Глава 5

Шкатулка для обуви Ино скрипнула, словно исповедуясь в давнем грехе. С самодовольным видом женщины, хранящей государственную тайну, она приоткрыла крышку. Пачка писем встрепенулась, как вспорхнувшая стайка бабочек — старые, новые, бережно сложенные, словно реликвии. Саске неподвижно застыл на подоконнике. Ночь безраздельно овладела небом, раскрасив его в сумрачные оттенки сланца и мерцающего серебра. Окно было распахнуто, но он не шевелился — одна нога угрожающе свисала наружу, другая подтянута под себя, словно его небрежно сложили пополам. В его позе — расслабленные плечи, стиснутые челюсти, взгляд, устремленный в пустоту — было что-то, что мешало начать разговор. Тишина вокруг него казалась не пустотой, а невидимой границей. Он вибрировал сдержанной яростью. Ино пролистала три письма. Затем четыре. — Ого, — пробормотала она. — Здесь есть рисунки. В ответ — ни звука. — Она их подписала, — добавила она с усмешкой. — Я — единорог, Цунаде — дракон. Мило. Тишина. Она обернулась через плечо. — Ты мрачнеешь на глазах. — Ты тянешь время. — Я провожу кураторскую экспертизу. Шуршание бумаги. — О, — протянула она. — Не это. Чёрт, это личное. От его взгляда, казалось, можно было обуглиться. Она фыркнула. — Расслабься. Это про меня, а не про тебя. Он ничего не сказал, но его хмурость сгустилась. Ино продолжала рыться в бумагах. — Тут про еду. Про сон. Про запойные наклонности Цунаде. Про мою личную жизнь. О, а это? Странный философский этюд. Саске смотрел так, словно мысленно испепелял Коноху дотла. Ино вздохнула — демонстративно — и извлекла из самого низа стопки долгожданное письмо. — А это, — произнесла она, разглаживая помятые края, словно письмо заслуживало целого смокинга, — датировано прошлой неделей. Саске вырвал письмо из её рук. Бумага была еще хранила тепло её пальцев — измята посредине, слегка надорвана по краям, сложена так, как бывает с вещами, которые перечитывают бесчисленное количество раз, бережно возвращая на место, словно в них заключен особый смысл. Он взял его, не говоря ни слова, едва сумев скрыть дрожь в пальцах. Едва заметную поначалу, но неумолимую. Не в то время. Не тогда, когда ему это нужно меньше всего. Саске колебался. Но он знал, что неизвестность будет мучительнее правды. И он развернул письмо. Его сердце болезненно ухнуло вниз — резко, непроизвольно. Словно его застали врасплох. Зрение на миг помутилось. Он часто моргнул — один раз, сильно — чтобы вернуть словам четкость. Ино отступила, скрестив руки на груди и прислонившись к комоду, делая вид, что не наблюдает, как он разваливается на части в каких-то трех метрах от неё. Дорогая Ино-свинка, Мы еще не остановились, но клянусь, как только это произойдет, я пришлю тебе самый настоящий адрес, чтобы ты могла возобновить свои ворчания о том, как Сай «считает эмоции абстрактными, а твои сиськи, видимо, нет». Дела идут… хорошо. Тяжело. До странного хорошо. Кажется, я начинаю понимать, почему люди обожают Цунаде, даже когда она активно их оскорбляет. У неё есть этот дар — смотреть на тебя так, словно ты уже сильнее, чем думаешь, а потом обзывать тебя тупицей, пока ты не начнешь соответствовать этому. Вдохновляет. В глубоко порочном смысле. На прошлой неделе мы пересекли одно безумное озеро. Вода чистая, но не прозрачной кристальной чистоты, а скорее похожа на витражное стекло, словно свет томится в заточении под поверхностью. Такой оттенок синего, который заставляет чувствовать себя непрошеным гостем. Цунаде говорит, что под ним залегает богатый минералами осадок чакры, древнее русло реки. Я не поверила ей, пока не попыталась пройти по воде и чуть не потеряла сознание от резонанса. Словно озеро тянуло мою чакру вниз, а не вверх. В общем. Ты помнишь, как Цунаде сказала, что потребуется около восьми лет, чтобы моя чакра снова стабилизировалась? Но на этой неделе что-то сдвинулось с мертвой точки, она научила меня одной очень старой технике медитации, вероятно, реликвии клана Сенджу, и впервые за несколько месяцев я снова почувствовала свой центр. Вот прямо почувствовала его. А не то странное, расплывчатое ощущение. Мы еще не пришли к цели, но уже близки к ней. Ближе, чем я ожидала. Тебе не кажется странным, что я вдруг зазвучала как бродячий бард? Кажется, мне стоит последовать этому порыву. Начать делать украшения из речных камней и целебные бальзамы в резных баночках. На днях я видела на пляже пару, продающую браслеты из коряг и джутовой веревки, они выглядели такими умиротворенными. Никакой утечки чакры, никаких подавленных травм, только песок, поцелуи и дорогие ожерелья. В общем, есть кое-что, что я— [неразборчивые царапины] Можешь присмотреть за Саске? Не то чтобы я думала, что что-то не так, просто… присмотри. Пожалуйста? Я знаю, что с ним все в порядке, знаю, но, пожалуйста, присмотри. Хорошо? Посмотри на него. Не только отчеты о миссиях. Убедись, что он спит. Убедись [царапины становятся более интенсивными] Просто сделай это, ладно? Я люблю тебя. — С В комнате воцарилась тишина. Лишь звуки ночной деревни пробивались внутрь — шелест ветра над черепичными крышами, отдаленный звон закрывающихся лавок, неспешное течение ночи над Конохой. Казалось, Саске ничего не замечал. Письмо безвольно повисло в его пальцах, теперь расслабившихся, словно оно вытянуло из его тела все напряжение. Плечи больше не были сгорблены. Челюсть больше не стиснута. Но глаза… Они не двигались. Прикованные к странице, словно она могла померкнуть, если он моргнет. Словно тяжесть её почерка привязывала его к чему-то, что он не готов был назвать. Ино наблюдала за ним из другого конца комнаты, скрестив руки на груди и облокотившись бедром о комод. Она не проронила ни слова. Ни когда его пальцы судорожно сжали письмо. Ни когда его взгляд наконец поднялся — медленно, обдуманно — словно некая внутренняя система только что перезагрузилась. Его голос, когда он заговорил, был приглушенным. Отрывистым. Почти неслышным. — Где её последнее известное местоположение? Ответ последовал мгновенно. — Минами-но-Хама, — произнесла она. — Южное побережье. Недалеко от старой границы Рюгана. Рыбацкая деревушка, в основном. На самом берегу моря. Два месяца назад. Саске по-прежнему стоял неподвижно. Он снова опустил взгляд, но в этот раз не на чернила письма — сквозь них. Будто видел ту нить, что связывала их, натянутую в тугой геометрии времени, расстояния, сделанных выборов. Тишина обволокла его, но это была уже не немая пустота, а тишина, полная напряжения, словно стрела, нацеленная в сердце. Ино переступила с ноги на ногу, сильнее сжимая руки. — Хочешь, обниму? Или что-то в этом роде? — Тц. — Ага, так и знала. Она оттолкнулась от старого комода и пересекла комнату, не для прикосновения — просто чтобы сократить пропасть между ними. Голос ее смягчился, стал почти шепотом. — Она волновалась за тебя. Очень. Саске сложил письмо с нарочитой, почти болезненной аккуратностью. Словно хрупкий артефакт, требующий бережного обращения. Затем спрятал его в карман. Губы Ино дрогнули, приоткрывшись в немом удивлении. — Эй. Это мое. Он не ответил. Лишь приковал взгляд к горизонту, словно там, за пеленой крыш, скрывалась некая истина, недоступная в споре. Ино скрестила руки на груди — жест человека, подавляющего аргумент, слишком умный для своего собеседника. — Ладно, — пробормотала она, сдаваясь. — Просто подержи. Пока мы не найдем твое, если оно так тебе нужно. Саске молчал. Она шагнула к нему и распахнула окно шире, впуская свежий ветер в комнату, словно пытаясь развеять сгустившееся напряжение. Затем, без лишних слов, прислонилась к раме, устремив взгляд на деревню. — Я тут подумала, — продолжила она, — может, разумнее будет сначала найти остальных? Прежде чем ты кому-либо покажешь… что знаешь. Он едва заметно повернул голову. Недостаточно, чтобы встретиться взглядом, но достаточно, чтобы дать понять — он слушает. — Я имею в виду, — пояснила она, — если предположить, что это дело рук твоего отца… и что письма все еще у него, разве ты не думаешь, что он заставит их исчезнуть в ту же секунду, как узнает? Слова эти прозвучали тяжелее, чем должны были. Глаза Саске слегка сузились. Не от злости на Ино, а от осознания горькой правды. Он мыслил сейчас с трудом. Злость всегда затуманивала его разум. Даже сейчас, когда письмо жалось к его телу, дыхание оставалось неровным, поверхностным, словно он боялся дать волю чувствам. Наконец, он взглянул на нее. Резкий, силуэт его фигуры, подсвеченный закатным солнцем, казался сотканным из теней и боли. — Я не умею притворяться. — Тогда учись, — фыркнула Ино, ее голос был сухим, но в нем не было злости. — Потому что если эти письма действительно у Фугаку? Он не будет ждать. Он сожжет их в ту же секунду, как ты хоть бровью поведешь. Саске не моргнул, но Ино увидела это — мимолетное отражение мысли, едва уловимую перемену в выражении лица. Он знал, что она права. Она почти физически ощутила, как в его душе мысленный меч медленно и неохотно вкладывается в ножны. Не мир, а лишь передышка. Она дала этому молчанию настояться в воздухе. Затем закатила глаза. — Боже. Ты буквально слишком мужчина, чтобы пережить чувство без полного короткого замыкания. Это заслужило взгляд. Сухой. Неверящий. Такой типичный Саске. — Расслабься, — усмехнулась она, плюхаясь обратно на свою кровать. — Это шутка. Ну, почти. После этого они какое-то время молчали. Тишина, которая больше походила на вопрос, чем на передышку. И наконец, потому что она не могла с собой ничего поделать — потому что она была Ино, и потому что он все еще стоял там с письмом ее лучшей подруги, словно оно сломало ему хребет, — она спросила: — Итак… у нас теперь какой-то статус? Или мы все еще делаем вид, что вы просто случайно и очень часто чуть не умираете рядом? Что-то дрогнуло в его лице — лишь легкий, едва заметный наклон головы. Словно он услышал отдаленный раскат грома. Ино прищурилась. — Потому что она отказывается упоминать тебя напрямую, но я не дура. И судя по тому, как ты ходишь, словно парень, застрявший на полпути между поджогом и поэзией… Все еще ничего. Саске продолжал смотреть мимо нее, мимо окна, мимо крыш — словно небо должно было открыть ему какую-то тайну. И вдруг… Его пальцы едва коснулись края письма в кармане. Всего один раз. Словно ему нужно было убедиться, что оно все еще там. Ино выдохнула. — Так я и знала. Ино помолчала еще мгновение, наблюдая за ним. Затем выпрямила спину и достаточно громко, чтобы прорезать плотную тишину, спросила: — Как это вообще будет работать? Он не отреагировал. И она надавила. — Я имею в виду — твой клан уже целую вечность не одобряет связи с внешним миром. Ты вообще помнишь, что случилось с Шисуи? С той девушкой из гражданских? Это едва было отношениями, а они все равно… — Это не твое дело. Его голос был тихим. Контролируемым. Слишком контролируемым. Ино моргнула. Затем фыркнула. — Боже. Это твоя любимая фраза? Все еще никакого ответа. — Я только что помогла тебе, — сказала она. — Я показала тебе письмо. Я видела, как тебя трясло, как сломанную куклу, когда ты понял, что она никогда не переставала писать, и позволила тебе забрать мое письмо, мою собственность, потому что тебе оно явно нужнее… — Прекрати… — …а теперь ты мне ничего не говоришь? Она наклонилась ближе, глаза опасно сузились. — Тебе даже не нужно произносить это вслух. Просто — что-нибудь. Кивок. Ворчание. Экзистенциальный вздох. Саске не посмотрел на нее, но выдохнул — медленно и резко, как человек, зажатый между порывом и последствиями. Она склонила голову набок. — Вы собирались уйти вместе с ними, не так ли? До ее отъезда. У вас были планы. Его глаза метнулись к ней — всего на секунду. Но этого мгновения ей хватило. — Вот дерьмо, — прошептала она, отпав челюстью. — Ты собирался. Вот почему она ничего не сказала. Она не сказала мне, потому что тогда ей пришлось бы объяснять тебя. Саске снова отвернулся. Горизонт был безопаснее. Но Ино уже увидела слишком много. — Ты любишь ее. Молчание. Как точка в конце предложения, которое так и не было написано. Ее голос понизился, в нем не было поддразнивания, лишь мягкое, честное наблюдение. — Боже, ты так ужасен в этом. Он закрыл глаза лишь на мгновение, но этого было достаточно. Она задержала взгляд на его лице, выжидая, словно хищница, наблюдая, как едва заметно ходит желвак на его скуле, будто он запирает что-то важное внутри. За медленным, ровным дыханием, за той ледяной неподвижностью, что сковывала его, когда воздух вокруг становился слишком зыбким. Затем она улыбнулась, лукаво и всезнающе. — Это ты сделал? Его глаза метнулись к ней с быстротой клинка, опаляя взглядом. Невозмутимый. Равнодушный. Смертельно спокойный. Но Ино лишь расплылась в широкой, насмешливой улыбке. — Ладно, ладно, — она вскинула руки в притворном жесте капитуляции. — Я поняла. Супернеуместно. Не мое дело. Как скажешь. Она развернулась наполовину, притворяясь, что собирается отступить. Но тут же оглянулась через плечо, и в глазах плясали чертята. — Ты точно это сделал. Саске хранил молчание, но в его взгляде мелькнула искра — глубокий, обжигающий отблеск заткнись к чертям. Ино расхохоталась. — О, боже мой, Учиха. Ты гораздо хуже, чем я думала. Он отвернулся к окну, челюсть напряглась, словно стальной капкан. Она не унималась. — Это намного круче, чем я могла себе представить. Неудивительно, что она была такой загадочной в своих письмах. Ты, наверное, вызвал короткое замыкание в ее лобных долях. — … Она продолжала смеяться, чуть ли не подпрыгивая на своей кровати, словно услышала самую пикантную сплетню за целый год. — Кстати, можешь даже не пытаться отпираться. Твое молчание вопит громче любого признания. — Прекрати. — Твое ворчание засчитывается как чистосердечное. — Я ухожу. — Да я просто констатирую факт. Знай я, что причина, по которой она ударилась в медитации, — это ты… Он нахмурился, как грозовая туча. Она швырнула в него подушкой. Подушка отскочила от его плеча, а он даже не дрогнул. Но Ино заметила мимолетное движение — тень эмоции, промелькнувшую на его лице, прежде чем он снова отвернулся. Не ярость. Даже не смущение. Просто… Беспокойство. Что-то глубокое, нескрываемое и очень настоящее. И впервые она замолчала. — Ты ведь понимаешь, что легко не будет, — тихо сказала она, свесив ноги с края кровати. — Вам обоим. Если ты хочешь, чтобы из этого что-то вышло. Он не ответил. Да и не нужно было. Она вздохнула, но без злорадства. — Полагаю, это действительно не мое дело, да? Он не смотрел на нее, но его голос был тихим, почти неслышным. — Нет. Ино вскинула голову, удивленная переменой в тоне. Теперь его голос звучал резче. Холоднее. — Если она писала, — сказал он, — то почему ее родители ведут себя так, словно она пропала без вести? — О, боже, — Ино поморщилась. Он слегка повернулся, лишь бы увидеть ее реакцию. — Они окончательно слетели с катушек, — вздохнула она, картинно откидываясь на матрас. — У них там режим тотальной конспирологии. Еженедельные визиты к Хокаге, как на работу. Однажды попытались убедить владельца «Ичираку», что ее похитил тайный культ. — Что? — Саске моргнул от изумления. — Я знаю. Бедный Теучи. Он всего лишь хотел продавать рамен. Она перекатилась на бок, подперев подбородок рукой, глаза полуприкрыты в притворной усталости. — Они и так были на взводе, еще до ее ухода. Вся эта чушь про «дочери-гражданки не должны быть куноичи». А потом — бац! — она исчезла. И вот, их девочка где-то далеко, с легендарным пьяницей, и шлет загадочные письма через ястреба. Саске молчал. Она продолжила. — Они уверены, что ей либо промыли мозги, либо завербовали в тайную секту, поклоняющуюся чакре, либо — и это моя любимая версия — она попала в сексуальное рабство к богатому извращенцу. — Что? — снова моргнул Саске. — Просто передаю, что слышала. Кажется, они начитались каких-то бульварных газетенок, которые Сай оставил в приемной больницы. Зависла долгая пауза. И тут, к ее крайнему удивлению, Саске выдохнул — коротко, резко, почти фыркнул. Если бы не прислушаться, можно было и не заметить. Но она услышала. Это был не совсем смех. Просто что-то слишком сухое, чтобы быть горем, и слишком человечное, чтобы быть яростью. — Тебе их жалко, да? — спросила она. Саске не ответил. Но его плечи чуть дрогнули. Едва заметно. И Ино поняла. Это было то странное, мучительное сочувствие, которое Саске приберегал для людей, которые для него ничего не значат, но… все же значат что-то. Людей, живущих достаточно далеко за пределами его мира, чтобы оставаться в неведении. Но при этом достаточно близко, чтобы страдать из-за этого. — Они не знают ее, — наконец сказал он, понизив голос до шепота. — Настоящую. — А ты знаешь? — Ино склонила голову набок, заинтригованная. Саске не вздрогнул. Он просто встретился с ней взглядом через всю комнату. И в этом единственном, жестком взгляде — тихом и немигающем — был весь ответ, который ей был нужен. — …О, боже, — прошептала она. — Ты безумно влюблен. Он застонал и снова отвернулся к окну. Улыбка Ино стала еще шире. Острее, хищнее и торжествующей. — Я больше не буду говорить, что у вас был секс, — нараспев произнесла она. — Теперь я буду говорить, что вы занимались сладкой, сладкой любовью. Саске издал настоящее «тц» — и когда она успела поднять глаза, он уже стоял в ее окне, вполовину силуэт на фоне ночи. Одна рука сжимала раму, другая лежала на подоконнике. Весь — длинный, жилистый и излучающий праведный гнев. Воздух вокруг него буквально искрил. Ино мигом села на кровати. — Шучу, шучу — да расслабься ты! Не кипятись! Он застыл, как статуя, полускрытый сумраком ночи. Аспидно-серое небо за его спиной, черные пряди волос развеваются на ветру, письмо тяжело лежало в кармане. Напряженный. Обороняющийся. Смущенный так, как может быть только смертельно привлекательный, эмоционально сдержанный Учиха. — Ты невыносима, — пробормотал он. — Зато я уморительна, — сияла она. Он все еще не спрыгнул. Просто стоял там, хмурясь в лунном свете. И она смягчилась. — Эй, — сказала она, немного сдвинувшись, — если это что-то значит… я понимаю. Ответа не последовало. — Понимаю, — настаивала она. — Ты ведь никого к себе не подпускаешь. По-настоящему. Даже когда строишь из себя странно благородного и эмоционального бревна. Он бросил на нее ледяной взгляд. Равнодушный. Убийственный. Она проигнорировала этот выпад. — Но ее ты впустил. В этом вся суть, — сказала Ино, скрестив руки на груди, словно утвердившись в истине, которую давно знала. — Вот чего они не понимают — ее родители, твой клан. Они же думают, что любовь — это громкие жесты и клятвы под фейерверками. Они не видят настоящих вещей. Тихих моментов. Она кивнула в его сторону. — Это вот так стоять у окна лучшей подруги твоей девушки посреди ночи — той, с кем ты едва разговаривал годами — просто потому, что тебе нужно знать. Это хранить ее письмо при себе, как будто оно необходимо твоему телу для полноценной жизни. Это… — она запнулась. — Ладно, может, не то, что вы там делали во время поездки, но ты понял, о чем я. Пауза. Затем, словно ей это только что пришло в голову — глаза вспыхнули озорством и хитростью одновременно: — Кстати, о твоей очень стабильной, нормальной семье — стой, мне только что пришло в голову — если письма у твоего отца… Саске напрягся. — Знаешь, кто точно будет знать, где искать? — спросила она, и голос ее стал легким, словно она не преподносила ему тактическую ядерную идею на серебряном блюде. Он не ответил. Ино вскинула брови. — Твоя мама. Попала в точку. Она это видела. Тело его не шелохнулось, но что-то внутри, словно шестеренка, сдвинулось с места. Ино откинулась назад с самодовольной улыбкой. — Твоя мама здесь хозяйка, — продолжала она. — Она знает, где что лежит. Каждый ящик. Каждую папку. Каждый непарный носок. Ты правда думаешь, у Фугаку хватит извилин, чтобы прятать что-то от Микото? Молчание Саске стало… задумчивым. Для него это звучало как вопль: она права. Ино подперла подбородок рукой. — Не усложняй. Это не стратегия ниндзя. Это по-человечески. Твоя мама — женщина. Жена. Мать. Она видит всё. В ответ — ни звука. — Но что еще важнее… — Ино понизила голос, — она тебя любит. Саске моргнул. Ино говорила тише: — Может, она не кричит об этом на каждом углу. И, наверное, она замужем за человеком, чей эмоциональный диапазон колеблется от «гм» до «хм». Но поверь мне. Если здесь есть хоть кто-то, кому не все равно, как с тобой обошлись, — это она. Саске не ответил — не вслух, — но мысль проскользнула в его сознании, безмолвная и неоспоримая. Его мать уже знала. Как всегда знала. Еще до того, как он что-либо сказал. Еще до того, как он подумал об этом. Ночью, когда он вернулся, стоял на кухне, и голос его дрожал, когда он сказал ей, что отдал ее ожерелье Сакуре, потому что так нужно было, — она даже не вздрогнула. Не моргнула. Просто кивнула и повернулась к плите, чтобы налить ему чаю. Ни вопросов. Ни осуждения. Ни вздоха, ни настороженного взгляда. Она поставила чашку на стол, теплую и устойчивую, словно якорь между ними, и посмотрела на него — по-настоящему посмотрела, — и сказала: «Я понимаю, Саске». Не «не позорь клан». Просто я понимаю. Тогда это не тронуло его до глубины души. Но сейчас, сидя в спальне Ино, в сумраке лунного света, с болью, сжимавшей грудь, он понял, что это значило. Что она предпочла умолчать. Не стала спрашивать, почему он отдал его ей. Не отчитала за то, что он отдал реликвию Учиха. Ей не нужно было. Она уже знала о его чувствах к Сакуре. И она не пошла против них. Могла бы. Имела полное право. Но не стала. А он… он тогда едва это заметил. Позволил ее теплу окутать себя, как воздух, как гравитация. Как что-то, что ему не нужно было заслуживать. Грудь болезненно сжалась. Он не просто принимал ее как должное. Он ожидал ее милости. Тихой, преданной, ненавязчивой. Но теперь он видел, что это было: преднамеренно. Защитно. По-своему — мятежно. Она прикрыла его. Защитила его тайну. Защитила Сакуру. Защитила их обоих. И, может быть… просто может быть… это означало, что она сделает это снова. Ино выдержала паузу на две секунды дольше, чем требовалось. Затем: — Боже, ну я же гений, правда? Саске не ответил, но впервые посмотрел на нее. Не обычным своим взглядом — тем, что ранит, сокрушает, игнорирует. Этот был другим. Едва заметным. Но он задержался. Достаточно, чтобы его нельзя было не заметить. Почти спасибо. Ино моргнула. Затем завыла, театрально проведя руками по лицу. — Ох, нет, не делай так. Не размякай. Ты рушишь мой уличный авторитет. Но выглядела она самодовольной. — Да-да, — она отмахнулась от него, будто это ничего не значило, хотя это было совсем не так. — Теперь ты мне должен. Только… не делай глупостей. Она небрежно свесила ноги с кровати, ее взгляд скользнул к открытой коробке из-под обуви, стоявшей рядом. — Боже, надеюсь, Сакура не была слишком откровенна в этих письмах. Ты представляешь, если твой папа прочитает, как она описывает, как всё было хорошо, когда… Саске исчез. Окно распахнуто, ветер играет занавесками, в комнате — лишь слабый шорох воздуха и тихое эхо недосказанной фразы. Ино уставилась на пустое место. — …грубиян. Она потянулась и захлопнула коробку из-под обуви одной рукой. — Как будто я собиралась закончить эту фразу. Затем она рухнула на кровать и закрыла лицо руками. — Собиралась, — добавила она в пустоту. — Но все равно. На следующий день деревня раскинулась под ними, словно незасохшая картина: крыши, согретые ранним солнцем, переулки, пронизанные медленным дымком, вывески, лениво трепещущие на ветру. Саске стоял на восточной оконечности крыши, скрестив руки на груди, меч в ножнах за спиной, экипировка АНБУ плотно облегала его тело. Фарфоровая маска уже была на месте, белая и безэмоциональная, ловила утренний свет, а ветер играл с его волосами. Издали он выглядел именно тем, кем его учили быть: бдительным, готовым, невозмутимым. Вблизи картина трещала по швам. Письмо все еще лежало в его кармане. Плотно сложенное. Перечитанное до рассвета несчетное количество раз. Края его стали мягкими. Его собственная бумага, не тронутая пером, лежала за ним, словно тень, которую он не знал, как догнать. — У тебя настроение. Голос Итачи донесся из-за спины — легкий, почти небрежный. Он не смотрел на Саске. Он наблюдал за северным квадрантом, руки покоились по бокам, лишь палец постукивал по эфесу клинка, как будто ему было все равно, но на самом деле — очень даже не все равно. Саске не повернулся. — Скучное дежурство. — Хм, — промычал Итачи. — Да. Нет ничего трагичнее тишины и покоя. Саске промолчал. Внизу кипела жизнь рынка. Люди двигались, словно стрелки часов. Продавец тащил ящик со свежей рыбой через переулок возле бани. Кто-то выкрикивал цену на дайкон. — Могло быть и хуже, — добавил Итачи с иронией. — Мог бы пересчитывать свитки с Обито. Саске фыркнул. Итачи взглянул на него. — Вот оно. — Что — «оно»? — Твое настроение. Этот звук. Который ты издаешь, когда притворяешься, будто мир слишком скучен, чтобы тебя задеть. — Я в порядке, — упрямо отрезал Саске. Ветер чуть изменился, донося призрачный аромат утреннего риса и ладана из квартала святилищ. Ястреб, разрезая тишину криком, пронесся над головами, и тень его крыла на мгновение скользнула по шершавому камню. — Ты твердишь это, — Итачи склонил голову, словно взвешивая ложь на невидимых весах. — Потому что это правда. — Ты что-то скрываешь, — в голосе Итачи прозвучала усталая констатация. Саске замер. Лишь кончики его пальцев едва заметно дрогнули, коснувшись ткани кармана. Неуловимое движение, но зоркий взгляд Итачи его не упустил. Он промолчал, испепеляя взглядом. — Что-нибудь сказано в дополнительном отчете? — Нет, — Саске медленно выпустил воздух сквозь зубы. — Только стандартное — смещение границы и запрос на подтверждение. — Ни слова о детали, которую ты выделил? — Не напрямую. Но они это увидели. — Конечно, увидели, — мягко, но с укором произнес Итачи. — Ты снова написал это как политический манифест. Глаза Саске сузились, словно от яркого света. — Я просмотрел твой последний черновик, — Итачи говорил ровно, но слова его резали, как бритва. — Три страницы с перекрестными ссылками. В каждое предложение вплетено предостережение. Ты мог бы с таким же успехом отправить зашифрованную угрозу. — Это должно было быть ясно. — Это было хирургически точно, — поправил Итачи. — А это не одно и то же. Саске едва заметно повернулся, бросив на брата колючий взгляд. — Это нужно было сказать. — Я не говорил, что не нужно, — спокойно парировал Итачи. — Просто ты продолжаешь верить, что одной лишь правды достаточно, чтобы люди прислушались. Взгляд Саске заледенел. — Я, блять, не в настроении для нотаций. Итачи не вздрогнул. Даже не моргнул. Он просто смотрел на него, как всегда в такие моменты — без жалости, без осуждения, лишь с тем острым, раздражающим спокойствием, которое говорило: ему известно всё. Саске отвернулся. Снова к черепичным крышам, утопающим в утреннем свете. Слишком сильно стиснутые челюсти. Слишком много напряжения в плечах. Итачи нарочито выдержал паузу. — Говорят о новом задании. Саске не шелохнулся. — Умирает один Джинчурики. Слова достигли цели, но лишь скользнули по поверхности. Саске лишь моргнул. И всё. — Не наш. Их деревня еще не сделала официального заявления, но слухи уже ползут по неофициальным каналам. В ответ — тишина. — Им потребуется сдерживание. Безупречная передача, если это возможно. Но ты знаешь, как это обычно заканчивается. Саске резко вскинул голову, взглянув брату прямо в глаза. — Нас посылают? — Обсуждают. Тебя, меня. Возможно, Шисуи. Пауза повисла в воздухе. — И если ситуация выйдет из-под контроля, о передаче речи уже не пойдет. Только зачистка. Глаза Саске сузились до щелочек. — Что будет с Биджу? — Зависит, — Итачи пожал плечами. Этот жест — легкий, но читался в нем отзвук усталости. — От того, кто окажется поблизости. От того, кто примет решение. От прихоти старейшин. — Значит, ничего не решено. — Ничего официального, — подтвердил Итачи. — Пока лишь домыслы. Саске презрительно фыркнул. — Тц. Но дело было не в миссии. Не только в ней. Дело крылось в том, что он не мог высказать вслух. Он снова отвернулся к горизонту. Его пальцы снова непроизвольно коснулись бока — слишком близко к карману, где лежало письмо, словно опасаясь, что оно исчезнет. Итачи молча наблюдал за ним. — Ты даже не слушаешь, — наконец произнес он. — Я слышал тебя. — Ты слышал слова, — возразил Итачи. — Но не почувствовал их веса. — Меня сейчас не волнует вес. — Тогда что? Саске промолчал. — Ты обычно не бываешь таким рассеянным, — добавил Итачи почти небрежно. — Отстраненным — да. Но никогда — бесцельным. — Я не бесцелен. — Но и не сосредоточен. — Я сказал, что не в настроении. Итачи дал словам осесть. — Ты собираешься выплеснуть это или продолжишь притворяться, будто слишком дисциплинирован, чтобы что-либо чувствовать? Саске не повернулся. Но его рука слегка сжалась в полукулак над письмом. Он шумно выдохнул. Медленно. Словно через силу. Итачи не стал настаивать. Он просто остался стоять рядом, наблюдая за пробуждающейся жизнью деревни. — Тогда запиши это, — тихо произнес он. — Что бы это ни было. — Я ничего не буду писать. — Тогда скажи это. — Я тоже ничего не скажу. — Тогда думай об этом достаточно громко, чтобы кто-нибудь услышал. Эти слова заставили Саске обернуться. На этот раз — настоящий взгляд. Усталый взгляд человека, которого знают слишком хорошо, чтобы ненавидеть за это. Они не были близки уже много лет. С тех пор, как Итачи ушел — женился на Изуми, поселился в тихом домике у реки, забрав с собой книги, свое молчание и всех непризнанных призраков. После были лишь скупые кивки при встречах. Редкие разговоры за чаем, когда приглашала мать. Обоюдные попытки избежать неодобрения Фугаку. Но что-то изменилось — едва уловимо — после того, как Саске вступил в АНБУ. Не ближе. Не теплее. Просто… как-то иначе. По-учиховски — скупые слова, разделенное молчание. Поле битвы смыслов, скрытое не в начале предложения, а в способе его завершения. А Итачи всегда был слишком хорош в том, чтобы видеть людей насквозь. Особенно, его. Даже сейчас, сквозь пелену пространства, прожитых лет и бремя взаимных обид, Итачи видел его насквозь с пугающей легкостью. Вскрывал его броню, словно она была лишь видимостью, иллюзией защиты. А Саске… Саске клокотал. Это было не бурлящее кипение с пузырьками и паром, а ярость, что копилась в мертвой тишине, наращивая давление, пока самый прочный металл не треснет изнутри. Его голос сорвался, низкий и горький, словно отравленный ядом. — Отец… — он на секунду запнулся, процеживая сквозь зубы, — …перешел черту. Итачи не вздрогнул. Лишь едва заметно приподнял бровь под маской, словно демонстрируя незаинтересованность. — Разве он когда-нибудь поступал иначе? Челюсть Саске напряглась, словно каменная. Он снова устремил взгляд на череду крыш, глаза стали темнее глубокой ночью под маской. Ярость сочилась сквозь него с каждым вздохом, казалось, питала нечто более древнее, чем он сам. — Он тратит свою жизнь, изобретая все новые и изощренные способы загнать меня в угол, — проговорил Саске, каждое слово было высечено в камне сдержанности. — Словно мое существование — это какая-то головоломка, не дающая ему покоя по ночам. Взгляд Итачи небрежно скользнул в сторону. О, — подумал он. — Мы добрались до сути. Он перенес вес тела, не отрывая взгляда от улиц внизу. Толпа разрасталась, словно живая плоть города — пешеходы, курьеры, шиноби, вытекающие и втекающие в башню, как кровь через сердце. Затем, с нарочитой небрежностью: — Ты говоришь об этом так, будто это новость. Взгляд Саске мгновенно метнулся к нему, острый и подозрительный. Итачи не ответил на этот взгляд. Саске смотрел чуть дольше, чем это требовалось — словно ощупывал края комментария на предмет острых углов, взвешивал его скрытый смысл, искал ту часть, прикосновение к которой вызовет кровотечение. Затем, холодно: — Он перехватывал мою корреспонденцию. — Зачем ему это? — брови Итачи чуть приподнялись в притворном удивлении. Саске не ответил сразу, продолжая сверлить брата тяжелым взглядом. Долгим, тягучим взглядом, вмещавшим в себя груз дюжины невысказанных слов, море невыраженных чувств. Он не хотел говорить об этом. Никому. Он проделал титаническую работу — намеренную и кропотливую — чтобы ее имя не сходило с уст ни у кого в течение последних двух лет. Но если его отец знал… если письма читались еще до того, как доходили до него… тогда вся его работа была бессмысленной, обращена в пыль. Он выдохнул, тихо и обреченно. — Сакура пыталась связаться со мной. Итачи замер. Затем, с тем же невозмутимым спокойствием, с каким он входил на вражескую территорию: — Харуно? Саске не ответил, да и не нужно было. Молчание было красноречивее любых слов. Итачи едва заметно кивнул. Лишь один раз. — Ты не первый Учиха, которого угораздило влюбиться не в ту, в кого следовало. — Я ничего не говорил… — Саске резко повернул к нему голову. — Пожалуйста, младший брат, — сухо прервал Итачи. — Не стоит меня недооценивать. Снова повисла тишина. На этот раз более острая, словно лезвие, готовое перерезать тишину. Саске снова отвернулся, челюсть напряжена до предела, пальцы сжались в кулак. Итачи повернулся обратно к деревне, голос его снова стал легким — но это была лишь маска, скрывающая бурю. — Дай угадаю, — произнес он. — Ты наивно полагал, что сможешь разделить это. Держать ее в безопасности, храня ваши отношения в тайне. Саске не ответил. Потому что так оно и было. Потому что именно это он и сделал. И это не сработало. Даже близко. Итачи замолчал на мгновение, как всегда делал перед тем, как произнести нечто, способное разрушить даже самое хорошее настроение, не повышая при этом голоса. Затем: — Вероятно, дело никогда не было в тебе и ней. Глаза Саске оставались неподвижными. Но что-то дрогнуло в его челюсти. Итачи продолжил, теперь задумчиво. Не мягко — просто с холодной точностью. — Если бы он хотел, чтобы она перестала писать, он бы остановил ее. Если бы он хотел убедить тебя в том, что она забыла тебя, он бы позаботился о том, чтобы ты никогда об этом не узнал. Он выдержал паузу. — Но он этого не сделал. — Что ты пытаешься сказать? — голос Саске прозвучал низко и ровно, как натянутая струна. — Я говорю, что возможно, — произнес Итачи, — он перехватывал их не для того, чтобы положить этому конец. Он перехватывал их, чтобы напомнить тебе кое о чем. Пауза повисла в воздухе, словно тяжелый груз. — Чтобы напомнить тебе, что он может. Эти слова легли тяжким бременем на плечи. Саске слегка повернул голову — поворот был неполным, не вызывающим, а лишь едва заметным движением человека, который вдруг увидел очертания чего-то, чего не позволял себе признавать. — Он до сих пор не знает, что мне известно. — Возможно, — промычал Итачи. — Или, может быть, он просто ждет, чтобы увидеть, что ты предпримешь в ответ. — Он снова склонил голову, взгляд его стал острым и пронзительным под маской. — Отец никогда не наносит удар, чтобы убить, если давление приносит больший эффект. Ему не нужно сжигать дом дотла, если он может просто снять с него крышу. Саске отвел взгляд, челюсти его будто свело судорогой. — Ему нет до нее никакого дела, — пробормотал он. — Нет, — согласился Итачи. — Ему есть дело до того, что дорого тебе. Плечи Саске напряглись — не просто скованные, а натянутые до предела. Слова вырвались из него, словно слишком долго томились в горле, лишенные возможности высказаться. — Как только она вернется, — произнес он низким и ледяным голосом, — я, черт возьми, исчезну. Итачи резко повернул голову. В его позе не осталось и следа былой расслабленности. Никакого ироничного наблюдения. Никакого показного спокойствия. Лишь смертоносная острота. — Следи за языком, — отрезал он, голос был холодным, как клинок. — Ты говоришь об измене, как о мимолетной мысли. Саске замер. Никаких возражений или оправданий. Лишь едва заметное изменение в выражении лица — нечто среднее между дискомфортом и неповиновением. Итачи продолжал пристально смотреть на него. — Если ты просто исчезнешь — бросишь все, оставишь свой пост, свое имя, свой клан — Отец не остановится. Он найдет тебя. И ее. Пальцы Саске дернулись у бока, сжались один раз, прежде чем он заставил их замереть. — Так вот что все это значит? — его голос стал тише. Горький. — Я всего лишь пленник? Итачи не ответил сразу. Просто смотрел на него, спокойно и не мигая, словно оценивая его душу. Затем, мягко, но без малейшего намека на нежность: — Нет. — Он снова повернулся к деревне, голос его был ровным, как всегда. — Ты — наследник. Пауза. — И любовь… для нас это всего лишь еще одно обязательство, которое нужно учитывать при расчете баланса сил. Эти слова врезались в него, словно осколки льда. — Да пошли вы все к черту, — пробормотал Саске, слова были полны яда, неприкрытой ненависти и были обращены ко всем темным теням его клана разом. Итачи посмотрел на него, глаза его были непроницаемы под маской. — Ты злишься не на тех, на кого следовало бы. Саске тяжело выдохнул, со свистом рассекая воздух. Этот выдох шел из самой глубины его существа, рождался не из гнева, а из нервов, паники и осознания того, что, произнеся это вслух, он перешел некую черту. Его грудь поднималась и опускалась неравномерно, предавая его так, как никогда не предавал голос. — Наша мать, — произнес он наконец, тише, чем прежде. — Она знает, где найти эти письма. — Не спрашивай ее об этом, — Итачи ответил, не колеблясь ни секунды. — Почему? — повернулся к нему Саске. — Потому что она сделает это. Эти слова заставили его замолчать. И тут его накрыла спираль отчаяния. Казалось, что стены поместья последовали за ним сюда, сжимаясь все сильнее с каждым словом, которое он не сказал. Он ощущал клетку острее, чем чувствовал ветер. Маска на его лице была второй парой прутьев, его броня — еще одним замком. Он бывал в клетке и раньше — клетке ожиданий, молчания и простого факта принадлежности к клану Учиха, — но никогда прежде это не ощущалось так остро. Никогда раньше у него не было доказательств ее чувств, спрятанных у него под ребрами, говорящих ему о том, что она тянулась к нему, а он не ответил на ее зов. Фугаку не нужны были цепи. Не нужны были угрозы. Он свел его жизнь к периметру, за который Саске не мог выйти, не втянув ее в это. Каждый вдох царапал горло своей поверхностностью. Каждая мысль гремела в голове, оглушая. Он никогда в жизни не жаждал драки так отчаянно — и никогда не ощущал себя настолько обессиленным. Он заставил себя замереть статуей. Внизу, внизу, деревня копошилась в своем будничном муравейнике, существуя без него. И тут — резкий хлопок, сухой звук бумаги, хлестнувшей по дереву. Джонин на площади, словно палач, пригвоздил свежее объявление к доске, шляпки гвоздей вспыхнули в холодном утреннем свете. Глаза Саске, ведомые неведомой силой, молниеносно пригвоздились к нему. Обыденная значимость этого внезапно обрушилась на него, словно вызов, брошенный в лицо. Словно последний, недостающий осколок головоломки, наконец, начал обретать очертания чего-то, что ему отчаянно, неистово нужно было увидеть, что ему просто необходимо, чтобы оно проявилось.