Глава 6

Объявление уже притягивало к себе небольшой рой взглядов. Джонин, прикрепивший его, давно испарился в людском потоке, но свежий пергамент еще слабо трепетал в объятиях утреннего бриза. Приколотый безупречно по углам, он выделялся белым пятном на фоне темного дерева, словно осколок чего-то стерильного и нетронутого. Мирные жители скользили взглядами мимо, не задерживаясь. Чунины останавливались, хмуря брови. Один-два генина, склонив головы, силились постичь всю тяжесть начертанных слов. Саске подошел ближе. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Облаченный в форму АНБУ — меч за спиной, фарфоровая маска, скрывающая лицо, — он был таким же привычным зрелищем в этот час, как и игра теней на мостовой. Всего лишь еще один безмолвный страж, растворяющийся на периферии чужого зрения. Он просачивался сквозь толпу, словно утренний туман, — тихо, целеустремленно, незаметно. И вот он прочел. С глубокой скорбью сообщаем о кончине Дана Като, 64 лет, заслуженного шиноби деревни. Он служил Конохе с непоколебимой преданностью, и память о нем будет жить в наших сердцах. Панихида состоится в Храме Огня на рассвете шестнадцатого числа. — Йондайме Хокаге Смысл слов не сразу достиг сознания. Зрение на мгновение предательски дрогнуло, поплыло за гладким изгибом маски, словно глаза отказывались верить увиденному, требуя подтверждения. Он прищурился, едва заметно, лишь чтобы укрепить шаткие буквы, не позволить им растаять в воздухе, как выдыхаемый пар. Шум площади продолжал бурлить вокруг, не замечая его личной тишины. Мир оставался неизменным. Где-то позади раздался чей-то смех, звонкий и беззаботный. Куноичи отчаянно выкрикивала о забытом свитке с заданием. Сандалия, шлепая по камню, отсчитывала секунды чужой жизни. Но Саске оставался недвижим. Слова на доске объявлений были просты, выверены до последнего штриха, кристально чисты. Они не причиняли острой боли, лишь преподносили факты, разложенные, словно отдельные детали сложной головоломки. Дан Като мертв. И это — это был печальный, двусмысленный дар судьбы. Нож, завернутый в шелк непроницаемой формальности. Ведь если Дан мертв, то, может быть… лишь может быть, Цунаде вернется. Возможно, она придет, чтобы возжечь благовония в память о человеке, которого когда-то любила. Возможно, сквозь завесу горя, или под гнетом чувства долга, она вновь переступит порог деревни. И если она вернется… То и Сакура будет рядом. Это не было уверенностью, он прекрасно осознавал это. Цунаде — буря, не всегда возвращающаяся к месту своего зарождения. Ее скорбь неподвластна логике и предсказаниям. Она и прежде покидала Коноху, и каждый раз ее отсутствие становилось все более продолжительным. Их связь, когда-то такая прочная, давно ослабела, износилась от долгих лет и бесчисленных потерь. Все, что они делили в юности, было похоронено слишком много раз, чтобы надеяться на воскрешение. Черт, он даже не знал, дойдет ли до нее эта весть. Даже сейчас, стоя посреди деревни перед объявлением, словно перед невидимым порогом, который он не решался переступить, он не мог быть уверен. Цунаде превратилась в женщину, с которой люди перестали пытаться поддерживать связь. Без адреса, оторванная от мира, намеренно стертая с карты. И все же… даже при всем этом, он надеялся, что она придет. Плохие новости распространяются быстрее всего, обгоняя разум и превосходя тишину. Особенно когда ты отчаянно не хочешь, чтобы они достигли цели. А смерть Дана — это было не просто «что-то». Это было огромно. И все же мир вокруг него не замер. Он никогда не останавливался ради чьего-то горя. Прошло несколько долгих мгновений, и внезапно воздух за его спиной изменился. Присутствие пронзило окружающий шум, словно дым, — тихое, точное, невозможное для игнорирования. Саске не слышал шагов, он просто чувствовал приближение бури, как чувствуешь ее приближение по внезапно нависшей тишине, предшествующей раскатам грома. Он не повернулся сразу. Он позволил себе сделать еще один вдох, глубокий и медленный. Затем бросил взгляд через плечо. Обито стоял там. В нескольких шагах позади, за спинами собравшихся, руки спрятаны в карманах поношенного пальто, взгляд устремлен на ту же безмолвную бумагу. Лицо его было непроницаемым, не пустое и не холодное, просто… закрытое. Знакомое своей отстраненностью, как знакома тишина старого замка, которому не нужно щелкать запорами, чтобы оставаться надежным. Он не произнес ни слова. Ни единым жестом не выдал намерения заговорить. И в этот миг — толпа, снующая вокруг, солнце, восходящее над крышами домов, доска, все еще приколотая к дереву, — они просто смотрели друг на друга. И что-то незримое промелькнуло между ними. Не удивление. Не шок. Даже не горе. Просто узнавание. Узнавание слов, их значения, друг друга. Саске задержал его взгляд на мгновение дольше, чем требовалось. Он знал. Он уже давно знал о том, что у Обито и Цунаде было… что-то. Не роман, не чувства, достойные любовных писем. Просто тихая, едва тлеющая связь. Невысказанная, безымянная. Та, в которую люди, подобные им, вступают, когда у них заканчиваются более безопасные места для падения. Он никогда не упоминал об этом, никому. Это оставалось негласным секретом, потому что никогда не казалось важным. Ему всегда казалось, что это скорее заплатка на старой ране — небрежная и временная, но все же лучше, чем позволить ей кровоточить. Цунаде была озлоблена. Обито устал. Они оба прекрасно понимали, каково это — когда тебя преследуют тени прошлого, которые не желают умирать, даже когда ты делаешь все правильно. Это не была привязанность. Это было общее бремя разрушенности. И Саске никогда не волновало это. С какой стати? Что бы ни происходило между ними, это его не касалось. Но теперь, когда Обито стоял рядом с ним, вглядываясь в те же обрывочные строки эпитафии, на той же лишенной чувств площади, под тем же равнодушным солнцем, восходящим над деревней, которая никогда не замедлит шаг ради их горя, — все ощущалось иначе. Потому что Обито был сломлен задолго до того, как Саске родился. А теперь… Саске начинал чувствовать, как под его собственной кожей формируется та же самая трещина. Этот тупой, медленный след чего-то постоянного, чего-то, что не заживает. Он вновь взглянул на Обито. Тот уже не смотрел на него, его взгляд был прикован к доске, словно он пытался заставить ее сказать что-то еще. Возможно, он думал о Цунаде — о том, как эта новость ударит по ней, если вообще ударит. Может быть, он задавался вопросом, почувствует ли она боль остро и внезапно, или же она пройдет мимо нее, как и все остальное, с чем они оба научились жить. Саске не мог сказать. Он так и не научился читать Обито, когда дело касалось вещей, которые все еще причиняли боль. В этой тишине Саске почувствовал, как что-то окончательно встало на свои места. И затем — словно воздух дал ему негласное разрешение, — Обито наконец-то произнес слова. Простую мысль, сухую и обдуманную, выпущенную, словно отравленный дротик. «Полагаю, прошлое вновь заняло свое место за столом». Грудь Саске внезапно сдавило. Он не ответил. Больше не смотрел на Обито. Просто повернулся — плавно, резко — и пошел прочь. Прочь от доски. Прочь от площади. Прочь от толпы чунинов и рано проснувшихся торговцев, прочь от запаха парившегося риса, доносившегося из лавки напротив площади. Он не бежал. Он не торопился. Но он двигался, как человек, отчаянно пытающийся не утонуть. Вниз по переулку. Мимо старого колодца. Налево, у закрытой тележки с данго. Между двумя рядами зданий, куда солнце еще не добралось, где камень все еще хранил ночную прохладу. Он нашел безлюдный переулок, не раздумывая. Узкий, тенистый, пустой. Затем он резко остановился и сорвал маску. Сорвал ее с лица, словно она обожгла его. Острые края ремешков болезненно царапнули щеку. Пальцы его дрожали, когда он расстегивал застежки, хотя руки его не должны были дрожать. Больше нет. Фарфор с грохотом ударился о стену. Затем рухнул на землю, разлетевшись на осколки от удара. Паутина тонких трещин расползлась по гладкой поверхности. Тихий, мгновенный акт вандализма. Одна рука потянулась к лицу. Пальцы скользнули по губам, щеке, виску, словно он не был уверен, какая часть его все еще принадлежит ему. В глазах зарябило. Не настолько сильно, чтобы упасть, лишь достаточно, чтобы испугать его. Он выругался, резко и тихо. Затем сорвал жилет АНБУ, нащупал застежку, внутренние крючки, этот дурацкий скрытый ремень, который всегда впивался в ребра, и дернул, пока тот не поддался. Пряжка отщелкнулась с резким звуком. Жилет слегка распахнулся на груди, позволяя вдохнуть полной грудью. Он оставил его висеть, ровно настолько, чтобы дышать. Затем прислонился лбом к холодной каменной стене. Дыхание его стало тихим, неровным, но контролируемым. Едва-едва. Он простоял там дольше, чем собирался. Минуты текли, возможно, больше. Он потерял им счет. Деревня жила своей жизнью, будто его и не было: скрипели телеги на улице, где-то вдалеке хлопнула дверь лавки, и птица, словно брошенная с небес, обрушилась с резким стуком когтей на черепицу крыши над ним. Но он оставался неподвижен. Не до тех пор, пока ноющая боль в груди не утихла, не превратилась во что-то терпимое. Не до тех пор, пока мысли — настоящие, погребенные под слоем шума — не вернулись в фокус. Тогда, словно вздох за спиной, скрипнула открывающаяся рама окна. Он не вздрогнул. Лишь слегка склонил голову, улавливая звук. Раздался женский голос — пожилой, не злой, но лишенный тепла. Просто… любопытство, просочившееся сквозь щель. — С тобой все в порядке? Саске поднял взгляд. Бледное лицо, изрезанное морщинами. Загар, обрывающийся там, где кончались рукава простого платья. Полотенце для посуды небрежно перекинуто через плечо. Он смотрел секунду, которая показалась вечностью. Затем, ровно и спокойно, как клинок, когда его просят оправдаться, ответил: — Я в порядке. Она прищурилась, разглядывая его сверху вниз. — Мне нужно кого-нибудь позвать? Саске промолчал. Он нагнулся, поднял с земли треснувшую маску. Излом, рассекающий фарфор, поймал утренний свет — чистый и резкий, словно он всегда там был. Затем он развернулся и вышел из переулка. Когда он добрался до района Учиха, солнце поднялось выше, сжигая последние следы ночной прохлады. Ворота резиденции гостеприимно распахнуты. Пара шиноби клана прошла мимо с едва заметными, вежливыми кивками. Один помедлил, словно хотел что-то сказать, но передумал. Он не выглядел расположенным к беседе. Не задерживаясь, он пересек двор. Обувь бесшумно скользила по камню. Мимо пруда с ленивыми карпами кои. Мимо невысокой садовой стены, увитой плющом. Мимо того места, где они с Итачи когда-то устраивали гонки, слишком маленькие, чтобы знать, как надо. Внутри дома царила прохлада. Он не потрудился снять обувь. Просто прошел через прихожую и свернул налево, к своей комнате. Но Микото была на кухне, ловко завязывая узел на пучке трав. Ее рукава закатаны. Волосы собраны в строгий пучок. На плите томилось что-то издающее дразнящий аромат. Она подняла глаза, стоило ему появиться. — О, — удивленно произнесла она. — Я думала, ты сегодня весь день на дежурстве. В ее голосе не было ни тени подозрения. Просто констатация факта. Легкая и ровная, как и все, что она делала. Саске замер в коридоре, треснувшая маска все еще сжата в руке. Теперь она смотрела на него по-настоящему — глаза скользили по лицу, затем по снаряжению, останавливаясь на изломе фарфора. Она не спрашивала. Она никогда не спрашивала. Но он знал, что она ждет чего-то. Не объяснений. Просто… правды. Его хватка на маске усилилась. Он уже чувствовал, как формируются слова: Отец перехватывал мои письма. Они были от Сакуры. Итачи сказал мне не впутывать тебя, но… Он мог ей рассказать. Прямо сейчас. Он мог бы выложить все, и она бы слушала. Она всегда слушала. Она бы что-нибудь придумала. Она бы сделала для него все. И это — больше всего остального — было проблемой. Или он мог подождать. Набраться терпения. Посмотреть, вернется ли Цунаде, чтобы выразить свои соболезнования. Появится ли Сакура вместе с ней. Позволить деревне двигаться вокруг него, пока он задержит дыхание и надеется, что мир подарит ему что-то, ради чего стоит остаться. Но его терпение иссякло давным-давно. Если оно вообще когда-либо существовало. Поэтому он постоял еще секунду, тяжесть маски отягощала его руку, словно она вот-вот должна была впиться в кожу, если он сожмет ее чуть сильнее. Затем тихо произнес: — Где Отец? Микото не запнулась. — Уехал, — сказала она, заканчивая завязывать узел на веревке и откладывая пучок в сторону. — Дела в одном из приграничных городов. Уехал рано. Сказал, что это займет пару дней. Ее тон был спокойным. Не уклончивым, не отрывистым — просто информативным. Словно она сообщала прогноз погоды. Ничего лишнего. Теперь она полностью повернулась к нему. Вытерла руки о ткань передника. Слегка склонила голову. — С тобой все в порядке? Он едва не рассмеялся. С тобой? Со мной? Вместо этого он ответил сухо, с горечью, едва заметной тенью улыбки в голосе: — Лучше, чем когда-либо. Это была ложь. Хрупкая, ломкая ложь. И она прозвучала как ложь, но Микото не уличила его. Впрочем, она и не выглядела убежденной. Ее взгляд задержался — ровный, ищущий, слишком мягкий для допроса, но слишком острый, чтобы его игнорировать. Он выдержал этот взгляд. Всего лишь на вдох. Ровно столько, чтобы притвориться. Затем она кивнула. Тихое признание. Не вера. Разрешение. Он подождал, пока она не отвернулась, пока его мать тихо двигалась по кухне, запах кипящего бульона вился в воздухе между ними, словно ничего не произошло, словно в комнате только что не висела тяжесть вопроса, на который он не мог ответить. Затем он снова пошел. Уже не в свою комнату. В кабинет отца. Дверь стояла точно так же, как всегда — закрытая, но не запертая. Ей никогда не нужно было быть запертой. Фугаку никогда не жил в доме, требующем замков. В этом доме послушание уходило глубже дерева и металла. Ты не входил, если тебя не просили. Ты не трогал, если тебе не говорили. И ты, конечно, не искал. Но Саске был уже далеко за пределами дозволенного. Он медленно повернул ручку. Проскользнул внутрь. Затем, беззвучно, запер дверь за собой. Щелчок слишком громко раздался в тишине. Он должен быть осторожен, иначе Фугаку заметит. Он всегда замечал. Не только то, к чему прикоснулись, но и как к нему прикоснулись. Что сдвинуто на сантиметр. Какой ящик дышит по-другому. Какая пыль сдвинулась под краем свитка. Если он узнает, что кто-то был здесь, он предположит, что это сделала Микото. Он никогда не заподозрит Саске. Потому что глубоко внутри — несмотря ни на что, несмотря на ссоры, молчание, холод — Фугаку все еще верил, что его сыновья никогда не перейдут черту, если им не скажут. Пусть продолжает в это верить, — подумал Саске, полностью входя в комнату. Еще немного. Кабинет был безупречен. Суров. Те же полированные деревянные полы, тот же массивный стол, те же полки, заставленные отчетами и клановыми записями. Никаких украшений, кроме нескольких карт на стенах. Никакого тепла. Только порядок. Эффективность. Контроль. Он двигался как тень. Каждый шаг точный. Каждое движение обдуманное. Шиноби. АНБУ. Учиха. Он открыл первый ящик двумя пальцами. Медленно. Бесшумно. Ничего. Несколько свитков, идеально выровненных. Старая переписка. Запечатанный конверт с печатью Хокаге — нетронутый. Он ничего не потревожил. Второй ящик. Третий. Шкаф. Боковая полка. Под столом. Он прошел через все это с той же смертельной неподвижностью, которую приносил на миссии, которых не должно было существовать. Не было очевидных знаков. Фугаку работал именно так. Это было бы что-то неуловимое. Скрытое в обыденности. Намеренно неправильно подшитое. Он проверил двойное дно шкафа. Провел рукой под центральным ящиком, ища защелки. Остановился, прищурившись, глядя на бухгалтерскую книгу, которая казалась немного новее остальных. Он ничего не вынимал. Не сдвигал вещи больше, чем было необходимо. Саске не собирался позволить ему заподозрить, что он вообще был здесь. Поэтому он удерживал дыхание ровным. Движения напряжены. Все возвращалось на свои места. Ни гнева. Ни шума. Только методичное, медленное вскрытие чужих секретов. Письма он не нашел. Пока нет. Но он нашел кое-что другое. Файл, засунутый между двумя отчетами о миссиях годичной давности. Гражданская бухгалтерская книга, неправильно подшитая к отчетам АНБУ. Бумага, которая пахла подозрительно. Он опустился в кресло отца, словно не имел на это права — но все равно сделал это. Кожа была холодной у него на спине. Тверже, чем он ожидал. Не для комфорта. Для осанки. Присутствия. Кресло, которое всегда было наполовину предупреждением. Саске даже не откинулся на спинку. Просто открыл файл на столе. Страницы не были ничем не примечательны. Просто квитанции. Небольшие, простые переводы. Рукописные цифры. Аккуратные, лаконичные записи сумм и дат. Ничего особенного. Кроме того, что… Он продолжил переворачивать страницы, и проявилась закономерность. Все они шли на одно и то же имя. Женское имя. Фамилию он не узнал. Гражданская. Слегка провинциальная. Полностью указано в первом документе, сокращено во всех последующих. Каждая запись четкая, консервативная. Несколько сотен рё здесь. Несколько тысяч там. Всегда первого числа месяца. Всегда одним и тем же почерком. Саске прищурился. Буквы — плотные, сжатые. Зрение дрогнуло на полпути ко второй колонке. — Черт, — резко пробормотал он. Он сильно потер лицо, словно это могло заставить его зрение снова работать. Не помогло. — Тц. Он прищурился еще сильнее, глаза сузились, пока цифры не перестали плясать, но все равно расплывались по краям. Вспыхнуло раздражение. Затем, не задумываясь, Шаринган встал на место, и мир обрел идеальную ясность, словно бумага изначально не смела расплываться. И тогда стало хуже. Потому что теперь он мог видеть картину целиком — месяц за месяцем переводы на одно и то же имя. Недостаточно большие, чтобы вызвать подозрения. Недостаточно маленькие, чтобы быть несущественными. Просто… стабильные. Жизнь, финансируемая в тишине. И в его голове, без приглашения, начала формироваться картинка. Чистая, как кровь в воде. Женщина. Та, о которой он никогда не слышал. Та, которой платили первого числа каждого месяца. Та, которая жила достаточно далеко, чтобы не имело значения. Та, от одной мысли о которой у него скрутило живот. Он уставился на страницу, стиснув челюсти. Он не взял ее. Он знал, что нельзя. Его отец заметит — обязательно заметит. Этот человек мог обнаружить клинок, сдвинутый на полсантиметра со своей подставки. Один пропавший файл, и он перевернет весь кабинет. И когда он это сделает, когда он поймет, что это был именно этот файл, этот неправильно подшитый, неофициальный маленький пережиток стыда… Поэтому он задвинул папку обратно между отчетами АНБУ. Точно там, где нашел. Под тем же углом. Отпечатки пальцев в том же направлении. Воздух не тронут. Но это уже не имело ровным счётом никакого значения. Теперь всё, до мельчайших деталей, было выжжено у него в сознании. Каждая сумма. Каждая дата — клеймом. И всё же… всё же он продолжал сидеть, неподвижный, в этом холодном, чопорном кресле, на месте, где вершились тайные дела и судились сыновья, позволяя этому знанию пропитать его до костей. Он вспомнил Микото на кухне. Её тихий голос, словно журчание ручья. Её тёплые руки, согревающие душу. Её спокойная, нежная любовь. Как она никогда не задавала лишних вопросов, не оказывала давления, не сомневалась — потому что доверие должно было значить хоть что-то в этом доме. И она доверяла этому человеку. Ярость вспыхнула, словно лесной пожар, охватив его изнутри. Лицемер. Слово врезалось в него, как удар кулаком. Он судорожно сжал подлокотник. Челюсти свело от напряжения. Дыхание участилось, обжигая горло. Чёртов лицемер. Вещает о контроле, о долге, о чести клана. О том, что Саске обязан имени семьи, наследию, ему. И всё это, заставляя Микото — его собственную жену — верить, что в нём ещё теплится искра верности. Верность. Контроль. Иллюзия власти и совершенства. Саске затошнило от одной этой мысли. Он чувствовал это сейчас — остро, жгуче, отравляюще. Не просто предательство, а спектакль. Жесткие правила, которые навязывал отец. Линии, начерченные на камне резиденции, словно скрижали. Каменная тишина, царящая за каждым столом. Выправка. Точность. Наказание. И всё это — ложь. Всегда было ложью. Саске почувствовал, как Шаринган пульсирует за веками. Зрение затуманилось, и на мгновение всё вокруг окрасилось в багровый цвет. Стоит ли мне рассказать ей? Он стиснул зубы до скрипа. Знал, что правда убьёт мать. И выдохнул. Медленно. Контролируемо. Ты не можешь потерять контроль здесь. Он поднялся, бесшумно, с осторожностью кошки. Задвинул кресло на место. Разгладил скатерть на столе. Закрыл каждый ящик с той же выверенной точностью, что и раньше. Переступил через те же скрипучие половицы по пути к двери. И всё же — ещё один секрет, запертый за зубами, горький и обжигающий — он двигался так, словно ничего не тронул, словно ни к чему не прикасался. Просто вышел из кабинета без единого звука. Один раз повернул ручку, проверяя, заперта ли дверь. Заперта. Его шаги по полированному дереву были почти неслышны, неестественно беззвучны. Идеальная тишина шиноби, выкованная контролем дыхания и безупречной постановкой стопы. То, за что его отец когда-то хвалил его. То, чего ждал клан. То, что теперь не вызывало в нём ровным счётом никаких чувств. Он пересёк холл. Прошёл мимо стенда со свитками. Мимо старинного боевого веера, прикреплённого к стене. Мимо лакированного семейного герба, который когда-то, в детстве, внушал ему благоговейный трепет, заставляя выпрямлять спину. Теперь всё это казалось… фальшивым. Всё. Он вошёл в свою комнату, не зажигая свет. Дверь за ним бесшумно щёлкнула, и наступившая тишина не принесла умиротворения. Она давила, обволакивала, как саван. Слишком густая. Слишком знакомая. Его рука по привычке скользнула вдоль стены, не в поисках выключателя, а ради опоры. Письмо Сакуры всё ещё было в его кармане, и он сжимал его, словно талисман. Затем опустился на край кровати, с неподвижной спиной и стиснутыми челюстями. На мгновение он замер, дыша, словно не дышал с самой ночи. И тут его осенило, глупо и очевидно, как брошенный кунай: он слишком хорошо начал разбираться в чужих секретах. Сначала стол Цунаде, где он узнал, что Учиха изучали, как лабораторных крыс, напичканных чакрой. Теперь это. Что за навык. Что за чёртово наследие. Он был опутан марионеточными нитями. И Саске начинал видеть, сколько из этих нитей было сплетено вокруг него всё это время. Он даже не злился привычным образом. Это не был тот острый выброс адреналина, к которому он привык. Сейчас это было тише. Глубже. Постоянный, неугасающий огонь, расползающийся по ребрам, поселившийся за глазами. Как будто спектакль, в котором он жил — эта семья, эта резиденция, этот культ дисциплины и наследия — не просто трещал по швам. Он таял, рассыпался в прах. Словно кто-то сорвал занавес, и за ним обнаружилась лишь пустая сцена. И что самое ужасное? У него по-прежнему не было писем. У него по-прежнему не было Сакуры. Только вот это — этот один-единственный её кусочек, написанный даже не для него. Он не помнил, как встал. Не помнил, как пересёк комнату. Дверь за его спиной щёлкнула, словно приняв решение за него. Он двигался так, словно это назревало всё утро, словно под кожей поселилось что-то, что больше не могло оставаться на месте. К тому времени, как он добрался до окраины резиденции, его шаги едва ли можно было назвать шагами. Просто движение. Совершенная точность, лишённая цели. Словно миссией стал его собственный гнев, и у этого гнева появилось направление. Он ни на кого не смотрел. Не замечал взглядов, провожающих его — взглядов членов клана, охранников, старейшин, расположившихся под навесами. Он почти не видел их. Он уже был далеко, в другом месте. В другом мире. Крыши Конохи мелькали под ним, до боли знакомые. Знакомые так, как знакома любая ложь. Солнце поднялось высоко в зенит. Тени стали чёткими, резкими, безжалостными. Он двигался быстро — слишком быстро для принятого протокола, слишком быстро для шиноби, не находящегося на задании. Но никто не остановил его. Никто никогда не останавливал его. К тому времени, как он снова достиг башни, воздух стал сухим и разреженным. На высоте ветер трепал его волосы. Он достиг верхнего выступа и бесшумно приземлился. И увидел, что Итачи всё ещё там, в том же самом месте, где он оставил его ранее этим утром. Конечно, он был там. Прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди, невозмутимый, в стандартной маске. Идеальная осанка. Непроницаемое спокойствие. Его взгляд скользнул по нему. — Долго же ты. Это не было упрёком. Это даже не был вопрос. Это был констатация факта. Произнесённая так, как сказал бы брат. Как предостережение от того, кто уже видел развязку. Саске остановился на противоположном краю крыши. Глаза тёмные. Грудь тяжело вздымается. Он не ответил. Просто позволил ветру пронестись между ними, словно знамя тишины, натянутое между ними. Затем, ровным голосом: — Отец посылает деньги. Итачи слегка наклонил голову, но промолчал. — Женщине, — продолжал Саске, понизив голос до шёпота. — Негласно. Каждый месяц. Первого числа. На протяжении многих лет. Всё ещё ни звука в ответ. Саске пристально посмотрел на него. И тут его осенило. Эта неподвижность. Это почти надменное отсутствие какой-либо реакции. Он сделал шаг вперёд. Медленно. Контролируемо. — Ты знал. Никакого ответа. Голос Саске обострился. — Ты, чёрт возьми, знал! Тишина между ними сгустилась, как кровь. Итачи наконец разомкнул руки. Не в защитном жесте, просто намеренное, выверенное движение. Доведённое до автоматизма. И он не стал лгать. — Мать тоже знает. Слова упали, как кунаи, вонзившиеся по самую рукоять. Сердце Саске остановилось. Не метафорически — на самом деле остановилось. На целую секунду. Затем: — Ты врёшь. — Нет. — Ты врёшь! — рявкнул он снова, на этот раз резче. — Она бы не… она бы не осталась. Она бы не смотрела на него так, как смотрит. Голос Итачи остался ровным и не дрогнул. — Она сама приняла решение остаться. Крыша на мгновение поплыла у него перед глазами. — А ты… что, ты просто позволил ей? — прошипел Саске. — Ты знал всё это время и просто стоял в стороне? Позволил отцу притворяться… позволил ей притворяться, будто ничего не происходит? — Она не притворяется. — Пошёл ты к чёрту, — вырвалось у него. Ярость, неверие, боль, что зрела, как ядовитая кислота, в его груди с тех пор, как он сел в это проклятое кресло. — Ты хочешь сказать, что она знает и её всё устраивает? Что она варила ему суп и собирала целебные травы, пока он трахал какую-то другую женщину, оплачивая её счета, словно это часть кланового долга? Итачи не вздрогнул. Не отступил ни на шаг. Он просто поднял руку, медленно и обдуманно, и отстегнул маску. Фарфор беззвучно отделился от его лица. И вот он, под ним — спокойный, бесстрастный, глаза, отягощённые чем-то более древним, чем разочарование. Он посмотрел на Саске так, словно видел его настоящим впервые в жизни. Или, может быть, словно он всегда видел его таким и просто ждал, пока Саске догонит его. Затем, тихо: — Не тебе решать. Саске впился в него взглядом, кровь звенела в его ушах. Итачи не повышал голоса. Он никогда этого не делал. Но его слова падали, словно камни, обрушивая на него горы правды. — Ты опоздал к тому, что распутывалось годами, — продолжил он. — И то, что ты наконец видишь швы, не значит, что ты можешь дёргать за нити. Саске открыл рот, но ему нечего было сказать. Он потерял почву под ногами. Итачи сделал шаг вперёд. Ровно настолько, чтобы сократить расстояние между ними, не касаясь его. — Люди делают выбор, Саске, — произнес Итачи, и в голосе его звучала усталая непреложность. — Они живут с ним. Она жила. Я жил. И ты будешь. Дыхание Саске оборвалось, словно наткнулось на что-то гнилое, отвратительное. — Ты говоришь об этом… как о чем-то нормальном. Голос его не сломался, но завибрировал на самом краю пропасти. Ярость клокотала под кожей, обжигающая, отравленная неверием — словно Итачи не просто видел этот кошмар, но и смирился с ним. Итачи выдержал взгляд, маска покоилась у пояса, и фарфоровое лицо в тусклом свете казалось выбеленной костью. — А ты говоришь так, будто я не стоял на том же самом месте, — тихо ответил он. — Разъяренный. Униженный. Отравленный этим знанием. Саске не ответил. Не мог. Горло сдавило невидимой рукой, в груди зарождался шторм, каждый вздох превращаясь в давящую боль. — Я чувствовал все это, — продолжал Итачи, голос его оставался тихим, ровным. — Гнев. Предательство. Беспомощность, когда узнаешь слишком много, слишком поздно. Ты думаешь, это ново? Лишь потому, что это ново для тебя. Руки Саске судорожно сжались в кулаки по бокам. — Ты думаешь, я не задавал тех же вопросов? — Итачи оставался невозмутимым, спокойным в своей ужасной, мертвенной манере. — Не вопрошал, как она могла остаться? Как он мог лгать? Как мы все могли ходить вокруг, делая вид, что под нами не гниет сама земля? Пауза. Не игра. Просто передышка. Глубокий вдох. — Но мы Учиха, — произнес Итачи. — Мы возводим жизнь на трещинах. И не вздрагиваем, когда они разрастаются. Слова хлестнули больнее крика. Саске все равно вздрогнул. Едва уловимо. Мимолетный нервный тик. Итачи шагнул вперед. Вся деревня безмолвно раскинулась у их ног. — Ты справишься, — сказал он, и голос его смягчился до шепота. — Ты просто наконец видишь все таким, какое оно есть. Саске не двигался. Не говорил. Он едва мог держаться на ногах. Итачи отвернулся. Лишь слегка. Словно тяжесть, которую он видел в Саске, стала невыносимой. Ветер усилился, завывая в вышине. Он трепал резинку в его волосах — растрепанный хвост почти распустился после бесконечных часов. Несколько прядей прилипли к челюсти, хлестнули по щеке. Итачи не обратил на это внимания. Саске заметил, что круги под его глазами потемнели, приобрели болезненный оттенок. Сейчас Итачи выглядел старше. Не по годам. По грузу прожитых дней. Как человек, который разучился спать. Который несет на себе непомерную ношу и искусно это скрывает. Взгляд Итачи оставался непоколебимым. — Я найду письма, которые ты ищешь, — сказал он. — Но перестань разжигать пожары, которые не сможешь потушить.