Глава 10.

Ожидание не просто нарастало — оно пожирало Сакуру, алчное и безграничное. Это не было смущением, не лёгким трепетом первой фантазии. Это было первобытное чувство. Оно взбиралось по её позвоночнику летним зноем, ощущением назревающей под кожей бури. Тело казалось невесомым, но предельно чутким; пульс замедлился и стал глухим, будто спрятался за рёбрами и там, медленно и тяжело, отбивал ритм. Каждая клеточка гудела предчувствием — невыносимым пределом желания, которое ещё не знало прикосновения. Кожа пылала, во рту пересохло. Даже воздух вокруг ощущался интимным, словно знал, что должно случиться, и наблюдал. Бесшумно открылась дверь в его комнату. Внутри царил приглушённый свет — достаточно слабый, чтобы скрыть, и достаточно тёплый, чтобы открыть душу. Единственная старая лампа разливала янтарный свет по полу, золотом омывая кровать и отбрасывая мягкие тени на стены. Наступила глубокая тишина. Саске подошёл сзади, и его рука, не медля, скользнула в её волосы. Она подалась вперёд, медленно, инстинктивно подставив ему шею. Там, на шее, было ожерелье — подарок двухлетней давности, холодный металл, согретый её теплом. Оно дрожало при каждом вдохе, отражая их тайну. Его дыхание, горячее и ровное, коснулось затылка — и она едва устояла. Колени подогнулись. Весь мир сузился до этого единственного места, где его дыхание ласкало кожу, но не касалось. Живот скрутило мучительным узлом. Затем двинулась его вторая рука. Вниз, огибая её бок, под рубашку. Ткань прошелестела, когда его пальцы, тёплые, уверенные и загрубевшие, скользнули вверх по рёбрам, и он просто потянул. Рубашка соскользнула, едва задев руки, и бесшумно осела на полу. Холод воздуха ударил в кожу. И в сознание. Она повернулась. Их грудь соприкоснулась, и её рука легла ему на челюсть, пока в полумраке они встречались взглядами — дерзкими, отчаянными, решительными. Его глаза… они источали багрянец. Не яркий боевой огонь, а низкое, приглушённое свечение, как тлеющие угли. На мгновение она хотела спросить — почему он использует его, — но вопрос застрял, она не смела нарушить эту гнетущую тишину. Она просто смотрела, и печаль в его глазах безмолвно пронзала пространство между ними. Вместо слов их губы встретились в медленном, разрушительном скольжении — горячем и неотвратимом. Словно все последние два года были лишь мучительной прелюдией. Словно они продолжили с того самого мгновения, когда расстались, и ничего не было между ними, кроме кожи, жаждущей кожи, и губ, которые помнили вкус друг друга. Его поцелуй был твёрдым, голодным, но контролируемым — поцелуй, который знал свою цель и наслаждался разрушением. Его рот медленно, почти жестоко, уговорил её открыться, и когда его язык коснулся её, спина Сакуры выгнулась, словно отвечая за неё. Её руки скользнули вниз: кончики пальцев очерчивали ключицы под хлопком рубашки, большие пальцы ласкали его грудь. Затем ниже — она сжала ткань, не кожу *пока*, потому что это ожидание было слаще. Она нашла подол и дёрнула. Рубашка слетела одним долгим движением, скользя по рельефным мышцам спины, изгибу рёбер, напряжённым плечам. Он поднял руки, чтобы помочь, лишь едва прервав поцелуй — и даже тогда его губы не отошли, а лишь зависли. Прикоснулись. Будто отсутствие было невозможным. Через секунду ткань была забыта. Обнажённая грудь встретила обнажённую грудь. Это была искра. Жар между ними стал тяжелее, всё терпение рухнуло под напором желания. Её пальцы царапнули его бока; его руки снова нашли её талию, теперь крепче, притягивая её, словно всё расстояние между ними было ошибкой. Она углубила поцелуй, теперь уже более отчаянно, задыхаясь, тело прижато к нему, и единственное мягкое, что осталось, это его имя, которое она повторяла в голове как мантру. А он… Он целовал так, будто хотел стереть её и создать заново. Словно он мечтал об этом и просыпался в ярости, понимая, что это нереально. Теперь это было реально. Его кожа под её руками, его влажный рот на её, их дыхание смешивается в темноте. Она теряла голову, не в силах вместить его всего сразу. И, возможно, не нужно. Может быть, лучше по частям, распутывать его, пока она не узнает каждое изменение его дыхания, каждое дрожание под кожей. Её руки скользнули ещё ниже. Осторожно, но решительно. Ладони разглаживали чёткие линии живота, кончики пальцев скользнули под край пояса. В ответ его руки обвили её ягодицы— крепко и собственнически. Он притянул её к себе, пальцы нырнули под короткую юбку, проскользнули под резинку белья и остались там — зацепившись, неподвижные, удерживая её, когда её бёдра встретились с его. Сакура ахнула. По-настоящему ахнула. Не от давления — хотя оно было сокрушительным — а от жара его ладоней, от того, как его пальцы изогнулись под резинкой, словно он делал это сотни раз в мыслях. Словно он точно знал, как далеко можно зайти, прежде чем она сломается. И она сломалась — её бёдра инстинктивно раздвинулись, принимая тяжесть его руки, пока дыхание обрывалось о его рот. Он издал низкий, хриплый стон, и его средний палец лишь раз мазнул по её центру сквозь ткань — и её ядро откликнулось пульсацией. Резко. Мгновенно. Как сердцебиение под пупком. Словно её тело хранило эту боль годами, а он прикоснулся прямо к ней. — Боже, — выдохнула она, едва слышно, это была не жалоба, а просто потребность, обретшая форму. Её пальцы задрожали на его ремне, но она продолжила. Дрожащей рукой расстегнула пряжку, каждое движение натянуто, прикусив губу, чтобы сдержать незнакомый звук. Её губы касались его, открытые и горячие, дыхание стало частым и влажным между поцелуями. Ремень со свистом выскользнул. Её рука скользнула внутрь — под хлопок, к коже — чтобы просто очувствовать его там. И он был твёрд. Уже. Полностью. Горячий в её ладони. Слишком. Идеально. Его пальцы сжались на её ягодицах. Звук, который она издала, был близок к стону. Она подалась к нему, бёдра дрожали, дыхание застряло в горле, пока её рука сжималась вокруг него. Это было невыносимо. Всё. Жар. Давление. Его вес под ладонью. Огонь в его глазах, когда он смотрел, как на свою собственность. Колени её подвели. Небольшая потеря равновесия — но этого хватило. Он мгновенно стабилизировал её. Одна рука упёрлась ей в спину, другая поймала бедро. Затем он повернулся — медленно, осторожно, но неумолимо — направляя её, пока её спина не упёрлась в стену. Она тяжело дышала, губы приоткрыты, рука всё ещё сжимала его, кожа пылала, пальцы дрожали, когда она посмотрела на него в темноте. Затем его ладонь медленно и намеренно потянулась по хлопку между её ног — и она едва не кончила только от этого. — Просто сними это, — прошептала она-приказ. Его челюсть напряглась. Багровые, полуприкрытые глаза потемнели ещё больше. Его руки нашли пояс её юбки и потянули; она выгнулась вперёд, чтобы помочь, её грудь коснулась его, губы задели его щеку. Юбка упала со вздохом ткани, трусики скользнули вместе с ней. Она вышла из одежды сразу — босая, обнажённая — не отрывая взгляда от его глаз. В её взгляде не было ни кокетства, ни стыда. Только жар. И их общая история. И дерзость, которой не было два года назад. Рот Саске приоткрылся. Его взгляд скользнул — медленно, властно — с лица к ключицам, к груди, где томный свет лампы ласкал изгиб её бюста, к коже, что пылала в его памяти, как священный огонь. Он замер. Молчал. Лишь смотрел, как зачарованный. И она позволила. Позволила утолить его душевную жажду, испить до дна, словно была живительным источником, о котором он не смел и мечтать. Позволила ощутить горечь двух лет, разделивших их. Позволила ему изнывать в этом сладостном ожидании. Но лишь на краткий миг. Затем её рука ожила — медленно, уверенно — и потекла вниз, как горный ручей. Она нашла край его брюк, и пальцы, словно змеи, скользнули под расслабленный пояс, настойчиво требуя свободы. Словно последний слой ткани между ними был невыносимой пыткой. Он шумно выдохнул, словно выпустил из груди томившегося зверя. Отступил, давая простор желанию. Брюки упали к ногам — быстро, небрежно сорванные с бёдер. Её глаза жадно скользнули вниз, утопая во тьме страсти. И Боже… Никакая память не могла передать истинное великолепие его плоти. Сакура вновь потянулась к нему, на этот раз с осторожностью, словно приближалась к алтарю. Её рука обхватила его с благоговением, превосходящим похоть. Ладонь взметнулась раз, затем другой. Медленно. Твёрдо. Неуклонно. Он застонал — приглушенно, напряженно — словно даже этого нежного прикосновения было слишком много, словно он готов был рассыпаться от одного её касания. Но он не остановил её. Не посмел. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и вновь прильнул к её губам — глубоко, жадно. Его губы властно захватили её, словно он пил нектар бессмертия — долгими, медленными глотками. Язык танцевал с её языком в соблазнительном вальсе, каждое движение неторопливое, выверенное, затягивающее в пучину наслаждения, пока она не почувствовала его каждой клеточкой своего существа. Она тихо простонала, словно прервала нить жизни. Её свободная рука обвилась вокруг его шеи, пальцы вплелись в волосы, притягивая его ближе, позволяя другой руке творить свою магию. Их тела слились в танце страсти, бёдра соприкоснулись в сладостном трепете. Её нога обвилась вокруг его бедра, словно плющ, и хватка на нём слегка ослабла — от осознания, что она теряет себя в этом водовороте чувств, несмотря на медлительность и осторожность. А он… он был сама осторожность. Его руки не ведали спешки. Одна нежно обнимала за затылок, другая медленно, словно художник, скользила вниз по позвоночнику. Голая кожа к голой коже. Медленное, тягучее откровение. Сакура цеплялась за его рот, словно за спасательный круг в бушующем океане. Её пульс сбился с ритма. Мысли растворились в тумане. Остался лишь он — его дыхание, его руки на её спине, невероятный жар его кожи. Затем его рот опустился к её шее, обещая новые наслаждения, рука скользнула вокруг бедра. Через живот. Всё выше, стремясь к вершине — пока пальцы не коснулись изгиба её челюсти, округлости щеки, и, наконец… Её губ. Она тихо ахнула, когда два пальца скользнули по нижней губе, словно изучая драгоценный камень. Проверяя. Дразня. Соблазняя. Она приоткрыла рот и приняла их — медленно, благоговейно, как молятся отчаявшиеся, вдруг вспомнившие забытую молитву. Она закрыла глаза, язык ласкал подушечки его пальцев, тёплый и влажный, и она втянула — медленно, пусто и глубоко, пытаясь обрести опору в этом всепоглощающем чувстве. Она надеялась, что это поможет вернуть контроль. Тщетно. Это лишь подлило масла в огонь. Потому что в тот момент, когда её губы сомкнулись вокруг него, он застонал. Тихо. Сломленно. Его голова упала ей на плечо, и его бёдра непроизвольно подались вперёд. Она почувствовала его жар, его вес, его реальность, и её тело ответило прежде, чем разум успел осознать происходящее. Резкий толчок низко в животе. Пульсация. Мгновенная, обжигающая. Она застонала, не отрываясь от его пальцев, задыхаясь от нахлынувшей страсти, и почувствовала, как его мышцы напряглись до предела. Но затем… его пальцы выскользнули из её рта, скользкие от её дыхания. Она ахнула от внезапной пустоты, губы невольно потянулись за утраченным теплом. Пальцы потянулись вниз — скользя по подбородку, горлу, груди — и к тому времени, как её разум осознал происходящее, её тело было уже покорено… Они были внутри неё. Глубоко. Плавно. Намеренно. Она снова ахнула — резко и высоко — её тело отшатнулось к стене, не от испуга, а от невыносимого наслаждения. Бёдра дёрнулись в неконтролируемом порыве, колено почти подкосилось, и рот раскрылся в беззвучном всхлипе. Она сжала его сильнее, словно стремясь слиться с ним воедино. Он был медленным. Но не неуверенным. Он читал её, как открытую книгу. И жаждал, чтобы она потеряла контроль. Её пальцы судорожно искали опору — его плечо, руку, шею — всё, что могло бы её удержать от падения в бездну, пока его рука двигалась с невероятной точностью, изгибаясь, словно повинуясь древнему инстинкту, и — Она издала нечленораздельный крик, полный восторга и боли. Её голова со стуком откинулась на стену, глаза захлопнулись, губы широко приоткрылись в немом крике. — О Боже… Он заставил её замолчать своим поцелуем — поцеловал так, словно это должно было спасти её от падения в пропасть. Но она не могла ответить на поцелуй. Она жаждала этого. Пыталась. Но рот был приоткрыт, она задыхалась, её губы прижимались к его губам без сил и сосредоточенности. Дыхание обжигающими волнами обрушивалось на его щеку, горячее и неровное, пока напряжение внутри неё сжималось всё сильнее, грозя разорвать на части. Саске почувствовал это. Почувствовал, как она замерла под ним, не отстраняясь, но начиная тонуть в пучине чувств. И он задержал её в этом мучительном состоянии, не давая ни утонуть окончательно, ни выбраться на поверхность. Затем он отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. То, что он увидел, заставило его затаить дыхание. Её голова запрокинута, горло обнажено, ресницы трепещут, как крылья раненой бабочки. Грудь вздымалась резкими, поверхностными толчками, словно ей не хватало воздуха. Рот был приоткрыт в беззвучном крике, а её зелёные глаза — полуприкрытые, стеклянные, измученные — казалось, забыли, что такое чувствовать что-либо, кроме него. Он просто смотрел, как она распадается на части под натиском желаний. И, не отрывая взгляда, продвинул пальцы глубже. Медленно. Уверенно. Размеренно. Он знал, что ей нужно, знал, как привести её к вершине наслаждения. А затем… его большой палец ожил. Низко. Лениво. Круговыми движениями. Идеально. То, как он касался её сейчас, было почти жестоким — не сильно, не быстро — просто этот ровный, неотвратимый ритм. Пульс желания. Обещание неземного блаженства. Медленное распутывание клубка страсти, манящее её всё выше и выше с невыносимой точностью. Она подавилась стоном. Её бёдра дёрнулись, пытаясь подстроиться под его ритм, найти свой собственный танец. Но Саске поймал её одной рукой на бедре, удерживая её именно там, где он хотел. Там, где у неё не было другого выбора, кроме как чувствовать. Её пальцы в панике впились в его плечи. Потому что это было слишком. Слишком хорошо. Слишком глубоко. И всё ещё недостаточно. — Саске, — задохнулась она, глаза широко открыты, потеряны в тумане страсти. — Я… я не могу… — Можешь, — тихо прошептал он у её щеки, его голос был словно прикосновение раскалённого железа. — Ты уже там. И он был прав. Потому что теперь она чувствовала это — головокружительное восхождение, стремительную спираль, увлекающую её в пучину наслаждения. То, как дрожали её бёдра. То, как её ядро сжималось вокруг его пальцев с каждым медленным изгибом. То, как его большой палец кружил всё сильнее, всё быстрее, словно вторя нарастающей волне внутри неё. Её челюсть отвисла беззвучно. Затем, всё сразу… всё. Рыдание. Дрожь пронзила её, словно молния, когда оргазм обрушился на неё всей своей первобытной, яростной святостью — настолько всепоглощающий, что казалось, кожа вот-вот треснет. Она выгнулась навстречу ему — бёдра взметнулись ввысь, спина изогнулась, голова с глухим стуком ударилась о стену, на этот раз с криком, рвущимся из самой души. Оргазм терзал её волнами, долгими, дрожащими, неумолимыми, как прилив. И Саске не отводил взгляда ни на секунду. Он не прекращал движения, не переставал держать её в этом плену страсти, и в его глазах пылал огонь, когда он наблюдал, как она рассыпается на части в его руках. Когда тело обмякло, грудь тяжело вздымалась, а губы оставались полуоткрытыми в оцепенении — он коснулся их поцелуем. Нежно, словно зная, что она ещё парит в небесах, и хотел вернуть её на землю постепенно. Послевкусие дрожало в каждой косточке, пальцы едва заметно двигались, очерчивая его челюсть, ныряя в волосы, сжимаясь, словно в агонии пытаясь ухватиться за реальность, прежде чем она снова растворится в небытии. А затем — — Вниз, — прошептала она осипшим голосом. И они двинулись вместе — назад, задыхаясь, переплетаясь, каждый шаг — прерывистый поцелуй, каждый дюйм приближения — столкновение желания и плоти. Её ладони блуждали по его груди, плечам, рёбрам — надавливая, запоминая, впитывая жар. Его руки были столь же неугомонными, сжимая талию, бёдра, изгиб ягодиц; его прикосновения отчаянны и бесцельны, словно он не мог решить, какой части её тела он тосковал больше всего. Когда они добрались до кровати, он опустился на край. Она последовала за ним — немедленно, уверенно — оседлав его, словно воссоединившись с давно потерянным домом. Словно это — её законное место. Бёдра обхватили его, руки нашли его челюсть. А затем — она посмотрела. Долгим, обжигающим взглядом, который сгустил воздух вокруг них. Та самая, саскевская тишина, где пространство звенело от напряжения, как натянутая струна. Её губы нашли его губы — на этот раз медленно, глубоко, лениво, словно впереди была целая вечность. Словно она хотела смаковать каждую секунду, отнятую у него временем. Их губы тянулись друг к другу, расходились, снова сплетались, вдыхая друг друга, носы сталкивались, рты влажные и жаждущие, но неторопливые. Это не было нежным. Это было поглощающим. И даже когда они целовались, её тело начало двигаться — надавливая вниз, тонкое потирание бёдер, жар между её ляжками совпал с его пульсирующей твердостью. Он издал тихий, сломленный звук, и её рот изогнулся в улыбке на его губах. Он начал отклоняться назад, и она последовала за ним — всё ещё целуя, преследуя его рот, словно только это поддерживало её жизнь. Его локти прогнулись под её весом, спина утонула в матрасе — и она пошла за ним, притягивая своё тело вниз вместе с его, губы слились в одно целое, грудь прижалась так плотно, что казалось, невозможно было различить, где заканчивается один и начинается другой. Затем, медленно, она отстранилась. Недалеко — ровно настолько, чтобы сесть на пятки, бёдра всё ещё обхватывали его, дыхание перехватило, когда она смотрела на него сверху вниз. И затем — она действительно посмотрела. Боже, он был прекрасен. Сплошные подтянутые мышцы, игра теней и света — тело, выточенное из тишины, ярости и контроля. Его кожа отливала золотом в свете лампы, натянутая на животе, грудь вздымалась слишком быстро под её взглядом. Изящная линия горла. Изгиб ключиц. Впадина чуть ниже рёбер, которая вздрагивала, когда он сглатывал. И его глаза — Его глаза горели. Прикованные к ней, непоколебимые и одновременно потерянные, словно она и пожирала его, и спасала его в одном и том же вздохе. Её пальцы скользнули по его грудине, легко очерчивая линию мышц. И она чувствовала это. Всё. Его сердцебиение, грохочущее под её пальцами. То, как его дыхание прерывалось каждый раз, когда она смещалась. Резкое сокращение живота, когда её большие пальцы коснулись его. Его глаза ни разу не оторвались от неё. И это воспламенило что-то под её кожей. Она наклонила голову. Позволила медленной, коварной улыбке расцвести на губах. — Тебя заводит, когда я смотрю? Саске моргнул — всего раз. Затем его рот приоткрылся. Горло содрогнулось. Он не произнёс ни слова. И не нужно было. Его глаза ответили. Тот широкий, ошеломлённый, измученный взгляд. Румянец, расползающийся по шее, словно от внутреннего пожара. — Хорошо, — прошептала она, тихо и победно. — Буду считать это за «да». И затем — она двинулась. Её рука скользнула вниз, между ними, пальцы снова обхватили его, направляя вверх — ровно настолько, чтобы почувствовать, как его головка прижимается к ней. И одно это — этот контакт — вырвал дыхание у них обоих. Пальцы Саске резко дёрнулись, вцепившись в простыни. Рот Сакуры приоткрылся, её тело напряглось до предела. Но она не отрывала глаз от его. Удерживала их, пока опускалась. Медленно. Контролируемо. Сокрушительно. Он скользил вглубь — дюйм за ноющим дюймом — и её дыхание прерывалось на каждом из них. Её бёдра покачивались, устойчивые и дрожащие одновременно, пока она полностью не села, бёдра прижались к его, грудь вздымалась высоко. И на секунду — они оба закоротили. Его руки метнулись к её бёдрам, сжимая крепко, его лицо исказила гримаса неверия — словно ощущение её вокруг него выбило воздух из лёгких. Его челюсть напряглась до предела. Глаза закрылись. Из него вырвался звук — едва слышный стон, но такой сырой, что это могло быть молитвой. Или проклятием. И Сакура — Боже, Сакура. Она замерла. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Её голова откинулась назад, сломанный вздох вырвался из горла, пока её тело пульсировало вокруг него — туго, тепло, полно. Дело было не просто в растяжении. Дело было в его ощущении. В том, как они подходили друг другу. В чувстве, что ему суждено быть там, и её тело никогда по-настоящему этого не забывало. Её пальцы вцепились в его предплечья — словно она боялась соскользнуть с края бездны. И Саске смотрел на неё так, словно она губила его. Потому что так оно и было. Её бёдра покатились вперёд, затем назад, медленное скольжение кожи по коже, ритм, рождённый знанием, а не догадкой. Она двигалась, как человек, знакомый с точками давления, с анатомией, с удовольствием как наукой — и всё же в этом не было ничего клинического. Это была поэзия в движении. Тогда ей удалось удержать его взгляд. Она наблюдала, как напрягается его челюсть, как сходятся брови, как подергивается его горло, когда она опускалась чуть глубже. Каждая реакция была подарком. И она распаковывала их одну за другой. Его руки скользнули вверх по её талии, медленно и благоговейно, очерчивая её, как нечто священное. Его большие пальцы коснулись только что под её грудью — затем скользнули выше. Едва-едва. Ровно настолько, чтобы задеть мягкую нижнюю часть, затем пики. Лёгкое, сводящее с ума прикосновение по натянутой коже её соска. Она втянула в себя воздух, резкий и дрожащий, когда это ощущение вспыхнуло и свернулось глубоко внутри неё. Он сделал это ещё раз. Медленнее. И она отдала ему всё. Склонившись над ним, она оперлась ладонями по обе стороны его головы, и пряди волос, словно шелк, водопадом обрушились вокруг, сплетая кокон, где не осталось ничего, кроме этого момента. Их губы дрогнули в первом касании — снова, и снова — еще не поцелуй, а лишь жадное вдыхание друг друга между каждым медленным движением ее бедер. Затем она подалась вперед, совсем немного, словно предлагая свою грудь его взору и одновременно дразнясь, нуждаясь в его прикосновении. И его рот нашел ее, горячий и жадный, язык грубо скользнул по затвердевшему бутону, заключая его в плен влажных губ. Она ахнула — резко, невольно — и бедра ее дернулись в ответ на волну жара, что пронзила насквозь, обжигая и требуя продолжения. Его зубы едва коснулись ее кожи, словно не решаясь. Его руки впились в ее бедра, будто ища опору, но она уже дрожала, словно лист на ветру. Уже рассыпалась на частицы, умирая и воскресая под его взглядом. Она покачивалась на нем, пульс отбивал безумный ритм, влажное касание его губ на ее коже расплетало ее дюйм за дюймом, унося в водоворот ощущений. Он засосал сильнее, и из ее горла вырвался звук — сломленный стон, бессловесный крик, принадлежащий всецело ему. И Саске — он сдавался под ее натиском. Тихие стоны срывались с его губ. Резкие вдохи обжигали ее кожу. Его бедра невольно поднимались навстречу ее движениям, пытаясь угнаться, слиться воедино, погрузиться глубже, хотя казалось, что дальше уже некуда. Она уже обхватила его, словно сокровенную тайну, но ему все еще было мало. — Сакура… — выдавил он, словно каждое слово причиняло боль. Она прижалась лбом к его лбу. Их носы соприкоснулись. Их губы замерли в дюйме друг от друга. — Я знаю, — прошептала она в ответ, и это было правдой. И снова двинулась. На этот раз медленнее. Сокрушительно. Он ахнул — по-настоящему ахнул, будто воздух покинул его легкие — и его руки взлетели к ее пояснице, сжимая ее, притягивая ближе, беспомощные под ее властью, пока она покачивалась на нем, словно само это движение могло повернуть время вспять. Ритм нарастал, не быстрый и не судорожный, а глубокий и уверенный. Ровно настолько, чтобы ее дыхание перехватило в груди, чтобы основание позвоночника пронзила искра, чтобы ее бедра задрожали от напряжения и предвкушения неминуемого экстаза. И звук этого… Не стоны, не крики, просто дыхание. Спутанное. Общее. Горячее, обжигающее друг друга. Эта ритмичная, отчаянная тишина между двумя душами, которые не смеют произнести ни слова, потому что их переполняют чувства. Ее пальцы зарылись в его волосах. Его губы искали ее челюсть. Ее плечо. Ее ключицу. Каждое, даже самое незначительное движение ее бедер вызывало в нем ответный звук. Каждое сжатие ее тела заслуживало более глубокого вздоха. И каждую секунду, пока они оставались так близко, здесь и сейчас, обнаженные и уязвимые, они забывали хоть немного о потерянных годах, словно их и не было. Его руки скользнули ниже. От ее талии к бедрам, затем вниз — пальцы надавливали, сжимая теперь уже крепко, словно желая удержать ее на месте, пока его челюсть сводила судорогой, пока напряжение в его теле нарастало, грозя вырваться наружу, пока он уже не мог это скрывать. Сакура замедлилась, намеренно, ее бедра дрожали от усилия сдерживаться. Ее губы коснулись его щеки, ее дыхание пресеклось у его челюсти, и когда его рот снова нашел ее, он был нежным. Но не спокойным. Дрожащим от сдерживаемой страсти. Затем — прямо у его уха, голосом, который надломился на самом краю: — В прошлый раз, когда я позволила тебе кончить вот так, — пробормотала она, и в голосе ее звучала легкая дрожь, — я целую неделю боялась, что забеременею. Его пальцы впились в ее бедра, оставляя на коже красные следы. Его голова откинулась на матрас, глаза полуприкрыты, челюсть сжата до боли. И он двинулся. Его руки крепко обхватили ее спину, и он поднял ее, грудь к груди, губы жадно искали ее губы, словно боялся потерять. Когда он заговорил, его голос был сломлен — низкий, хриплый, словно ему было больно произносить эти слова. — Пусть будет десять. Сакура не смогла сдержать улыбки. Не потому, что это было неожиданно, а потому, что знала — он говорит серьезно. Она чувствовала это в касании его губ, в том, как безумно жадно он целует ее сейчас, словно его сдержанность наконец-то дала трещину и вот-вот разрушится окончательно. Мир накренился. И затем… Она оказалась под ним. Нежно. Осторожно. Но полностью. Ее спина коснулась прохладных простыней. Ее дыхание сбилось. Его вес навис над ней, такой ощутимый, такой теплый, такой реальный. Саске оперся на одно предплечье, другое скользнуло под ее колено, приподнимая ее ногу и обхватывая ею его талию. Он вошел в нее — медленно и властно, бедра его скользили в ее лоно, словно сама гравитация направляла его движение. Ее рот приоткрылся в безмолвном стоне. Он не сводил с нее глаз, пока двигался — всего один раз, глубоко и неторопливо, и ее веки опустились, голова откинулась назад, обнажая нежную линию шеи. — Смотри на меня, — прошептал он, и в его голосе звучала мольба. И она посмотрела. Их глаза встретились снова, и на мгновение комната показалась слишком тесной, чтобы вместить всю ту бурю чувств, что бушевала между ними. Слишком много прошлого. Слишком много боли. Слишком много любви. Он снова вошел в нее, медленнее на этот раз, словно хотел запечатлеть в памяти каждый миг — как приоткрываются ее губы, как ее руки скользят вверх по его спине, как крепко она обнимает его, словно он — ее дом, ее убежище, ее пристань. — Не останавливайся, — прошептала она, и голос ее дрожал, словно ее тело. — Прошу… не останавливайся. — Не остановлюсь, — сказал он, и это была клятва. Затем он наклонился. Их рты встретились снова — влажные, открытые, зубы слегка прикусили ее нижнюю губу, пока она судорожно вздыхала между его губами. Поцелуй перестал быть нежным; это было сплошное дыхание, звук и нестерпимая потребность. Его бедра двигались в ней глубже, медленно, но неумолимо, пока сам ритм не стал размытым, ускользающим. Каждое нажатие отзывалось в ней приливом обжигающего жара, каждое отступление — мучительной тягой, которую она чувствовала каждой клеточкой своего тела. Ее икра скользнула вверх вдоль его талии, ее пятка зацепилась за него сзади, крепко удерживая его при себе, мышцы ее ноги дрожали, когда она двигалась вместе с ним, сливаясь с ним в единое целое. Поцелуй прервался только для того, чтобы глотнуть воздуха — он жадно ласкал ее щеку, затем скользнул вниз к шарниру челюсти, вдыхая ее аромат, словно не мог насытиться. Она слегка повернула голову, чтобы встретить его губы, и они снова слились в медленном и влажном поцелуе, их лбы соприкасались, пока они двигались в такт друг другу. Как прилив. Неизбежный. Каждое медленное движение его бедер вызывало дрожь в ее теле. Каждый ее вздох вытягивал звук из самой глубины его груди. Комната казалась одновременно расплавленной от жара и оглушительно тихой, лампа отбрасывала на их тела теплые блики золота и таинственные тени. Она прошептала его имя всего один раз, сломленно и тихо. Он ответил ей звуком, который нельзя было назвать словом, его зубы снова коснулись ее губы, его глаза были прикованы к ее глазам, словно он хотел излить в нее все, что чувствовал. И затем — вместе — они перевернулись через край. Это была волна, медленная и разрушительная, прокатывающаяся через них обоих, пока их тела не затряслись в унисон, рты все еще соединены, дыхание все еще спутано. Он погрузился в нее в последний раз, медленно и глубоко, словно хотел остаться там навсегда. Их лбы прижались друг к другу, губы едва разомкнуты, оба дрожали в одном ритме. Ее икра соскользнула вдоль его бока, пока ее ступня снова не нашла опору в простынях; ее руки все еще обнимали его спину, ногти слегка царапали кожу, пока она цеплялась за него, не желая отпускать. Долгое мгновение не было слышно ничего, кроме их дыхания. Рты все еще приоткрыты. Глаза все еще смотрят друг на друга. Послесвечение ощущалось, как гравитация, снова возвращающая их в кровать, к их телам, к моменту, который они вырвали из плена времени. А затем, вместе, они снова нашли губы друг друга. Это был язык, жар и влажное дыхание. Медленное и всепоглощающее, влажное скольжение желания, которое не сгорело с разрядкой. Ее губы ласкали его губы, находя самые чувствительные места. Его язык лениво и глубоко проникал в ее рот, не торопясь, но настойчиво. Вкус друг друга, пота, дыхания и потребности, передавался туда-сюда, словно ни один из них не мог отказаться от этого. И тут она засмеялась. Сначала тихо — едва слышное дыхание о его рот. Но смех рос, становился теплым и заразительным, ее грудь дрожала о его грудь. Она чувствовала пот, скользкий между ними, скольжение там, где их кожа прильнула друг к другу. Он все еще был глубоко внутри нее, ее рука сжала твердый изгиб его ягодицы, другая зарылась в его волосах, пальцы запутались во влажных прядях. — Это смешно? — пробормотал он, и голос его был сломлен и тих у ее губ. Это только заставило ее смеяться сильнее. — Я просто… счастлива, — прошептала она, едва переводя дыхание, прижавшись лбом к его лбу. — Ничего не могу с собой поделать. Он посмотрел на неё — и то, что она увидела в его лице, выбило из неё последний вздох. Не голод и не власть. Просто что-то кроткое. Раскрытое. Беззащитное. И предназначенное только ей. Она прикоснулась губами к уголку его рта. Едва ощутимо. Скорее намёк, чем поцелуй. Он издал долгий, тихий вздох облегчения. Затем он перевернулся на спину, увлекая её за собой, и она невесомо опустилась поперёк его груди. Его руки, словно повинуясь невидимой гравитации, обвили её инстинктивно. Некоторое время они просто дышали в унисон. Ухом к его груди она слушала ровный, уверенный стук его сердца. Одна её нога всё ещё переплетена с его. Его пальцы, словно не смея оторваться, медленно ласкали изгиб её позвоночника. И внезапно её захлестнула тишина. Не тишина комнаты — а та, что преследовала её два долгих года. Тишина, тянувшаяся сквозь бесконечные ночи в одиночестве, когда она сжималась под простынями, не знавшими тепла чужого тела. Тишина, поселившаяся в её груди при звуке его имени. Тишина, в которой гасли мечты о его голосе, сменяясь утренней пустотой. Тишина, неустанно напоминавшая: она тосковала не просто по нему, она жаждала быть желанной. Жаждала таких прикосновений. Таких взглядов. Таких объятий. Она сглотнула, стараясь не двигаться. Затем позволила глазам скользнуть по комнате. Его обитель. Всё казалось таким же. Или нет? Воспоминания смутно мерцали в памяти. Как давно она здесь не была… Раз? Два? Целая вечность назад, в другой жизни. Его комната всегда казалась неприступной. Заветной. Уютной. Словно закрытая дверь, в которую не принято стучать. Но сейчас она оказалась в его постели. В его личном пространстве. Окутанная его запахом, его простынями, его дыханием, его руками. И что-то в этом ощущении лишило её воли. Потому что это не казалось наградой, взятой взаймы. Это казалось заслуженным правом. Её пальцы двигались сами собой, словно у тела была своя память о нём. Она очерчивала линию его ребер, изгиб талии, медленное движение живота под ладонью. Её рука нежно скользила по его груди, кончиками пальцев изучая каждый бугорок, тепло кожи, слабое биение сердца. Он молчал, позволяя ей блуждать. И тут она почувствовала ответное движение. Его рука нашла цепочку на её шее, скользнула между ключицами, ещё влажными от пота, и, словно зачарованная, последовала за ней нежными пальцами. Нащупав кулон, он бережно зажал его между пальцами, как драгоценную реликвию, покоящуюся на её груди. Словно это было что-то неотъемлемо его. Она ощутила тепло его прикосновения сквозь камень. Затем — давление. Хруст. Тихий, острый треск. Она замерла. Тепло всё ещё было там, но уже другое. Искажённое. Она приподнялась, чтобы увидеть. Камень был расколот. Идеально ровный разлом посередине, тонкий, как нить молнии, пронзил его. И затем — кровь. Единственная капля, выступившая на разломе. Тёмная и медленная, расползающаяся, как чернила, между неровными краями. Она скользнула вниз по изгибу камня, обжигая её бледную кожу теплом. Дыхание перехватило в горле. — Саске, — прошептала она. — Что… что ты?.. Его рука всё ещё покоилась на её груди, пальцы легко сжимали разбитый камень. Он не казался потрясённым. Или виноватым. Просто спокойным. Уверенным. — Он тебе больше не понадобится, — произнёс он. Она отстранилась, опираясь на локоть, простыни тихо зашуршали вокруг них. Её брови сошлись на переносице, пока она изучала его лицо. Он не отводил взгляда. За его глазами по-прежнему скрывалась непроницаемая тишина. Кулон был создан для защиты, его способом оберегать её издалека, знать, где она находится, если она когда-нибудь окажется в опасности. И теперь он был уничтожен. Она потянулась к нему, кончиками пальцев коснулась зазубренных краёв, следов крови. Прикосновение задержалось, затем медленно поползло вверх к его запястью, его руке, пока гнев в её взгляде не смягчился. В нём смешалась любовь, раздражение и что-то, похожее на благоговение. — Тебе нужно прекратить такие вещи, — пробормотала она, голос звучал почти как упрёк. И это слово заставило их обоих замереть. Потому что она уже произносила это раньше — годы назад, в момент, до боли похожий на этот. После того, как он совершал очередной безрассудный поступок. Тихий. Разрывающий сердце. Словно дежавю. Знакомое. Прочувствованное. Так, как умели только они. Из его груди вырвался вздох, больше похожий на выдох, чем на смех, и он прикрыл глаза, уголок его рта дрогнул в едва заметной тени улыбки. Грустной. Нежной. Типично. А затем он притянул её обратно к себе, одна рука скользнула на её талию, другая зарылась в волосы, притягивая её ближе, словно она всегда должна была быть именно здесь. Она охотно подчинилась, устраиваясь на нём, её губы коснулись его челюсти. — Мне понравилось, — прошептала она. Он промычал в ответ, едва слышно, словно это нисколько его не удивило. — Я куплю тебе новый, — тихо сказал он. … Осознание нахлынуло на неё где-то между вторым и третьим разом. Не оргазм — он остался позади. Осознание. Та ночь. Их первая ночь. Два года назад. Было именно так. Через полчаса, может быть, меньше, после того, как они рухнули в изнеможении, дрожащие и полубезумные, он снова был над ней. Снова внутри неё. Вырывая ещё один сбивчивый стон из её груди, словно ему необходимо было его услышать. Она помнила, как тогда подумала: Это нормально? Он всегда такой? Как это происходит снова? И теперь, сегодня ночью, всё повторилось. Тот же ритм. Та же тишина. Та же безудержная страсть. Она лежала на спине, расслабленная и заторможенная, глядя в потолок, когда его рука снова скользнула между её ног — уверенно, целенаправленно. — Ты шутишь, — выдохнула она, полусмеясь. Но он не шутил. Дело было не просто в выносливости. Даже не в жадности. Он такой. Так он отчаянно боролся за близость, словно не был уверен, что она останется. Так он возвращался к ней, как неумолимый прилив — бесконечный, неизбежный, тихий. И когда всё закончилось, он принёс ей воды. Конечно, принёс. Без слов поставил стакан на тумбочку, лишь коснувшись губами её внутренней стороны колена, словно это и имело значение. Она засмеялась в его подушку, раскрасневшаяся и парящая в небесах. — Ты буквально увлажняешь меня без всякой причины, да? — пробормотала она. Он просто посмотрел на неё. А затем одарил той самой ухмылкой. Не высокомерной и не жестокой. Острой. Знающей. Такое выражение, казалось, почти чужим, словно осколок мальчика, которым он когда-то был. Отголосок прошлого, не тронутый жестокостью жизни, но закалённый опытом. И Боже, он точно знал, что делает. Она надеялась, что душ, который они примут вместе, облегчит состояние. Тёплая вода. Скользкие тела. Лёгкий шипящий пар, их пульс и дыхание. Она прижалась к нему, положив голову на его грудь и ощущая, как замедляется сердцебиение. Но затем его руки скользнули по её спине. И она снова почувствовала его — настойчивого, твердого, готового. Она рассмеялась. От души. — Саске… Он даже не моргнул. Просто подтолкнул её бедро, чтобы приоткрыть вход, и тихо сказал: — Повернись. И она повернулась. Конечно, повернулась. Потому что теперь она знала: дело было не в той ночи. Не в первой. Дело было в нём. Всегда в нём. Неутолимый. Неумолимый. Ненасытный. И, Боже, ей это нравилось. … Они уснули на рассвете. Не намеренно — просто медленно. Естественно. Именно так сдаются тела, когда больше нечего желать. Обнажённые. Истерзанные. Помеченные синяками. Спутанные. Они не стали натягивать одеяло. Простыни скомкались у подножия кровати, одна из подушек валялась на полу, её нога лежала поверх его бедра, его рука покоилась между изгибом её талии и рёбер. Вдох до боли. Вдох до чувства собственности. Комната благоухала потом, кожей и страстью, словно в ней прожили не одну ночь. И впервые их ничего не волновало. Ни долг. Ни тишина. Ни расстояние. Только это. Только они. Они не шелохнулись, когда порыв ветра заставил занавеску отодвинуться. Когда первые лучи солнца коснулись края матраса. Когда тени начали танцевать на стенах. И потому звук открывающейся двери донёсся до них лишь шёпотом. Они даже не услышали его.