Глава 8.

Саске несколько дней блуждал в тумане, не в силах собрать мысли воедино. Не потому, что противился этому — просто не мог. Письма Сакуры преследовали его, словно навязчивые тени, как дым, въевшийся в легкие, как кровь, пульсирующая в висках. Они не исчезали, сколько бы он ни старался. Он складывал их, прятал в глубину ящика, стремился вырвать из сознания — и всё равно, разум неумолимо возвращался к тем моментам, где её перо с отчаянной силой впивалось в бумагу, к небрежным завиткам её почерка, рожденным стремительностью мысли. К строчке, с дрожью начинавшейся: «Даже если кто-то прочтёт…» И к тому, что, несмотря ни на что, она всё же написала это. Это было самоубийственным признанием, и она выбрала его. Поставила его выше всего. Выше собственной безопасности, выше здравого смысла, выше любой защиты, что у неё оставалась. И его отец прочитал каждое слово. Он стоял перед этим откровением, как парализованный, не зная, что предпринять. Или, возможно, знал, но гнев, подобный ревущему пламени, поглотил всякую способность к разумным действиям. Фугаку не вернулся домой в назначенный час. Его поездка была отложена — или перенесена, или продлена, или оправдана очередной бездушной бюрократической отговоркой, которой он кормил Микото, пытаясь скрыть чудовищную правду: его отсутствие больше не было связано с работой. Оно сквозило бегством. Казалось, он знал, что Саске ждёт. Знал, с чем именно ему предстоит столкнуться. И всё равно не вернулся. Что ж, тем лучше. Прекрасно. Потому что Саске и сам не знал, что́ скажет. Он не мог решить, какую рану вскрыть первой. Ту, где отец прятал от него письма Сакуры? Ту, где он посмел их прочесть? Ту, где Саске теперь ощущал чужой аромат, въевшийся в край его одежды — слишком нежный, слишком цветочный, слишком чуждый Микото? Он не знал. Да и неважно. Всё это было отравлено ядом. Поэтому, когда Фугаку наконец переступил порог — тихий, размеренный, предсказуемый, ступающий по территории клана так, словно не нёс под ногами их семьи минное поле, готовое взорваться в любой момент, — Саске просто стоял. Молча. Одного его вида было достаточно, чтобы вызвать тошноту. Он смотрел дольше, чем следовало. Достаточно долго, чтобы заметить едва различимый залом на воротнике, которого не было, когда отец уезжал. Достаточно долго, чтобы уловить, как его рукав всё ещё хранит отголоски чего-то дорогого и неправильного. И он ничего не сказал. Не потому, что был спокоен. Нет. Саске был далёк от спокойствия. Его горло горело от сдерживаемой ярости. Словно слова стали раскаленным фитилём, медленно ползущим по трахее — жгучим, мучительным, жаждущим вырваться наружу. У него в груди клокотала сила, способная разрушить весь коридор. Разбить каждую фотографию в рамках. Ударить отца по лицу и прокричать: — Вот, теперь ты знаешь, каково это — быть преданным! Но вместо этого он совершил поступок, исполненный бесконечно большей опасности. Он решил этого не делать. Он прошёл мимо отца. Не обронил ни слова. Даже не удостоил его вторым взглядом. Просто вошёл в гостиную, поцеловал мать в лоб — нарочито, нежно, чуть дольше, чем требовалось, — и позволил ей почувствовать. Почувствовать «Я знаю» в своём прикосновении. Почувствовать «Я с тобой» в тишине. Она подняла на него заплаканные глаза, улыбаясь, ничего не спрашивая, — потому что такова была Микото. Она никогда не допытывалась. Она просто знала. И Саске едва заметно кивнул. Как обещание. Как «не волнуйся». Как «что бы ни случилось дальше, я здесь». Даже если весь их дом сгниет до основания. Затем он ушёл. Не хлопнул дверью. Не сорвался на крик. Просто ушёл. Потому что какой бы взрыв ни рвался у него в душе, его время ещё не пришло. Он будет играть по правилам отца, а это означало — никакого импульсивного поведения. Учиха ждут, наблюдают, планируют. Превращают молчание в оружие. Итак, он решил следовать этой стратегии. Но, боже, как же это жгло. Жгло осознание, что Сакура излила в своих письмах всю правду, которую он должен был услышать, — а кто-то другой решил, что он её не заслуживает. Что она, вновь и вновь, шептала его имя чернилами на бумаге, а его отец читал это, как некий сухой отчёт, подлежащий архивированию. Жгло ходить по коридорам клана, словно ничего не изменилось, — хотя изменилось всё. Изменился он сам. Потому что теперь он был не просто зол. Он прозрел. И старые правила? Благоразумная иерархия? Беспрекословное послушание? Гробовое молчание? Всё это могло катиться к чертям. Ему нужно лишь немного времени. И чёткий план. Потому что на этот раз, когда он зажжёт спичку… Он хотел, чтобы всё вокруг сгорело дотла, оставив неопровержимые доказательства. Что-то, что нельзя будет отрицать, переписать или спрятать в пыльном ящике стола. А пока он позволит ярости тлеть. Позволит ей свернуться калачиком у него под рёбрами, как дикий зверь, запертый в клетке. Потому что момент приближался. И когда он настанет… Он позаботится о том, чтобы Фугаку прочувствовал каждое слово, когда-либо написанное Сакурой. Так, как их и следовало понимать. Как предупреждение. И как клятву верности. И как, чёрт возьми, объявление войны. Его собственное письмо, ненаписанное, комом лежало в кармане уже несколько дней. Не настоящее письмо, а лишь вес дважды сложенного листа бумаги, пустой страницы, которую он носил с собой, словно невыполненное обещание. Каждый раз, когда он пытался взяться за перо, ничего не выходило. Каждый раз, когда он вспоминал о Сакуре, слова путались, сгорали дотла, так и не достигнув кончиков его пальцев. Сегодня вечером он всё же сел за свой стол. Лампа гудела, отбрасывая дрожащий свет. Территория клана погрузилась в тишину, особую, учѝховскую тишину — тишину стен, хранящих вековые секреты, тишину коридоров, затаивших дыхание. Рука его не дрожала. Она просто… застыла в нерешительности. Кисть кисточки замерла над листом, словно тоже была готова ему отказать. Он не пытался ясно мыслить. Он вообще не думал. Он принимал решение. Наконец, он написал. Всего одну строчку, выведя её своим чётким, отточенным почерком, острым, словно лезвие клинка: — Дан мёртв, позаботься, чтобы этого хватило, чтобы вернуть тебя домой. Он остановился. Всего одно предложение, чёрное на белом, словно поставленная печать. Один раз сложил письмо. Запечатал его в конверт. Провел большим пальцем по краю, пока бумага не поддалась. Когда он вышел из дома, ночной воздух обдал его ледяным холодом. Ни маски АНБУ, ни меча — только письмо, зажатое в ладони. Он направился прямиком в резиденцию Хокаге. Минато всё ещё был там — допоздна, в одиночестве, небольшая стопка отчётов лежала перед ним на столе. Он поднял взгляд, когда в дверях появился Саске, синие глаза его сузились, вглядываясь в тень незваного гостя. Саске не поклонился. Не стал объяснять. Просто протянул ему конверт. — Это должно дойти до неё, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом. Больше ни слова. Минато открыл было рот, чтобы задать вопрос, но Саске уже отвернулся, запах чернил всё ещё оставался у него на пальцах. Он не стал дожидаться ответа. Не хотел видеть выражение лица Минато, когда тот прочтёт эту скупую строчку. Он просто вышел в ночь. Потому что это послание предназначалось не Минато. А остальное — объяснения, планы мести, расплата — всё это придёт позже. А пока было лишь это: одно предложение. Одно принятое решение. И звук его собственных шагов, затихающих в ночном коридоре, пока всё остальное безмолвно пылало внутри него. Проходили дни. Не в каком-то осмысленном порядке. Они просто… проходили. Утро сменялось ночью, а ночь — утром, без чёткой грани между ними. Саске существовал в этом хаосе, словно бесплотный дух — бесшумный, бесформенный, не оставляющий следов. Он ни с кем не разговаривал. Больше ничего не писал. Лишь тренировался до изнеможения, пока костяшки пальцев не превратились в кровавое месиво, надеясь, что это хоть как-то прояснит его разум — но этого не происходило. Он ел лишь тогда, когда Микото оставляла что-нибудь на кухонном столе, прикрепив небольшую записку, которую он даже не читал. Он засыпал только тогда, когда тело отказывалось повиноваться. Он выходил из дома лишь для того, чтобы исчезнуть в никуда — иногда он сидел на старой крыше за тренировочными полигонами, иногда — у монумента павшим героям. Иногда — просто пропадал неизвестно где. Даже задания АНБУ перестали приходить. Возможно, кто-то понял, что не стоит его беспокоить. А может, задания и приходили, а он просто не являлся. Никто ничего не говорил. Обито перестал его навещать. Итачи не задавал вопросов. Дни превратились в сплошную размытую полосу. В какой-то момент он попытался надеть униформу АНБУ. Просто смотрел на разложенные аккуратной стопкой на кровати детали — перчатки, рубашку, броню — и не мог вспомнить последовательность, в которой их надевают. Он смотрел на неё так долго, что за окном стемнело. Затем отвернулся, оставил униформу лежать нетронутой и просто рухнул на пол. Небо перекрасилось в багровые тона. Короткий, яростный ливень обрушился на город и так же внезапно стих, оставив после себя лишь влажный блеск на черепице. Листья, истончившиеся за лето, срывались с веток сухими, хрупкими клочьями. Он не заметил, как подкралась осень. Да и вообще, кажется, ничего не замечал. Пока в сумерках не вспыхнули огни. Мир тонул в густой позолоте предвечерних теней. Он стоял у подножия Башни Хокаге, взгляд устремлён в пустоту — то ли в серое небо, то ли на черепицу крыш, то ли в предчувствие неизбежного повторения. И вдруг — Колокола. Сначала робкий перезвон, затем — настойчивый, нарастающий гул. Голоса. Торопливые шаги, шлепки сандалий, эхом отдающиеся в узких переулках. Свет. Он подкрадывался сзади — тёплый, манящий, безошибочный. Он обернулся. И увидел их. Растянутые над улицами, колышущиеся в объятиях позднего ветра — фонари. Алые, белые, мягко-янтарные. Бумажные коконы, рождающие приглушённый свет. Только раз в году земля купается в этом сиянии. А он даже не заметил, что снова наступил сезон фестивалей. Не помнил, какой сегодня день. Не помнил, что делал вчера. Но улицы уже бурлили жизнью, раскрывались ларьки с угощениями, кто-то заливисто хохотал на главной дороге, дети мелькали в причудливых масках. В воздухе витал аромат сахарного риса и жареного чеснока. И — он ничего не чувствовал. Ни боли. Ни радости. Лишь глухое осознание, что всё это происходит без него. Что всегда происходило без него. И будет происходить дальше. Он был внутри, но оставался чужим. Дышал, но не жил. Скорбь, давно потерявшая остроту, превратилась в тихий, неумолчный фон, в вечное ожидание. Он не знал, чего ждёт. До этого момента. Пока небо не налилось оранжевым, пока не зажглись фонари, и его не пронзила мысль — Она должна была быть здесь. Она всегда мечтала первой увидеть фонари. Последние фонари ещё только поднимали в небо, когда его вызвали на задание. Ночи фестивалей всегда были чреваты сложностями. Пьяные горожане в масках. Шиноби в масках. АНБУ в масках. Люди слишком легко теряли границы — личности смазывались, законы игнорировались, напряжение пряталось за личиной веселья, пока кто-то не переходил черту. То и дело случались кражи. Иногда — поножовщина. Однажды, после драки на тайдзюцу, взлетела на воздух целая тележка с фейерверками. Коноха обожала свои праздники. И каждый раз деревня превращалась в театральные подмостки, а кому-то приходилось следить, чтобы не сорвались декорации. Поэтому АНБУ отправляли наблюдать. Затеряться в толпе. Делать вид, что ничего не происходит. Саске ответил «да» раньше, чем джонин закончил инструктаж. Не потому, что стремился что-то защищать. А потому, что не мог больше вынести ни одной ночи в этом проклятом доме. Может, ему просто хотелось с кем-нибудь подраться. Может, ему нужно было почувствовать чужую кровь на своих кулаках. Может, он просто хотел, чтобы эта тупая апатия перестала пожирать его целиком. В комнате царил полумрак. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но тени уже захватили углы. Он одевался в тишине. Сначала перчатки. Затем обувь. Потом мягкий рулон чёрной ткани, и вот уже жилет облегает плечи. Движения были резкими, челюсть напряжена. Но он не торопился. Это была не элегантность, нет. Просто точность. Мышечная память. Дисциплина, о которой не нужно думать — её просто вдыхаешь с воздухом. Ремни доспехов обвили грудь, будто он что-то туго заматывал внутри себя. Клинок со щелчком встал на место за спиной. Слегка потрескавшаяся фарфоровая маска оставалась в стороне. Она висела у окна, ловя последние лучи заходящего солнца. Его отражение в стекле растворялось в тени. Он не был похож на себя. Не был похож ни на что живое. Может быть, в этом и был смысл. И тут — стук в дверной косяк. Две фигуры. Итачи. Шисуи. Руки Итачи скрещены на груди. Шисуи что-то жевал — наверное, рисовую сладость из ларька, которому он полушутя угрожал на прошлой неделе. Ни один из них не поздоровался. — Помнишь, тот джинчурики, который умирал? — небрежно спросил Итачи, словно речь шла о прогнозе погоды. Саске не ответил. Итачи продолжил ровным тоном: — Время пришло. Саске моргнул. Затем выдавил: — Сейчас? Шисуи кивнул. — Прямо сейчас. Пока не набежали другие нации. Разумеется. Каждый раз, когда умирал носитель, нации слетались, как стервятники. В официальных заявлениях звучали слова о дипломатии и обеспокоенности. Но за кулисами пять великих деревень отправляли своих лучших — неофициально, без документов — чтобы попытаться захватить зверя в момент его отделения от умирающей оболочки. Жестоко. Отвратительно. И никто в этом не признавался. Поле боя превращалось в скотобойню задолго до похорон. Но среди этого хаоса только Страна Огня могла рассчитывать на Учих. А у них были свои методы. Мысли Саске неслись в голове с бешеной скоростью. Он представил себе это — умирающий носитель, ревущий зверь, шиноби, выскакивающие из теней с цепями, печатями и чакро-клинками, пытающиеся связать то, что не хочет быть связанным. Он представил, что будет потом. Мертвецы. Тишина. Свитки, которые запечатают, запрут и о которых больше никогда не вспомнят. Он закрыл глаза. И когда открыл их, увидел его. Фугаку. Внизу, во дворе. Полностью экипированный. Саске не стал раздумывать. Он спросил: — Он идёт? Итачи не колебался: — Идёт. Воздух словно сгустился. Челюсть Саске свело от напряжения. Ему меньше всего хотелось куда-либо идти с этим человеком. — Ты же знаешь, его Мангекё наиболее полезен в подобных ситуациях, — как бы оправдываясь, сказал Итачи. — Мне плевать, — отрезал Саске. Это вырвалось из него, словно пар из перегретого котла. Он не повышал голоса, но слова ударили, как метко брошенный кунай. Шисуи переводил взгляд с одного на другого, не говоря ни слова. — Саске, — предостерегающе произнёс Итачи. — Сейчас не время. Но Саске его уже не слушал. Ярость снова охватила его — свежая, обжигающая. На этот раз она не свернулась клубком — она вспыхнула. Царапалась под кожей, скреблась за зубами, умоляя вырваться наружу. Он ненавидел саму мысль о том, чтобы идти в бой, ощущая чакру этого человека рядом. Ненавидел необходимость сражаться бок о бок с тем, кто так упорно пытался отлучить Сакуру от него. Он не хотел защищать деревню. Он хотел, чтобы мир рухнул. — Эта истерика должна прекратиться, — отрезал Итачи. — Мы не выбираем время. — Это не истерика, — бесстрастно ответил Саске. — Ты узнаешь, когда она начнётся. Шисуи фыркнул, но тут же подавил смешок. Уголок рта Итачи дёрнулся. Казалось, он в шаге от того, чтобы придушить их обоих. Но Саске отвернулся и взял маску с окна. Надел её. Свет коснулся фарфорового края, и на мгновение он перестал быть Саске. Он стал похож на любого другого Учиху, сгоревшего в огне и не вернувшегося. — Просто покончим с этим, — бросил он. Они вышли вместе, но это совсем не походило на команду. Скорее, на наказание. Мягкий свет фонарей разливался по стенам кланового квартала, окрашивая их в красные и янтарные тона. Издали они, вероятно, выглядели как процессия — четыре тени, двигающиеся в унисон, лучшие представители Страны Огня. Отряд АНБУ, сопровождающий высокопоставленную особу. Гордость клана, выставленная напоказ. Саске не удостоил его взглядом. Ни разу. Фугаку шёл впереди, воплощение безмолвной властности. Старые доспехи, непомерно тяжёлые, хранили на себе отблеск прошлых битв, отполированные до тусклого, зловещего блеска. Его Мангекё был тайным оружием, чьё имя не произносилось вслух. Вместо этого шептались легенды. Истории о духах, которых он носил, словно ещё один клинок, выкованный из теней и потерь. Итачи, словно бледное отражение, шёл по другую сторону, скрытый за маской, её костяная белизна резко контрастировала с яркими бликами фестивальных фонарей. Шисуи, неотступно следующий за Саске, перекатывал сенбон между пальцами, эта привычка стала нервным тиком, глаза его лихорадочно метались между пёстрой толпой и напряжённым профилем Саске. Взор Саске был устремлён только вперёд. Он заставил себя. Потому что, если бы он осмелился бросить лишь один взгляд на плечо отца — если бы позволил себе хоть на миг погрузиться в пучину воспоминаний — он не был уверен, что сможет сдержать бурю внутри. Челюсть сводила от напряжения. Маска, скрывавшая большую часть лица, не могла скрыть его осанку — слишком выпрямленную, плечи напряжены до предела, словно он готовился принять неминуемый удар. Каждый шаг отзывался дикой болью в нервах. Фестиваль, многоголосый и яркий, поглотил их в свой пёстрый хаос. Мимо проносились дети в расписных масках лисиц, их звонкий смех резал слух. Торговец зазывал покупателей, расхваливая свой сахарный рис. Где-то вдали флейта выводила печальную, полузабытую мелодию. Воздух, густой и пряный, был наполнен запахом дыма, саке и жареного чеснока. Эта атмосфера должна была пробудить ностальгию. Но вместо этого она душила. Внезапно шум оборвался, словно за ними захлопнулась дверь. Впереди простиралась лишь пыльная выездная дорога — камень, тень и терпкий запах сосновой смолы. Только их шаги нарушали установившуюся тишину. Тишина должна была сохраняться. Но затем тишину расколол голос Фугаку, низкий и отрывистый, словно клинок, извлечённый из ножен: — Что с тобой не так? Не вопрос. Не беспокойство. Лишь этот холодный, бесстрастный тон — словно Саске был всего лишь очередным отчётом, требующим его внимания. Пальцы Саске побелели, вцепившись в ремень доспехов на груди. Он не поворачивал головы. Не позволил даже маске наклониться ни на дюйм. — Ты прекрасно знаешь, что не так, — ответил он ровно. Смертельно. Так тихо, что его слова едва пробивались сквозь маску. Ответ Фугаку последовал мгновенно, подобно удару хлыста: — Тебе потребовалось немало времени, чтобы их найти. Ни тени извинения. Ни малейшего отрицания. Лишь эти слова, словно предательство было всего лишь уроком, который он терпеливо ждал, пока Саске усвоит. Что-то болезненно треснуло за рёбрами Саске. Жар опалил горло. В глазах по краям вспыхнули искры — Шаринган рвался наружу, но он подавил его. Он с силой выдохнул сквозь стиснутые зубы. Когда он заговорил, его голос был не громким. Он был как режущая рана: — Тебе стоит молиться, чтобы она никогда не посмотрела на тебя так, как я смотрю сейчас. Эти слова упали между ними, словно брошенный кунай. Острые. Безошибочные. Не просто ругательство, а нечто гораздо более страшное. Голова Фугаку едва заметно склонилась, но он не остановился. Не ответил. Руки Саске судорожно сжались и разжались по бокам. Каждый шаг казался мучительным, словно он волочил свой гнев на коротком поводке. Он не смотрел на него. Не мог. Просто продолжал двигаться вперёд под последними отблесками фонарей на дорожке — в маске, вооружённый, молчаливый — словно самый юный призрак в процессии убийц, заживо кипящий внутри фарфоровой оболочки. Они продолжали свой путь. Дорога сузилась за внешними воротами. Камень уступил место грязи. Огни позади них потускнели. Даже звёзды над головой казались притихшими. И всё же — никто не проронил больше ни слова. Фугаку двигался, как тень, обретшая вес. Итачи следовал рядом с ним, как его неотступное дыхание. Шисуи теперь шёл позади Саске, молчаливый, но внимательный, тихий звон его оружия был единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Лес сомкнулся вокруг них. Высокие деревья с чёрными, как уголь, стволами. Старые, как сама эта земля. Тропа впереди превратилась в едва заметную полоску — лишь истоптанный мох и смутное воспоминание о направлении. А Саске… Саске шёл так, словно за ним что-то гналось. Не сзади. Внутри. Словно нечто схватило его чакру и тянуло, искажая её. И это ощущение не отпускало. Низко в рёбрах. Острое. Безымянное. Рябь пробегала под кожей. Натянутая нить. Предупреждение. Она ступила на территорию фестиваля, словно вошла в хрупкое воспоминание — мягкое, золотистое, с нечёткими, ослепительными краями. Фонари висели повсюду. Свисали над головой, покачиваясь на ветру, натянутые с крыш домов, словно плывущие в воздухе молитвы. Они расплывались, если она не моргала достаточно быстро. Коноха казалась меньше, чем она помнила. Или, может быть, она просто стала старше. Возможно, всё выглядит иначе после того, как проливаешь за это кровь. Её туфли лишь однажды стукнули о камень, прежде чем она остановилась. Сакура замерла на мгновение — запрокинув голову, дыша медленно, как человек, вернувшийся домой спустя долгие годы и не верящий, что он действительно здесь. Цунаде, идущая рядом, не остановилась. Она продолжала двигаться вперёд, с остекленевшим взглядом и неизменной хмуростью, небрежно задев плечом руку Сакуры, чтобы потянуть её за собой, словно говоря: «Не вздумай сейчас раскисать». Но она не произнесла этих слов. Она вообще ничего не говорила. Она была пьяна. До бесчувствия пьяна. Чем-то резким, сухим, дорогим. Тем, что хранят для чьей-то смерти. Или для собственного выживания. Цунаде не разговаривала с ней по-настоящему с момента их приезда в последнюю гостиницу. Ни о Дане, ни о чём другом. И Сакура знала, что лучше не спрашивать. Потому что, когда Цунаде страдает, она не плачет. Она замыкается в себе. Сжимает челюсть. Сжимает кулаки. Укрепляет своё сердце, как сломанное ребро, обмотанное тугой повязкой. Поэтому Сакура позволила ей идти. Позволила ей пить. Позволила ей тихо ломаться. Она держалась достаточно близко, чтобы поймать её, если та оступится. Шла в ногу, оставаясь рядом, и хранила молчание. Но, боже, как же мучительно было на неё смотреть. Видеть, как человек, обладающий такой огромной силой, передвигается так, словно ноги больше не хотят её держать. И всё же — самым болезненным было осознание, что Саске где-то рядом. Неосознанно, Сакура коснулась своего ожерелья, её пальцы скользнули по месту, где оно лежало, согретое кожей, потускневшее от месяцев, проведённых в крепких объятиях во время сна. Оно никогда не покидало её шею. Ни разу. И теперь — сейчас, посреди пёстрой толпы, под пеленой золотых фонарей, дыма и бесчисленных воспоминаний, — она чувствовала, как оно пульсирует, словно привязь. Оно не светилось. Не двигалось. Но вдруг стало тяжелее. Словно знало что-то, что скрыто от неё. Ино однажды написала ей — в одном из тех редких писем, что ей удалось отправить, — что Саске вступил в АНБУ. И теперь она не могла перестать искать его. Потому что иначе и быть не могло. Но маски были повсюду. Лисы. Гончие. Вороны. Барсуки. Некоторые блестящие. Некоторые со сколами. Некоторые с крошечными прорезями у рта. Другие отполированные временем. А некоторые — слишком лёгкие, слишком яркие, слишком чистые — дешёвые пластиковые копии, продаваемые в фестивальных ларьках. Гражданские маски. Имитации. Украшения. Их носили дети. Пьяные мужчины. Люди, смеявшиеся слишком громко. Все они сливались в единую массу. Все они затрудняли дыхание. Каждая фигура заставляла её затаить дыхание. Каждая могла оказаться им. Слишком много масок. Слишком много фигур с его ростом, его походкой, его молчанием. Она больше не могла понять, какие из них сжимают её грудь, а какие — всего лишь призраки. Слишком много золота. Слишком много дыма. Слишком много «почти». Её ноги продолжали двигаться, но сознание словно отдалилось. Отстранилось. Как будто она находилась под водой. Она увидела, как мимо её левого плеча прошёл шиноби в маске, и каждая клеточка её тела содрогнулась, словно знала — Но это был не он. Не этот. И не следующий. — Сакура. Голос Цунаде вернул её к реальности. Тихий. Твёрдый. Так, как она обычно говорила «не облажайся», не произнося самих слов. Сакура повернула голову. Цунаде не смотрела на неё. Она смотрела на толпу. Неподвижная. Тихая. Но не безучастная. — Хватит притворяться, что ты не умираешь от желания увидеть его. Просто иди. Это было не предположение. Это было утверждение. Сакура моргнула. — Я… — Иди. — Я тебя не оставлю. — Я тебе не оленёнок, заплутавший в снегах, соплячка. Я найду, где приклонить свою задницу. Скамейку какую-нибудь. Или горлышко бутылки. А если повезёт, идиота, с которым можно сцепиться языками. Сакура помедлила. Цунаде наконец посмотрела на неё — по-настоящему. Кровь запеклась в уголках воспалённых глаз. Взгляд мутный, блуждающий где-то в далёких мирах. И усталость, вселенская, въевшаяся в каждую клеточку тела. Пьяна в стельку. Пьяна той тяжелой, дурной пьяностью, что клубилась под самой кожей, готовая вырваться наружу злобным зверем. Внезапно она прищурилась, словно увидела что-то за спиной Сакуры, и с отвращением фыркнула. — О, явились, не запылились, — просипела Цунаде голосом, шершавым, как наждачная бумага. — Чёртов комитет по встрече. Сакура обернулась. К ним приближались трое АНБУ. Никаких карнавальных масок. Никаких заплутавших туристов. Настоящие. Чёрные плащи, будто сотканные из ночи. Перчатки, усиленные стальными пластинами. Безликие фарфоровые маски, за которыми не прочесть ни единой эмоции. Они двигались сквозь толпу, будто призраки, не замечая никого вокруг. Словно все остальные — лишь декорации, пыль под ногами. И остановились в нескольких шагах от Цунаде. Замерли, словно изваяния, чуть сбоку. Спокойные. И оттого вдвойне опасные. Сакура успела оценить их фигуры ещё до того, как они приблизились. Что-то не так. Слишком приземистые. Плечи излишне расслаблены. Ни один из них… не он. — Цунаде-сама, — произнёс один из них, голос — ровная, безжизненная сталь. Цунаде одарила их взглядом, от которого саке скисло бы в бочке. — Да бросьте вы это «сама». Знаю я, как вы ко мне относитесь. Никто не вздрогнул. Тот, что стоял посередине, едва заметно повернулся — маска барсука, с отколотой краской на подбородке — и посмотрел на Сакуру. — Хокаге просил нас сопроводить её, — сказал он. — Он желает поговорить с ней. Сакура моргнула, растерянная и удивлённая. — Мне тоже нужно идти? — Он сказал, что вам следует вернуться к родителям. Она заколебалась — лишь на мгновение — и медленно кивнула. — Хорошо. Присмотрите за ней. — Присмотреть за… — фыркнула Цунаде у неё за спиной. — Да я ещё три квартала в труху обращу, если не вовремя икну. Один из АНБУ переступил с ноги на ногу, явно борясь с желанием что-то ответить. Двое других шагнули ближе к Цунаде. Та продолжала бормотать что-то про «белых клоунов», отмахиваясь от них, словно от назойливых мошек, но не сопротивлялась, когда те осторожно повели её обратно в толпу. Сакура смотрела им вслед секунду — лишь секунду, чтобы увидеть, как качнулась Цунаде, и как один из шиноби подхватил её, словно делал это не раз. А затем — шагнула вперёд. Протянула руку и коснулась ткани на рукаве АНБУ. Легкое, но уверенное прикосновение, чтобы он понял: это не случайность. Он повернул голову — внимательный. Выжидающий. Она не повысила голоса. — Можешь передать Саске, что я здесь? Пауза. Две. Маска оставалась неподвижной. Но что-то за ней едва заметно изменилось. Он смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. А затем, просто: — Да. Сердце бешено заколотилось в груди. Она смотрела, как они исчезают — золотой плащ Цунаде мелькал между чёрными фигурами, её спина оставалась прямой и упрямой даже сейчас. АНБУ шли по бокам, словно тени. Молчаливые. Непреклонные. А затем они исчезли. Растворились в толпе. Сакура выдохнула. Медленно. Тихо. Словно боялась спугнуть что-то хрупкое в воздухе. Рука опустилась вдоль тела. Ей следовало пойти к родителям. Так поступил бы любой другой. И, боже, как же она по ним скучала. Скучала по запаху чистых татами. По глупой привычке отца поливать цветы в горшках до состояния болота. По звону маминых чашек по утрам — словно по часам, которые шли только на этой кухне. Скучала по своим вещам, своей комнате, своей одежде, своим книгам. Но то, по чему она скучала, и то, чего она боялась, — это не одно и то же. И сейчас она боялась быть увиденной гораздо больше, чем остаться одной. Того взгляда, которым встретит её мать. Того, как отец будет притворяться, что ничего не произошло. Гневного молчания, повисшего в воздухе. Того, что дом остался прежним, но она больше в него не вписывается. Поэтому ноги не повернули в сторону дома. Они повернули вбок. В тень. В тишину. Она проскользнула между двумя домами у края площади, где аллея сужалась до каменного коридора, освещённого редкими фонарями. Там была ступенька. Низкая. Теплая. Потрескавшаяся от времени. Она села и опустила сумку рядом с собой. Подтянула колени к груди и позволила фестивалю разворачиваться перед ней, словно пьесе, которую она видела уже тысячу раз. Мимо пробегали дети в расписных масках, бенгальские огни шипели в их кулачках. Женщина несла поднос с аппетитными пельменями над головой. Двое подростков спорили из-за приза, стоя у лотка с золотыми рыбками. Всё вокруг сияло. Мягко. Золотисто. Слишком ярко в краях. Сакура прислонилась головой к стене. Она не плакала. Не дрожала. Даже не надеялась — по-настоящему. Она просто ждала. Только на это у неё сейчас хватало сил. Ждала, пока он получит сообщение. Ждала, чтобы увидеть, придет ли он. Ждала, чтобы то, что сейчас произойдёт, было тем, за чем ей не придётся гоняться. Камень за спиной был тёплым от дневного солнца. В воздухе витал запах дыма, сладкой ваты и предчувствия дождя. Она наблюдала за мерцанием огней над головой. И ждала. Она просидела там, наверное, минут сорок. Может, больше. Камень под ней постепенно остывал, и холод просачивался сквозь ткань юбки. Фонари слегка покачивались на ветру, отбрасывая длинные тени на стену. Сакура не двигалась. Не шевелилась. Едва моргала. Она смотрела на огни. Смотрела на проходящих мимо людей. Смотрела на мерцание Конохи из угла аллеи, где почти могла поверить, что никуда не уезжала, и что ничего не изменилось. И тут — тень коснулась края её зрения. Шаги. Лёгкие. Размеренные. Она подняла глаза. Дыхание перехватило в горле — слишком быстро, слишком резко. АНБУ. Один. Высокий. Приближается. Фарфоровая маска. Меч за спиной. Он шёл прямо к ней. И на секунду — всего на одну секунду — её сердце дрогнуло. Дыхание замерло. АНБУ остановился в нескольких шагах. Слегка наклонил голову, маска непроницаема. — Харуно Сакура? — спросил он, и выпрямился. — Мне поручено сообщить вам, что Учиха Саске отбыл на миссию. Слова обрушились на неё, словно ледяная вода. Нет, словно что-то одновременно острое и тупое. Как падение с лестницы в собственном доме. Сакура моргнула. — О, — сказала она. Больше ничего. АНБУ ничего не добавил. Не сказал, когда он вернется. Лишь — свершившийся факт. Его здесь нет. Сакура посмотрела на свои руки. Одна из них была сжата в кулак, и она этого даже не осознала. Медленно разжала пальцы. Ладонь горела. — Спасибо, — тихо сказала она. АНБУ едва заметно кивнул и исчез — быстро и бесшумно, растворился в сиянии фестиваля. В аллее снова стало тихо. Фонари мягко покачивались над ней, отбрасывая причудливые золотистые фигуры на стену — словно тени, которые никому не принадлежали. Сакура просто закрыла глаза на секунду. Ровно настолько, чтобы остановить жжение за веками, не дать ему вырваться наружу. Достаточно долго, чтобы убедить себя, что боль в рёбрах — это просто от долгой ходьбы. Просто чтобы не думать о том, сколько ей придётся ждать, чтобы увидеть его — и захочет ли Цунаде ждать так же долго. Она не знала, сколько времени прошло. Секунды. Минуты. Достаточно долго, чтобы камень за спиной остыл ещё сильнее. Достаточно долго, чтобы мир снова потускнел. Его здесь нет. Она даже не злилась. Даже не удивилась. Просто… устала. Устала так, что чувствовала себя старше, чем следовало. Остались только её родители. Та дверь. Тот дом. Тот невозможный коридор, где её детство всё ещё цеплялось за углы, ожидая, чтобы задушить её. Они, должно быть, волновались. Ей следовало пойти. Она пойдёт. В конце концов. И тут — Ещё шаги. Сакура не открыла глаза полностью. Едва заметное движение ресниц. Ровно настолько, чтобы снова увидеть его фигуру, того же АНБУ. Она тихо выдохнула, устало и покорно. — Да, — сказала она сухим голосом. — Я иду. Можешь сказать Минато, что я исправилась… или что-то в этом роде. В ответ — тишина. Она слегка нахмурилась. Не подняла головы. Воздух казался слишком неподвижным сейчас. Слишком тихим. Словно что-то не так с тем, как свет падает на камни. Она вдохнула один раз, медленно и ровно, словно готовясь к буре. — Я иду, — добавила она, уже тише. — Правда. И всё же — ничего. Тогда она подняла голову. И — Он стоял там, где стоял в прошлый раз, но теперь его неподвижность казалась давящей. Словно фонари над головой тоже затаили дыхание. Фарфоровое лицо смотрело на неё. Пустое. Безликое. Лиса? Гончая? Она уже не могла различить; глаза отказывались фокусироваться. Но вместо того, чтобы что-то сказать, он медленно поднял руку, два пальца коснулись края маски. Тихий скрип кожи, когда ремешок соскользнул с волос. Мир сузился до этого единственного звука. Фонари мерцали. Фестиваль ревел вдалеке, а затем стих. Её сердце ударило в рёбра один, два раза, достаточно сильно, чтобы она вздрогнула. Он поднял маску. Одно медленное движение — плавное, тихое, неторопливое — пока фарфор не освободил его челюсть, его рот, переносицу — а затем его глаза. Не вежливая темнота взгляда незнакомца. Не холодная анонимность, которую она искала в толпе всю ночь. Это был Шаринган, низкий и горящий, как тлеющие угли. И вот он. Мужчина, которого она, черт возьми, любила. В доспехах АНБУ, с клинком за спиной, волосы длиннее, чем она когда-либо видела, падающие вперёд. Его лицо старше, острее. Рот сжат, словно он готовится к чему-то. Он смотрел прямо на неё. Дыхание Сакуры застряло в горле. Её пальцы впились в камень по бокам, чтобы удержаться на ногах. Всё вокруг неё — фонари, толпа, шум — расплылось. Единственное, что оставалось чётким, был он. На мгновение она подумала, что ей это кажется. Что это просто очередная маска, более жестокая. Что она моргнёт, и он исчезнет. Но это было не так. Он стоял там. Смотрел на неё. Настоящий. Сакура не двигалась. Но затем — Воздух, наконец, вернулся в её лёгкие.