Глава 9

— Эй, придурок. Голос обрушился на него, словно булыжник, сорвавшийся в омут тишины. Саске не дрогнул — даже ресница не шелохнулась. Он продолжал рассекать сумрак рощи, клинок за спиной, маска приспущена, ветер рисовал ледяные узоры на ключице. Вновь голос Ино, сухой, ментальный, точный, как мысль, скользнувшая в его сознание: «Без паники. Я перехватила твою миссионную частоту. Это я». Пауза, густая, как смола. — Она вернулась. Тишина под маской. Перед ним плечо Итачи взлетало и опускалось в такт дыханию. Шисуи подался вбок, расчищая путь. Фигура Фугаку всё еще маячила расплывчатым силуэтом впереди. — Ты уверена? Ино фыркнула где-то в его голове. «Нет, Саске, мне просто привиделся её отпечаток чакры, захотелось немного драмы. Да, черт возьми, уверена. Розовые волосы, аура разбитой надежды? Это она». Его сердце — Остановилось. Не метафорически. Оно замерло. Все замерло в один глухой удар. Нога застыла на полпути к следующему шагу. Холод впивался в обнаженную шею. Деревья шелестели вокруг, словно не замечая бури, разразившейся в его груди. Затем он исчез. Ни звука. Ни вспышки. Просто — испарился. На середине шага. На середине миссии. На середине всего. Приземление вышло грубым. Слишком стремительным. Ноги коснулись сначала плитки, затем камня, потом глины — он не успевал разглядеть здания, уже перепрыгивал через следующее препятствие. Резкие повороты. Узкие проулки. Калейдоскоп оранжевого, алого, приглушенного золотого. Жар в груди. Мерцание фонарей над головой, приглушенные голоса внизу. Все расплывчато. Сакура. Он не знал, где. Но теперь он знал, что она здесь. Он мог — Он чувствовал её. Смутно. Безошибочно. Вплетенную в гул деревни, словно дыхание, застрявшее между ударами сердца. Её чакра. Где-то там. Слишком далеко, чтобы увидеть. Слишком близко, чтобы игнорировать. Голос Ино растворился в тишине. Зрение подводило, края мира уже затягивало пеленой, — пока Шаринган не вспыхнул, внезапный, безжалостный, заливая тьму алым. Зрачки закрутились в бешеном танце за маской, прежде чем он успел отдать себе отчет в происходящем, дробя движение на отрывистые фрагменты. Свет искривился. Линии стали резче. Толпа вокруг смазалась в хаотичный вихрь конечностей и шума. И сквозь этот хаос — обрушилось все. Груз времени. Намешанные в беспорядке годы. Тишина. Каждое обещание, развеявшееся, прежде чем было произнесено. Волна захлестнула его — подобно чакре, силой загнанной в легкие, которые не дышали полной грудью с тех пор, как им было тринадцать, и они стояли перед Какаши, наполовину дети, наполовину солдаты, полные надежды. Тогда, когда всё казалось проще. До того, как они узнали, какой ценой дается все. До того, как познали тихие способы, которыми все рушится. До тишины. И где-то в этой тишине время распуталось. Им суждено было вырасти. Им ни в коем случае нельзя было отдалиться. Но мир дал трещину. И всё, что казалось незыблемым — их команда, их мечты, даже невысказанные слова — развеялось прахом. Ветром унесло пепел того, что они считали вечным. Он искал её, не переставая. Сметая всё на пути, он отбросил в сторону мужчину вдвое больше себя, не удостоив его даже взглядом. Проклятия остались позади, а Саске уже исчез, рассекая праздничную толпу, словно клинок шелк. Он ничего не слышал. Ему было всё равно. Каждый шаг приближал его к призрачной надежде, в которую он боялся поверить до этого самого мига. Она здесь. Сердце бешено заколотилось, ударяясь о рёбра. Раз. Два. С каждым ударом всё сильнее. Люди расступались перед ним. Кто-то таращился в изумлении. Кто-то не замечал его вовсе. Он продолжал бежать. Слишком быстро. И недостаточно. Где же. В горле перехватило дыхание. Нарастающее притяжение в груди стало почти невыносимым. Казалось, собственная чакра рвётся наружу, стремясь к ней. Еще одна крыша. Еще одна темная аллея. И вот… Розовый. Ноги сами собой остановились. Подошвы скользнули по глинистой поверхности крыши. Руки вцепились в шершавый край. Внизу… Она. Она сидела в одиночестве в тихой аллее, в стороне от шумной площади. На низкой каменной ступени, истерзанной солнцем и дождями. Свет фонаря ласкал её волосы, превращая их в румяное пламя. Глаза закрыты. Плечи опущены. Ноги поджаты к груди. В глазах зарябило. Шаринган бешено завращался, пытаясь сфокусироваться, увидеть… Но мир упорно отказывался проясниться. Там — под мягким изгибом её рук, прижатых к телу, словно сокровище, — Он увидел едва заметную округлость живота, скрытую под тканью платья. Её ладони инстинктивно покоились там, словно так было всегда. Дыхание оборвалось. Замерло. Улица, крыши, краски — всё слилось в единую застывшую картину. На мгновение он забыл, как стоять. Невозможно. Но это было. Достаточно, чтобы сбить сердце с привычного ритма. Колени предательски задрожали. Но в следующее мгновение выпуклость исчезла. Чакра взревела под кожей, словно потеряла связь с реальностью. Она просто сидела. Дышала. Одна. Прекрасная до боли в рёбрах. Он не помнил, как спрыгнул. Не чувствовал маску на лице. Только звук шагов, разрывающих тишину аллеи. И вдруг — — Да, — произнесла она сухим голосом. — Я иду. Передай Минато, что я поступаю правильно, или что-нибудь в этом роде. Её голос зажёг каждую клеточку тела, словно искрой фитиль. Она сделала глубокий, ровный вдох, словно готовясь к буре. — Я иду, — добавила она тише. — Правда. Но он не мог вымолвить ни слова. Тогда она подняла голову. И мир перевернулся. Ничто в мире не могло подготовить его к этому цвету. Ни воспоминания. Даже те образы, что преследовали его во снах. Её глаза были зелёными. Невероятно зелёными. Зелёными, как сама жизнь. Зелёными, как родной дом. Зелёными, как всё, что он не позволял себе желать, потому что желание — это слабость, а она всегда была тем, чью потерю он не пережил бы снова. Её взгляд остановился на нём, словно неохотно, словно она ждала кого-то другого. Саске протянул руку, не раздумывая — два пальца коснулись фарфоровой кожи, одно точное, отточенное движение. Слишком быстро. Слишком тихо. Маска упала на землю. Он позволил ей упасть. И тогда — Это поразило её, словно удар. Губы слегка приоткрылись. Дыхание сбилось. Плечи едва заметно содрогнулись, словно от силы его взгляда её позвоночник согнулся. И это было всё. Весь мир сузился до неё. Она была настоящей. Сидела на низкой каменной ступеньке в тихой аллее, обхватив колени руками, глядя на него так, словно небеса разверзлись. Два года. Он не прикасался к ней два года. И теперь каждая мышца в его теле вопила от этой нестерпимой боли. Он сделал шаг вперед. Еще один. Затем — она смотрела, не дыша, — как он опустился на колени, не отрывая взгляда от её глаз. Не изящно. Не под контролем. Словно гравитация приняла решение раньше, чем он успел осознать. Меч неуклюже съехал за спиной. Колени слишком сильно, с глухим стуком ударились о землю, но он почти не почувствовал этого. Он уже наклонялся вперед, между её колен, ища опору. Руки дрогнули, прежде чем коснуться её. Одна на талии, другая на спине — нежно, и всё же недостаточно. Пальцы в перчатках впились в ткань, словно он боялся, что она исчезнет. Она издала звук — тяжелый, надломленный вздох. Он ударил его в горло, словно кинжал. И тогда Саске сделал то, что, как он думал, никогда себе не позволит: прижался лбом к её плечу. Закрыл глаза. Вдохнул её запах. И наконец — Позволил себе поверить, что ожидание окончено. Она здесь. И только сейчас он осознал, как сильно изголодался по ней. Её рука поднялась медленно, неуверенно, и коснулась его волос. Он вздрогнул. Не от боли — а от её отсутствия. От этой нежности, от этой знакомой близости, которую он не знал, как вынести. — Привет, — прошептала она тихо. — Ты пришёл. — Я обещал, что буду здесь, — слова сорвались вместе с дыханием, которое, как оказалось, он всё это время сдерживал. Она издала тихий звук — наполовину смех, наполовину вздох. — Я думала, что мне это кажется, — прошептала она едва слышно. — Они сказали, что ты снова исчез. Он сглотнул, уткнувшись в её ключицу, глаза полузакрыты, тело дрожало от напряжения, от её реальности. Он не осознавал, как сильно держался, пока не настал этот миг. — Да, — пробормотал он, и слова эхом отозвались усталостью. — Какая-то ситуация с джинчурики. За границей… Её пальцы замерли, словно примороженные, в его волосах. — Разве ты не должен быть… — Я им не понадоблюсь. Тишина повисла между ними, густая и вязкая. Затем, едва слышно: — Откуда ты знал? — спросила она. — Яманака. Его горло свела судорога, сердце билось, точно раненная птица, а в лёгких бушевал пожар, словно он проглотил осколок солнца и теперь пытался сбежать от его обжигающего гнева. Глаза, всё ещё налитые кровью от переизбытка чакры, застилала пелена, и жар расползался под веками. Он медленно моргнул, один раз. А потом отстранился, жадно ища её глазами. Желая увидеть. Действительно увидеть. И — Вот она. Волосы отросли, почти непозволительно длинные, волной спадающие ниже плеч. Кончики выгорели на солнце, будто вобрали в себя весь свет дальних странствий. Растрёпанные, непокорные ветру, лишённые всякой укладки. Непричёсанные. Просто она. Пряди прилипли к разгорячённым вискам и воротнику, чуть небрежно заправленные за одно ухо, словно она устала бороться с их своеволием на полпути. Кожа её осталась прежней. Бледная. Бледная, как зимнее утро, с россыпью веснушек через переносицу и под глазами. Крошечные. Едва различимые. Словно пыльца, забытая на крыльях бабочки. И печать, которую носила и Цунаде, едва уловимая. Очертание ромба, призрачное под кожей её лба, настолько нежное, что его можно было упустить, если не уметь искать силу. А он умел. Она замерла, неподвижная, лишь тихое дыхание выдавало её присутствие. И её глаза — зелёные, суровые — смотрели на него с такой пронзительной прямотой, будто имели на это полное право. Как будто она всё ещё узнавала его. И почему-то эта тихая узнаваемость ранила сильнее неведения. Одна из её рук скользнула к его челюсти, коснулась большого пальца линии скулы, очерчивая её контур, словно ей нужно было заново изучить его лицо, как карту незнакомой страны. Другая рука поднялась и невесомо заправила выбившуюся прядь, упавшую ему на лицо, за ухо. Это прикосновение — божественное — отозвалось в нём мучительным воспоминанием. Его не касались так уже два года. А видели таким — ещё дольше. Её большой палец задержался на прядях на мгновение дольше, чем следовало. Затем — — Ты их отрастил, — выдохнула она. Её голос звучал тихо и низко, как констатация факта, словно она скрупулёзно заносила наблюдение в свой личный каталог. Он моргнул, медленно. Его собственный голос прозвучал хрипло, сорванно. — Не обращал внимания. Сакура издала негромкий звук, нечто среднее между фырканьем и вздохом, словно это вполне в его духе. — Мне нравится, — пробормотала она, и её пальцы легко скользнули в пряди на затылке — почти лениво, как будто она проверяла вес его молчания. — Где Цунаде? — спросил он, голос едва слышен. Пальцы Сакуры замедлили движение на его шее. — Её сопроводили к Башне, — сказала она. — Минато хотел с ней поговорить. Её тон был нейтральным, отточенным. Но что-то тенью промелькнуло по краям её лица. Он колебался. Затем: — Она остаётся? Вопрос сорвался с губ иначе, чем он ожидал. Сакура взглянула на него. По-настоящему. И на мгновение у неё не нашлось ответа. Рот приоткрылся, затем снова сомкнулся. — Я не знаю, — сказала она наконец. Её взгляд не опустился, но словно потускнел. — Всё стало довольно плохо, когда я рассказала ей о Дане. Он впитал эти слова в тишине. Челюсть болезненно сжалась. — Моё письмо дошло до тебя? Сакура издала слабый смешок, лишенный юмора, сухой. — Да, — ответила она. — Это было единственное, что я получил за два года, — он замолчал на мгновение. — Грубовато, честно говоря. Его челюсть напряглась до боли. — Мой отец… — он запнулся. Выдохнул. Сбросил напряжение. — Мой отец вмешивался в переписку. Сакура не вздрогнула. Не проронила «Я знаю». Не сказала «Конечно». Просто — — Я так и думала, — тихо произнесла она, словно долго шла к этому выводу. — Всё в порядке. Это уже неважно. Но это было важно. Боже, как это было важно. Важнее всего остального. Молчание. Пропасть. Годы, проведённые в уверенности, что она не пишет. Годы, когда он убеждал себя, что ей нужно личное пространство. Что, возможно, она пошла дальше. Что, возможно, так ей будет безопаснее. А потом — Момент, когда он узнал, что она писала. Что её почерк заполнил двадцать два конверта, запечатанных и адресованных, один за другим. Письма, которые так и не дошли до адресата. Слова, которые Фугаку скрыл от него. Момент, когда его мир перевернулся с ног на голову. Момент, когда всё — его знание, его контроль, структура его выстроенной отстранённости — рухнуло под тяжестью непоправимого. Это было важно так, как он не позволял себе произнести вслух, ни разу. Даже самому себе. — Я заставлю его заплатить за это, — прошептал Саске. Его голос оставался ровным, не дрогнул, — но казалось, что земля сейчас треснет у него под ногами. Сакура одарила его взглядом — острым, знакомым. Бровь слегка приподнялась. — Не начинай войну из-за писем, Саске. Её слова попали точно в цель. Он промолчал. Стоял, сжав челюсти, затаив дыхание. Его руки чуть заметно сжались на её спине. — Дело не только в этом, — наконец выдавил он. И дело было не только в этом. Это было всё остальное. То, что он узнал после. То, что он не мог забыть. Ложь, поселившаяся в самом сердце их дома, словно призрак, которого они все решили не замечать. Молчание Микото. Глаза Итачи. Денежный след, ведущий в никуда. Момент, когда он понял, что версия его семьи, в которую он верил всю свою жизнь, — фальшь. От этого у него кружилась голова. Он чувствовал, что его тело словно не помещается в собственную кожу. Но он не хотел думать об этом. Не сейчас. Не здесь. Не с ней. Он не хотел заражать её этой гнилью — тащить её в пустоту, из которой он всё ещё пытался выбраться. Поэтому вместо этого — Он просто подался вперёд, и его губы накрыли её губы с таким давлением, которое кричало: Я ждал слишком долго, его рука поднялась к её челюсти — медленно, уверенно, — словно он тянулся к ней во сне и наконец нащупал что-то реальное. Это застало её врасплох, но она ответила на его поцелуй. Он наклонил голову глубже, увереннее. Его левая рука скользнула по её талии, затем по бедру, пальцы сжались, чувствуя её изгибы. Она улыбнулась ему в губы, и это едва не уничтожило его, потому что он разучился улыбаться. Он чувствовал, что мир наконец-то вернулся в нормальное русло, перестав задерживать дыхание. Он углубил поцелуй. На этот раз медленнее. Обжигающе. Его рот приоткрылся, словно пробуя её на вкус, и несмело прихватил её нижнюю губу между зубами, ровно настолько, чтобы почувствовать, как замирает её дыхание. Её руки скользнули вверх — одна к его воротнику, другая к затылку, большой палец мягко очертил линию его челюсти. Она была на вкус такой же. До боли знакомой. Но отклик его тела — вот что изменилось. Дыхание сорвалось и стало прерывистым, словно он пытался дышать под водой. Каждая клеточка его существа тянулась к ней с той мучительной, тягучей точностью, будто его губы помнили то, чему остальная его часть тела лишь отчаянно пыталась научиться заново. Поцелуй углубился, медленный и всепоглощающий. Он не торопил его, смаковал каждое мгновение, позволяя тяжести всего, что было потеряно, влиться во всё, что ещё могло быть. В то, как она вздыхала ему в рот. В мимолетное касание её языка. В то, как она приподняла подбородок, жадно желая большего. Это была сенсорная война. Нашествие чувств. Нестерпимая тоска. Она притянула его ближе, и он подчинился. А затем… Её голос. Тихий. Еле слышный. Растаявший в воздухе. — Может быть, — прошептала она ему в губы, — есть место, где мы могли бы… продолжить? Он моргнул, не сразу улавливая смысл слов. Его мозг был словно под толщей воды, слова едва пробивались сквозь туман её дыхания, солёный привкус её кожи, лёгкое касание её колена к его рёбрам… Её рука вновь коснулась его лица. Нежно, но уверенно. — Не то чтобы мне не нравился переулок, — пробормотала она, её губы едва касались его, — но я надеялась, что мы наверстаем упущенное там, где поменьше… зрителей. Дыхание Саске перехватило. В голове помутилось. До смешного сильно помутилось. — Мой дом, — вырвалось у него, грубо и нескладно. Она замерла, всего на мгновение. Её губы были так близко… обжигающе близко… и её дыхание всё ещё не пришло в норму. — А твои… — Их там не будет, — тихо сказал он. Его голос не дрогнул, но слова не звучали уверенно. — Отец не вернётся раньше. — Пауза. — А мать, вероятно, у соседки… с её подругами. У неё недавно родился ребёнок. Больше он ничего не сказал. Не стал объяснять расписание. Не стал говорить, что его мать всегда приносит чай и полотенца и задерживается там слишком долго, потому что не доверяет никому, кроме себя, правильно держать новорождённого. Не стал говорить, что отец не будет его вызывать на ковёр сегодня вечером… не из-за этого. Не тогда, когда они оба знали, что Саске уже пересёк черту, дезертировав с миссии. Не сказал, что в доме, вероятно, темно и тихо. То, о чём он умолчал, давило сильнее, чем то, что он произнёс. Потому что в тот самый миг, когда слова сорвались с его губ, в его голове промелькнула одна тихая мысль, ясная, как вспышка молнии: он никогда не верил в Бога. Никогда. Ни в детстве. Ни как солдат. Никак. Но как только он сказал: «Их там не будет», он взмолился. Чтобы это оказалось правдой. Чтобы дверь распахнулась в тишину. Чтобы ни один мягкий голос не позвал из кухни. Чтобы ни одна лампа не горела. Чтобы боги, в которых он не верил, даровали ему лишь эту единственную милость. Только сегодня. Только с ней. Сакура снова коснулась его лица. — Хорошо, — сказала она. Всего лишь одно слово. И ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. Он наклонился — медленно, но без колебаний — и снова поцеловал её. Долгое, замирающее прикосновение губ, наполненное тяжестью невысказанных слов. Просто… всем, что он не мог произнести вслух. И она растворилась в этом поцелуе. Её руки скользнули к его шее, большие пальцы коснулись кожи под челюстью, и она издала такой тихий стон, что что-то болезненно сжалось у него в груди. Когда они наконец отстранились друг от друга, она не сразу открыла глаза. Но когда это произошло… Она посмотрела прямо на него. — Знаешь, я скучала по тебе, — сказала она. Тихо. Окончательно. Искренне. Саске не моргнул. Не дышал. Он смотрел на неё, словно пытался заново высечь её образ в своей памяти. И всё, о чём он мог подумать… всё, что поднималось на поверхность сознания, густое, жестокое и бесконечное… было: Ты понятия не имеешь. Они подошли к главным воротам клана Учиха как раз в тот момент, когда мир вокруг померк. Фестиваль всё ещё мерцал позади них — тихий смех, золотая дымка, бумажные фонарики, висящие, как низкие звёзды, — но здесь, на границе всего, что когда-либо определяло его, воздух казался тяжелее. Так было всегда. И всё же… даже здесь отголоски праздника не рассеялись полностью. Едва различимая музыка доносилась через стены. Запах жареных каштанов и саке всё ещё витал в камне. Свет фонарей просачивался сквозь узкие окна, задерживаясь в тихих дворах. Праздник коснулся и клана — лишь смягчённо. Приглушённо. Как будто даже радость знала, как вести себя внутри этих стен. Саске остановился. Ворота маячили впереди. Тихие. Знакомые. Ему следовало пройти мимо них. Следовало провести её через главный вход, как будто ей здесь было место. Как будто не было кощунством приводить кого-то светлого и мягкого в каменную обитель Учиха. Но что-то внутри него противилось. Что-то горькое и упрямое. Он простоял на секунду дольше, чем следовало, уставившись на деревянные планки. Она ждала молча. Как она всегда делала, когда что-то в нём ощетинивалось и не поддавалось словам. Затем… — Мы можем пройти через задний двор, — сказала она мягко, но непреклонно. — Всё в порядке. Он не смотрел на неё. Не двигался. Просто стоял, не отрывая взгляда от ворот, словно они могли распахнуться, если он будет смотреть достаточно пристально. — Тебе не следует идти через задний двор. Слова прозвучали глухо. Бесповоротно. Тихий протест против чего-то гораздо более древнего, чем она. Несколько мгновений повисла тишина. Затем… едва ощутимо… её пальцы коснулись его запястья. Словно якорь, предложенный, а не брошенный. — Мы пройдём через главный вход, когда ты будешь готов, — сказала она. Затем, подавшись вперед — настолько близко, что её дыхание коснулось его уха, — добавила: — К тому же… мы же не хотим, чтобы они догадались, что мы там на самом деле делаем? Это не было громко. Это не было невинно. Это пронзило его, как кунай, вонзившийся в живот. Он глубоко вздохнул. — Ты пытаешься меня убить? Сакура усмехнулась — мило, но коварно. — Я теперь квалифицированный медик, — прошептала она, уже поворачиваясь к боковой тропе. — Если и убью, то сразу же верну к жизни. И затем — не говоря ни слова — он повёл её за собой, вниз по узкой тропинке, о которой мало кто знал. Мимо кустов и бамбукового забора. Мимо холодной задней стены, куда не проникал свет фонарей. Он шёл молча, а она говорила тихо, голос её едва достигал его сквозь порывы ветра. Обрывки последних двух лет её жизни. Места, где она побывала. Вещи, которые она видела. Рынок в Стране Чая, где продавались синие яблоки. Пограничный город, где весной идёт снег. Ничего особенного. Просто мгновения. Он не проронил ни слова, но ловил каждый звук, срывающийся с её губ, словно это было первое настоящее, что он слышал за последние недели. В какой-то момент её рука нашла его ладонь. Это прикосновение казалось чуждым — странным, словно мышечная память из чьей-то чужой жизни. Жизни более молодой версии его самого. Той, которую когда-то таскали в такие места вместе с ней, со скрещенными руками и нахмуренным взглядом, делая вид, что ему это не нравится. Но он всё равно сжал её руку — словно это было единственное, что ещё помнило, кем он когда-то был. Они миновали бочку, сонно собиравшую дождевую воду. Заросли шпалер, оплетающих камень дорожки, которую время забыло подмести. Трава шептала у её лодыжек, словно делилась секретами путников. В темноте одиноко вздохнул колокольчик-ветряк. Издалека доносилось приглушённое эхо фестивальных барабанов — далёкое, пустое, словно отголоски праздника из другой жизни. Он беззвучно распахнул ворота. Дерево скользнуло о дерево, словно вздох. Они ступили на задний двор. Дом возвышался впереди, погружённый в тишину. Ни огня. Ни голоса. Лишь лунный блик на холодном стекле — единственный признак жизни. И впервые за дни, за недели, он освободил лёгкие от груза. Он приоткрыл заднюю дверь, пока Сакура снимала обувь. Она вошла — босая, осторожная, словно ступая по хрусталю, — и тишина обрушилась на неё, как невесомая вода. Воздух замер, неподвижный, как в склепе. Прохладнее, чем снаружи. Сухой, едва уловимо пахнущий деревом, кедром и старыми татами — запахом, застывшим во времени. Мгновение она не двигалась, позволяя глазам привыкнуть к сумраку, а темноте — оседать на коже, словно вуаль. Впервые за долгие годы она переступила порог дома Саске. До этого момента она даже не задумывалась об этом. Детство казалось далёкой эпохой. Другой кожей. Другой жизнью. Когда-то она робко следовала за ним по этим коридорам, руки дрожали, а сердце билось в бешеном ритме. Когда Наруто ещё был рядом. Когда самым сокровенным желанием было услышать, как он произносит её имя. Она моргнула, отгоняя наваждение. Комната разворачивалась перед ней медленно, фрагментами воспоминаний. И слабый аромат благовоний коснулся её чувств — тёплый, сладкий, — тот самый, который она почти забыла, но в глубине души помнила. Кухня — сразу слева — утопала в темноте, те же низкие лакированные шкафы и узкие столешницы. Гостиная простиралась в длину, тихо раскинувшись в объятиях ночи. Она едва могла различить контуры свитка, всё ещё приколотого к дальней стене, слегка скручивающегося по краям. Он казался нетронутым временем. Всё ещё упорядоченным. Всё ещё далёким. Она двинулась вперёд. Не было слышно ни звука, кроме мягкого скрипа досок под ногами и едва уловимого шороха её собственного дыхания. Всё было скромным, простым. Никакого беспорядка, никаких украшений. Лишь голая структура. Как будто дом ждал, чтобы в нём поселилась жизнь, но так и не дождался. В свой последний визит сюда она помнила, где именно сидела напротив Микото, испытывая неловкость и смущение, стараясь не ёрзать, пока женщина непринуждённо угощала её чаем, словно видела её насквозь. Она отчётливо помнила тот летний день. Лёгкий гул. Раздвижная дверь полуоткрыта. Саске стоял в стороне, напряжённый и молчаливый, а Наруто ежеминутно толкал его локтем. В тот день он едва удостоил её взглядом. А теперь она собиралась… Она закрыла глаза на мгновение, позволяя неподвижности проникнуть в позвоночник. Затем позади неё возникло движение. Шаги. Она обернулась, когда он вернулся в комнату. Свет в коридоре был включён — тусклый и мягкий — и его фигура казалась вырезанной из золота. Саске был босиком. Её сумка исчезла, жилет расстёгнут. Меч — тоже. Пряди волос слегка падали на его лицо, и на мгновение ей показалось, что он выглядит моложе, чем минуту назад. Незначительно, но достаточно, чтобы кольнуло в груди. Он остановился в нескольких шагах. Не произнёс ни слова. Не отвёл взгляда. И тогда она это сделала. Она опустила глаза. Заправила прядь волос за ухо. Затем снова окинула взглядом комнату. — Прошло немало времени, — тихо сказала она. Просто. Честно. Без упрёка. Лишь фраза, обёрнутая в воспоминание. Он кивнул. — Да. Воздух между ними снова сгустился. Медленный. Тяжёлый. Она шагнула вперёд и протянула руку, слегка касаясь пальцами края стены в коридоре. Та же краска. Та же высота. — Раньше мне казалось, что он такой огромный, — пробормотала она. Саске наблюдал, как её взгляд скользил от стен к дверным косякам, к обуви у коврика. — Всё казалось… острее тогда, — сказала она, скорее себе, чем ему. — Полы. Воздух. Тишина. Она повернула голову, встретившись с ним взглядом. — Но, может быть, дело было не в доме. Он хранил молчание. Просто шагнул к ней — одним медленным движением — и прикоснулся к её щеке. Его рука прильнула к ней, словно никогда её не покидала. Твёрдая, тёплая, знакомая. Кончики пальцев нежно коснулись её лица, успокаивая. Она подняла глаза. Его лицо было нечитаемым — глаза острые, усталые, прекрасные настолько, что ей показалось, будто пол уходит из-под ног. Сакура всё ещё не могла поверить, что он хочет её. По-настоящему. Не сейчас, когда он выглядел так — словно изваянный из тишины и бури, сотканный из острых линий и невозможного контроля, с глазами, слишком много знающими для его возраста, и ртом, слишком суровым, чтобы источать нежность. Он был тем мальчиком, о котором шептался мир, тем, на кого смотрели издалека, восхищаясь им, словно оружием. А она… она никогда не считала себя достойной быть рядом с таким, как он. И всё же — он был здесь. Его рука на её лице. Его дыхание — рядом. Словно она не была ошибкой, о которой он жалел. Словно он проделал весь этот путь и был серьёзен. Словно желание было взаимным, похороненным, годами зревшим в глубине души. И он уже покорил её. Горло сжалось. Она сглотнула, вглядываясь в его глаза. — Я много думала об этом, — сказала она, голос её был тихим. Пауза. — Ты ведь знаешь, да? Его бровь едва заметно дрогнула. — Об этом? Она кивнула — слишком быстро. Кончики её пальцев коснулись его бока. — Да. О нас. Или… об этом моменте. Я не знаю. Раньше я думала об этом больше, чем следовало. Он не шелохнулся. Она продолжала: — После той ночи я… Я не была уверена, что это просто… время. Или его отсутствие. Или… — её дыхание перехватило, — но я не могла перестать думать об этом. О тебе. О том, чтобы повторить это. Как следует. Дома. Его челюсть дёрнулась. Она сделала полшага вперёд, её голос стал ещё тише — больше похожим на дуновение ветра, чем на звук. — Я хотела, чтобы ты снова посмотрел на меня так. Я представляла это. — Пауза. Её глаза опустились. — Я хотела… Что-то в нём резко оборвалось. — Перестань говорить, — сказал он — тихо, резко, почти хрипло. Она замерла. Подняла глаза. Теперь он был ближе — его большой палец коснулся её челюсти. Другая рука нашла её бедро, словно он тысячи раз представлял это в своей голове. Его глаза стали темнее, чем мгновение назад, и лицо слегка покраснело. Не явно и не драматично. Но румянец проступил на скулах и переносице, словно его контроль треснул, и он не мог этого скрыть. — Тебе не нужно объяснять, — пробормотал он, едва дыша. — Я два года пытался не думать об этом. И не смог. Её губы приоткрылись. — Саске… — Ты слишком много говоришь. — И ты хочешь, чтобы я замолчала? Его взгляд опустился на её рот. — Да. Не как в прошлый раз. И не как в первый. Этот поцелуй отличался — намеренный, тягучий, сотканный, чтобы разрушить их обоих до основания. Его рот был опаляющим голодом, и в то же время поразительно точным, словно он месяцами в памяти восстанавливал идеальный поцелуй с ней, стремясь до совершенства отточить каждое касание. Он не столько притягивал её к себе, сколько прижимал, направляя ладонью по бедру, где большой палец неспешно скользил чуть ниже кромки её рубашки, просто чувствуя её тепло. А потом… Его язык проник за линию её губ. Медленно. Исследуя. С непоколебимой уверенностью. Дыхание Сакуры прервалось, словно споткнулось, но она распахнулась навстречу, не раздумывая — как будто её рот помнил его вкус лучше, чем сознание. Поцелуй вспыхнул, обжигающая волна прокатилась по позвоночнику, и ей показалось, что она ощутила, как он выдохнул в него. Словно вкус её — здесь и сейчас — сокрушил что-то глубоко внутри него. Он снова коснулся её языком — выверенное, контролируемое безумие — словно досконально знал, что творит с ней. И, Боже, он знал. Сакура судорожно вдохнула, словно от удара, и её руки пришли в движение прежде, чем она успела подумать. Одна рука скользнула вверх по его груди, пальцы запечатлели в памяти каждый изгиб его жилета, ощущая жар, пробивающийся сквозь ткань. Другая опустилась ниже — медленно, решительно — пока её ладонь не прижалась к его упругому телу. Жар проникал сквозь ткань, обжигая кожу, и всё же она не отстранилась. Не вздрогнула. Лишь осталась там, пальцы мягко сомкнулись. Испытывая вес. Давая оценку собственной смелости. Он издал звук — едва различимый, низкий, утробный. Не слово. Просто потребность. Его дыхание сбилось. Поцелуй стал отчаяннее. Вторая её рука вновь ринулась в путь, скользя вверх по его спине, ладони плотно прижались, чувствуя напряжение мышц и трепет дыхания под тканью рубашки, затем — к его жилету. Уже расстегнутому. Она потянула раз, другой, пока он не соскользнул с его плеч с тихим шелестом и не упал на пол позади него. Саске не остановил её. Даже не дрогнул. Он отстранился от её губ лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. По-настоящему взглянуть. Её глаза чуть шире обычного, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое. Взволнованная и почти сломленная, но все еще недостаточно близко. Его глаза — полуприкрыты. Тёмные. Непоколебимые. Словно он уже видел все, что произойдет дальше. И что-то в его лице изменилось. Не смягчилось — нет. Но дало трещину. Словно сдерживающее начало, за которое он так отчаянно цеплялся, наконец, окончательно надломилось. Он вновь склонился, на этот раз медленнее, его рот скользнул по изгибу её челюсти, вниз, к изящной линии шеи — жаркое дыхание, руки теперь держали ее крепче. Он коснулся губами её шеи, словно давая обещание. Словно заявляя права. Она ахнула. Колени почти подкосились. И тут… Он медленно повернул её. Одним движением. Её спиной к своей груди, его рука обхватила её за ключицу, притягивая ближе, словно там её место. Он опустил голову, его губы проследовали чуть ниже её уха — горячее дыхание опалило уже дрожащую кожу. — Туда, — прошептал он, голос низкий и хриплый, чуть склонив голову в сторону коридора. Её рука обхватила его предплечье, пальцы нежно прошлись по изгибу локтя — медленно, рассеянно, словно вопреки её воле. — Мм, — промурлыкала она едва слышно. Никакого сопротивления. Лишь чувства. Он двинулся — его рука все еще обнимала её, уверенно и властно, жар его тела плотно прижимался к её спине. И она последовала за ним — опьяненная, покорная, глаза дрожали, закрываясь, — неслась вперед, поддавшись весу его тела и тихой гравитации его прикосновений, шаг за шагом в его дом. А затем он поцеловал её.