. В другой постели. Там, где была она. Там, где на кончиках его пальцев — только тепло. Там, где он прижимался бы к её спине, вдыхая аромат её волос, их ноги переплетены, мир — где-то далеко. Там, где он — не палач. Там, где он будил бы её поцелуем в плечо. Вместо этого он лежал здесь, пропахший озоном и гнилью, застрявший в чужой жизни. Не мужчина. Не шиноби. Просто что-то созданное. Созданное из долга. Из давления. Из ожиданий, достаточно тяжёлых, чтобы задушить всё, что когда-либо казалось желанием. И он, чёрт возьми, ненавидел это. Он ненавидел клан. Он ненавидел приказы. Он ненавидел, что позволил всему этому превратить его в того, кого он больше не узнавал. Но больше всего — он ненавидел своего отца. Потому что Фукаку ни разу не спросил, чего он хочет. Никогда не спрашивал, что Саске видит, когда закрывает глаза. Никогда не спрашивал, кем он отчаянно старается не стать. Он решил за него. В качестве наказания объявил это с холодным равнодушием наследия. Заклеймил Саске именем, родословной и будущим, из которого нет выхода. И Саске подчинился предопределению. Потому что что ещё оставалось делать? Куда идти? Он снова открыл глаза и уставился в потолок, словно тот совершил предательство. Безмолвный свидетель. Ни крови. Ни смятых простыней. Ни её. Лишь тусклое пятно над головой и тягостный пульс, глухо отзывающийся в висках, настойчиво напоминая о том, что он ещё здесь. Едва. Тишина давила с такой силой, что под кожей начинало зудеть. Не оглушающе — монотонно, неотступно. Словно невысказанное слово, застрявшее за зубами. Будто комната силилась заполнить его легкие чем-то иным, чем воздух. Саске пролежал так ещё несколько мучительных минут, не отрывая взгляда от потолка. Он ловил призрачные звуки: неровное дыхание Шисуи, остывающую плиту, потрескивающую в предрассветной мгле, скрип старого деревянного дома, изнывающего под натиском ветра. Тщетно. Невозможно было больше лежать неподвижно. Невозможно притвориться спящим, когда кожа горела, натянутая до предела, а потолок сверлил взгляд в ответ. Он поднялся — медленно, бесшумно, словно надеясь, что если будет двигаться достаточно осторожно, мысли не настигнут его. Пол предательски скрипнул лишь однажды. Обогнув спящего Шисуи, он нащупал на крючке полусухой плащ и вышел, позволяя двери из рисовой бумаги закрыться за собой с тихим шорохом. Снаружи у ночи были клыки. Дело было не в холоде как таковом, сколько в его пронизывающей резкости. Влажный воздух крался по переулку, цепляясь за подол брюк ледяными пальцами, лизал запястья. Над головой зияло небо, изрезанное рваными облаками, сквозь которые лунный свет пробивался мутным серебром. Пахло щебнем. Ржавчиной. Краем бездны. Он опустился на бордюр, руки безвольно лежали на коленях, голова поникла, в уголке рта ещё чувствовалась соль. Тротуар под ногами изрезан сетью трещин. Мимо прополз таракан. Перчатки остались в комнате. Пальцы обнажены. Ладони чисты. Сейчас на них ничего не было. Ни крови. Ни пепла. Ни остаточного статического электричества чакры, неизменно остающегося после Кирином. Лишь кожа. Лишь он. Как будто ничего и не было. Он ненавидел это. Даже больше, чем кровь, больше, чем убийство. Вот эту часть пути. Затишье. После. То, как мир замедлялся, сужался, а потом снова начинал притворяться. Делать вид, что люди — не трупы, что руки — не оружие, что в комнатах можно находиться в тишине, свободной от навязчивого эха. Он потер большим пальцем ладонь. Всего один раз. И тогда появились ноги. Босые. Бледные. Ногти покрыты облупившимся чёрным лаком. Щиколотки тонкие, икроножная мышца напряжена от спуска по лестнице. Саске моргнул, и перед ним предстала она вся. Накинутый на голое тело халат. Распущенные волосы. Глаза словно затянуты пеленой, как будто она спала на ходу, или, возможно, не спала вовсе. Она походила на это место — забытая. Погруженная в полусон. Остановившись прямо перед ним, она склонила голову и улыбнулась. — О, какой красавчик, — прошептала она. Саске не шелохнулся. Лишь смотрел на неё в ответ, боясь, что она исчезнет, если он отведет взгляд хоть на мгновение. Потому что на секунду — всего лишь на одну — ему показалось, что это кто-то другой. Но это была не она. И от этого становилось только хуже. Она подошла ближе. Одна босая нога за другой, медленно и обдуманно, словно она исполняла этот танец уже сотню раз — и, вероятно, так и было. Она была одной из тех женщин, которые всегда обитали в подобных заведениях: слабая улыбка, потрескавшиеся губы, полное отсутствие ощутимой чакры и взгляд человека, способного распознать сломленного мужчину за версту. — Не местный, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Из Страны Огня, полагаю? Саске не ответил. Она присела, запахнув халат ровно настолько, чтобы угол обзора стал опасным. Её колени коснулись земли рядом с его ногами. Пояс на талии развязался почти незаметно — словно он никогда и не был завязан. Выверенное движение. Представление. Он не моргнул. Её пальцы потянулись к его колену. Два из них, легкое касание, как вопрос. Или проверка. Саске не вздрогнул. Он просто пристально смотрел на неё — медленно, словно считая гравитацию пустой тратой времени. — Что бы ты ни искала, — произнес он, — мне это не нужно. Она склонила голову. Улыбка не исчезла, но стала тоньше. — Все чего-то хотят, — пробормотала она. Глаза Саске оставались неподвижными. — Не все достаточно глупы, чтобы верить, что смогут получить это здесь. Это попало в цель. Улыбка дрогнула — всего лишь мимолетное мгновение. Один вдох, слишком глубокий в этой паузе. Но она была профессионалом. Она все равно подалась вперед, халат соскользнул с одного плеча. — Да ладно тебе, — прошептала она, стараясь придать голосу теплоту. — Выглядишь так, словно тебе нужно забыться. — Я не забываю, — отрезал он. Всё. Тихо. Окончательно. Словно захлопнувшаяся дверь. Она изучала его ещё мгновение — снова ища мягкость, интерес, хоть искру тепла, уцелевшую среди обломков. Но Саске уже ушел внутрь себя. В место, где было холоднее. В место, где царила пустота. Она поднялась со вздохом. Без обиды. Просто привыкла. Не стала завязывать пояс. — Как знаешь, — пробормотала она, поворачиваясь. — Красивые мальчики всегда думают, что боль делает их интересными. Саске позволил ей уйти. Он не проводил её взглядом, но как только её шаги затихли, снова посмотрел на свои руки. Всё ещё чистые. Всё ещё слегка дрожащие. Он не возвращался в комнату. Несколько часов. Пока небо не начало светлеть, а воздух не стал тонким и хрустальным. Пока земля снова не начала притворяться, что прошлой ночью не истекала кровью. Он пошевелился, лишь когда холод пропитал его брюки и начал проникать в кости. К тому времени, как он поднялся по ступеням, дрожь улеглась, словно отступающая волна. К тому моменту, как он рухнул на циновку, она почти стихла. И когда веки сомкнулись, рождая короткий, пустой, как вспышка, сон, он едва не поверил, что кошмар исчез. — Чёрт, да ты сам на призрака похож, — голос Шисуи полоснул по комнате, словно кунай, рассекающий утренний туман. Саске моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Свет был чужим, давящим. В комнате парило зноем. Чайник надрывался на огне, словно истеричная старуха. Кто-то распахнул окно, и наглое, обыденное утро ввалилось внутрь, слишком громкое, слишком яркое для воспоминаний, что еще терзали душу. Саске шумно выдохнул. Дрожь ушла. Он медленно сел. Обувь валялась у двери, словно брошенная в спешке. Плащ, еще влажный от ночной сырости, небрежно лежал на полу. Клинок прислонился к стене, где он его оставил, немой и блестящий, как свидетель. Влажное полотенце висело на спинке стула, словно забытое ненужное воспоминание. Это могло быть любое утро. Любая гостиница. Любая миссия. Словно и не было той страшной ночи. Шисуи, полураздетый, откусывал что-то, подозрительно напоминающее рисовый шарик, но, судя по выражению лица, на вкус — картонную пыль. Итачи у окна деловито перебинтовывал предплечья чистой белой марлей, словно кровь была просто досадной неприятностью, рутиной после тяжелой работы. Никто не произнес слово Ото. Никто не обмолвился о хранилище. Или об удушающем запахе. Или о телах, сложенных, как дрова. Так всегда было. Так и должно быть. Сначала ты проходишь сквозь персональный ад, а потом собираешь сумку. Продираешься сквозь обломки чужой жизни и возвращаешься домой к завтраку. Саске поднялся. Плечи горели от напряжения. Глаза сухие, как песок. Ночь не отпустила его. Не до конца. Но притихла достаточно, чтобы он мог двигаться дальше. И он двинулся. Натянул обувь. Завязал плащ. Взял клинок — привычка, въевшаяся в плоть. Затем снова надел маску невозмутимости, которую ждал мир. Словно ничего не случилось. Как он всегда и делал. Он стоял у доски объявлений возле башни Хокаге, когда вернулся с отчетом. Он всегда так поступал. Некрологи. Пропавшие ниндзя. Гражданские оповещения. Сводки патрульных команд. Половина устарела, другая половина была настолько расплывчата, что казалась бессмысленной. Но он все равно просматривал их, словно надеясь, что нечто важное проскользнет сквозь трещины. Фотография Сакуры все еще висела на своем месте. Справа вверху. Слегка выцветшая по краям. Один из тех снимков для удостоверения Чунина — робкая улыбка, глаза сияют чуть ярче, чем ей хотелось. Ее родители поместили ее туда в ту неделю, когда он вернулся с Обито. Какой-то сердобольный советник позволил ей там остаться. Может быть, из милосердия. Может быть, по протоколу. И это каждый раз выворачивало его наизнанку. Он никогда не задерживался возле нее. Не по-настоящему. Просто позволял взгляду скользнуть по ней по пути ко всему остальному. Он не мог задерживаться — не мог смотреть слишком долго, не мог позволить себе думать о том, как выгорают от солнца чернила. Он знал, что она в порядке. Она не сломала обещание. Цунаде забрала ее. Куда-то далеко, где было безопасно. Куда-то, куда Орочимару не смог бы дотянуться — или, скорее, куда она сама хотела убежать. Но все же. Эта фотография. Словно надгробие для живого. Он ненавидел ее. Он сканировал остальную часть доски, заставляя себя смотреть в другую сторону — нижний угол для новых сводок разведки, левый край для замеченных отступников, центр для любых новостей о передвижениях в восточных лесах. Иногда что-то попадалось на глаза. Ничего конкретного. Ничего, что он мог бы использовать. Но он продолжал искать. Потому что однажды на стене будет не просто ее фотография. Однажды там появится нечто большее. Сообщение. То, что поймет лишь он один. То, что ждет только его. Он должен найти это первым. Но Минато нашел его первым. Легкий шелест ткани был единственным предупреждением — никаких шагов, только тень, скользнувшая по доске, и то знакомое ощущение тепла, которое окружало Хокаге, словно вторая кожа. Саске не обернулся. Не сразу. — Доброе утро, — сказал Минато легко. — Не думал, что ты уже вернулся. Саске выдохнул сквозь зубы. — Вернулся поздно. — Ты заходил в клинику? Пауза. — Был у медицинского Учиха, — соврал Саске, не отрывая глаз от стены. — Заходил. Минато хмыкнул, неуверенно. Не давил, но и не купился на ложь. В его молчании сквозило знание — ты лжешь, но я не буду портить картину. — Ну, хорошо, — сказал он все равно, тон оставался веселым. — Но выглядишь ты ужасно. Саске наконец повернулся. Темные волосы взъерошены от беспокойного сна, плащ небрежно переброшен через плечо, свиток миссии зажат под мышкой, словно угроза. Глаза цепкие, острые, но что-то в них все еще тоскует по дому. Минато встретил его взгляд со все тем же легким спокойствием, которое никогда его не покидало — словно ничто, что Саске мог принести с собой, больше не способно его удивить. Словно война научила его намеренной нежности. — Как думаешь, мы приближаемся? — спросил Хокаге, понизив голос. Вопрос словно возник из тени. — К нему. Саске протянул свиток. — Он все быстрее меняет лаборатории. Мы находим лишь обрывки, но ничего цельного. Эта была помечена печатью Звука, наполовину разрушена и сожжена к тому времени, как мы туда добрались. Минато принял свиток и спрятал его под плащ. — Но ты все равно ее нашел. Саске кивнул. — Ты, Итачи и Шисуи — устрашающая команда, — добавил Минато с полуулыбкой. — Даже отдел разведки впечатлен. Саске не ответил. Комплименты казались чужими. Минато позволил тишине повиснуть в воздухе на секунду дольше, прежде чем сменить тему. — На прошлой неделе пришло письмо от Наруто. Он спрашивал о тебе. Саске моргнул один раз. — Тц. Разумеется, спрашивал. — Он говорит, что ты должен ему рамэн. — Не должен. — Ну, это между вами. — Минато снова натянул свою неизменную улыбку, бросив взгляд на доску с лицами. — А как насчёт Сакуры? Она писала? Саске презирал эти вопросы. Каждый раз — словно заезженная пластинка. Словно это он потерял её. Словно зияющая пустота, которую она оставила, была вызвана его провалом. Словно это не было её решением. — Нет, — отрезал он. Она не писала. Ни ему. Вероятно, никому. Единственным проблеском её жизни оставалось сухое, как осенний лист, письмо от Цунаде, доставленное в ту неделю, когда он вернулся с Обито — опустошённый и в шаге от бунта. Она в безопасности. Она со мной. Не ищите. Этого было достаточно, чтобы прикрыть его тыл. Едва. Никаких слушаний в Совете. Никакой выволочки от клана. Никаких назойливых вопросов от Минато о том, почему из миссии, рассчитанной на двоих, вернулся только один. Подпись Цунаде купила молчание — заслуженное или нет, — и Хокаге, к его чести, не стал давить. Но это не остановило сверлящие взгляды. Не прекратило вопросы. Не умерило эту гнетущую тяжесть. Челюсть Саске напряглась до боли. — Её фотография всё ещё здесь. Взгляд Минато скользнул в верхний правый угол — туда, где пожелтевшая бумага робко трепетала на ветру. — Да. Её родители… своеобразные. Это было слишком мягкое описание. Ветер переменился, неся с собой запах надвигающейся зимы. Солнце, скользнув под острым углом от башни, вытянуло на гравии длинные, косые тени. Деревня жила своей жизнью — доносились далёкие крики, дети носились по крышам, кто-то отчаянно стучал молотком в мастерской. Но доска оставалась неизменной. Те же имена. Те же выцветшие фотографии. Та же давящая тишина. Минато не наседал. Он никогда этого не делал. Они застыли в тишине, словно надеясь, что разговор исчерпает себя сам, словно солнце сможет сдвинуться настолько, чтобы стереть с лица земли все напоминания. Но ничего не менялось. Фотография продолжала трепетать, как раненая птица. И взгляд Саске был прикован к ней, неподвижный и острый. — Как она отправляла письма Цунаде? — прозвучал его приглушённый голос, будто произнесённое вслух могло придать словам больше веса. Он знал, что Цунаде никогда не отвечает на них, и не был уверен, что она вообще их получает, но попытка не пытка. — Когда просила взять её на обучение? Минато замешкался. Мгновение. Достаточно, чтобы Саске это заметил. Улыбка слегка дрогнула. Взгляд метнулся к башне, а затем снова к Саске. — Это не… официальная система, — осторожно произнёс он. — Есть контакты. Посредники. Люди, которым она доверяет. Иногда срабатывает. Чаще нет. Иногда. Саске промолчал. Он просто смотрел на фотографию — на зернистую печать её глаз, слишком мягких, чтобы помнить их такими, — и чувствовал, как внутри снова поднимается буря вопросов. Он поклялся этого не делать. Пока. Сейчас. Он говорил себе, что будет ждать. Что она заслуживает этого. Что если ей нужно уйти, чтобы стать самой собой, он не будет мешать. Не будет тянуть её обратно, пока она не будет готова. Он предоставит ей время. Пространство. Уважение. Дистанцию. Это должен быть её выбор. Но месяцы тянулись, и её молчание становилось невыносимо громким. Может быть, она действительно не хотела ничего слышать о нём. Может быть, это и была правда. И, может быть, ему уже было всё равно, потому что он устал гадать. Устал притворяться, что это не разъедает его душу каждую ночь. Устал делать вид, что может дышать без неё. Саске резко отвернулся от доски, край плаща зацепился за каблук. — Мне нужно кое-что отправить, — сказал он. Голос — сухой, как песок. Непростительный. Решительный. Минато моргнул. — Цунаде? — Сакуре.