Глава 11.

Микото ненавидела наглухо запертые окна. Из-за них дом сжимался, превращаясь в духовитую коробку, где застоялся затхлый воздух, тяжелый и почти осязаемый, словно вот-вот должен был прокиснуть. Босиком она скользила по коридору, и пряди полураспущенных волос касались спины. Шаги растворялись в шепоте половиц, а кожу всё ещё ласкал эфемерный аромат детской присыпки. Новорожденный соседский сын почти до рассвета сотрясал дом плачем, и утихомирить его смогла лишь Микото, чья память мышц еще хранила движения и ритмы укачивания собственных младенцев. Эта ночь осталась без сна. Но сейчас в доме царило умиротворение, а в привычных ритуалах всегда можно было найти слабое, но утешение. Распахнуть окно на кухне, впуская свежий глоток. Отодвинуть щеколду в прачечной, выпуская наружу спёртый воздух. Приоткрыть то упрямое, вечно заедающее окно в кабинете, что страдало от сырости сезона дождей. Иногда в одиночестве пустого дома находилась особая, скрытая прелесть. Фугаку и Саске ушли на миссию, и тишина принадлежала ей безраздельно. В такие моменты ритуалы становились мягче, словно отступали от обыденности домашних хлопот, превращаясь в акт заботы. Что-то, что она делала не для них, а исключительно для себя. Именно в этот момент она вошла в комнату Саске. Из всех окон в доме его было самым упорным и злостным «нарушителем спокойствия». Микото так и не смогла этого понять. Он держал его запертым, даже когда воздух снаружи искрился свежестью и сладостью, даже когда весь дом изнывал от духоты и молил о сквозняке. Словно он не доверял внешнему миру. Словно свежий воздух был чем-то необязательным, чем-то, без чего он вполне мог обойтись. Дверь-сёдзи с тихим шуршанием проскользнула по пазуху, когда она потянула её на себя — — и мир замер. Тела. Два. Сплетенные в единое целое. Бледные, будто лунные, конечности. Обнаженная кожа, играющая в прятки с тенями, и боже… Хлоп. Она захлопнула дверь так стремительно, что тонкая бумага задрожала в деревянной раме. Застыв на месте, она целую вечность ощущала прикосновение ладони к шероховатой поверхности дерева, а сердце колотилось в груди с яростью боевых барабанов, готовых прорваться сквозь ребра. Дыхание перехватило. Она забыла, как это делается. Саске был там не один. Саске был там не один. Медленно, словно деревянная марионетка, она развернулась, чувствуя, как отказывают ей суставы. Кончики пальцев покрылись испариной. Тишина обрушилась на неё всей своей тяжестью — густая, горячая, липкая, словно потревоженные стены внезапно начали дышать. Сердце продолжало свой безумный танец, ударяясь о ребра, как дикий зверь, рвущийся на свободу. Саске никогда никого не приводил. Не по-настоящему. Разве что, однажды-другой — сокомандники ненадолго задерживались в прихожей, напряженные и полные вежливых извинений, или кто-то забегал мимоходом, чтобы передать свиток, но никто не оставался. Ни на ужин. Ни на дни рождения. Даже в детстве, когда в этом был хотя бы какой-то смысл. Он никогда не одаривал прохожих улыбкой. Он избегал разговоров, лишенных практической цели. Никогда — Она судорожно прижала руку ко рту. Казалось, его никогда даже не заботили… Единственный раз, когда он обмолвился о ком-то, кто мог хотя бы отдаленно… …Это была та девочка Харуно? Она так и не смогла додумать эту мысль. Рука, все еще вцепившаяся в дверную раму, била мелкой дрожью, а колени… Боже, колени превратились в размокшую бумагу, готовую рассыпаться в прах. Она усилием воли заставила себя двигаться. Заставила дышать. Ей нужен был воздух. Настоящий, живой воздух. Не этот спертый, переработанный выдох, запертый в четырех стенах. Спотыкаясь, она побрела по коридору, каждый шаг отдавался оглушительным эхом в ушах, зрение сузилось, превратившись в узкий туннель, пока она, наконец, не добралась до входной двери и, запинаясь, распахнула её. Утренний воздух обрушился на неё — прохладный, влажный и до странного реальный, — и она вывалилась на крыльцо, словно провела слишком много времени под водой. Мир завертелся вокруг. Небо оказалось неправдоподобно синим. Сбоку донесся приветливый голос. — Эй, Микото-сан! Она моргнула. Голова повернулась медленно и неохотно. Это был всего лишь почтальон — Такеши или, может, Такао, что-то на «Т», — он лениво взмахнул рукой в добрососедском приветствии, ожидая в ответ улыбки. Она слабо подняла руку в ответ. Скорее судорожный трепет, чем приветственный взмах. В горле саднило, будто его содрали до крови. Земля под ногами предательски поплыла. Крыльцо покачнулось. Свет преломился по краям, искажая реальность. Она опустилась на ступеньку, чувствуя, как дерево немилосердно врезается в тело, и провела ладонью по лицу — медленно, неуверенно, словно пыталась стереть навязчивый образ из памяти. «Боги», — прошептала она одними губами. «Боги…» Что она только что видела? Но те, кто остался внутри, были слишком измучены, чтобы что-либо заметить. Дом, коридор, яростно захлопнутая дверь — ничто из происходящего не достигло их. Мир мог рухнуть за этими стенами, и ни один из них даже не шелохнулся бы. Саске не спал нормально уже два года. Ни разу, чтобы не проснуться в холодном поту, преследуемый тенями прошлого. Ни разу, чтобы его тело не вздрагивало от малейшего шороха, от призрачных отголосков пережитого ужаса. А сейчас — впервые за долгое время, необъяснимо и чудом — его грудь мерно поднималась и опускалась в подобии покоя. Не идеального, конечно. Но близкого к нему. Сакура нежно шевельнулась, прижимаясь к нему всем телом — обнаженная кожа коснулась обнаженной кожи, — и его рука инстинктивно обхватила её крепче, повинуясь мышечной памяти. Ни колебаний, ни сомнений. Лишь безусловный инстинкт. Его бровь слегка дернулась. В горле застрял непроизвольный вздох. Но он не проснулся. Она тоже продолжала спать. Между ними образовалось нечто большее, чем просто физическая близость. Нечто тяжелое и значимое. Не вес одеял или пропитанный потом воздух. Что-то заслуженное, выстраданное вместе. Что-то, что навсегда изменило их обоих. Окно оставалось плотно закрытым. В комнате царила ощутимая духота. А тени, скользящие по полу, казались медленными, всепрощающими и полными тайны. . Сакура пробудилась от разливающегося повсюду тепла. Не того, что исходит от солнца или сладкой дремы, а того особого тепла, что проникает в самые кости, растворяясь в плоти. От него дыхание становилось медленнее, а веки — неподъемно тяжелыми. Но ей и не нужно было открывать глаза. Она и так знала, где находится. Чувствовала кожей каждый дюйм его тела — его грудь, плотно прижатую к её спине, уверенный вес его руки на её талии, скольжение кожи о кожу в сплетении, которое больше не казалось случайным стечением обстоятельств или последствием чего-либо. Это казалось «их» нормой. Его дыхание опаляло её шею ровным, неспешным теплом. А затем — Его губы. Не поцелуй. Не совсем. Просто едва уловимое касание губ к изгибу плеча, переходящему в шею. Медленное, почти неосознанное. Словно он и сам не понимал, что делает. А может, понимал, но ему было всё равно. Её глаза приоткрылись на миг, совсем чуть-чуть. По коже пробежали мурашки. Его рука на её животе слегка шевельнулась, пальцы мягко разошлись, легко скользя по коже — лениво, заземляя, не желая ничего большего. Лишь это прикосновение, которое не требует продолжения. Которому оно и не нужно. Она невольно улыбнулась. Боги, она не могла сдержаться. Это была не ухмылка и не усмешка — лишь едва заметный, неудержимый изгиб губ, вызванный чем-то настолько простым и редким, что казалось почти нереальным. Но это было реально. Нос Саске уткнулся ей за ухо, словно всегда там и был, его дыхание согревало кожу. Она инстинктивно потянулась к его руке, не глядя, переплетая пальцы под изгибом рёбер. Его ладонь, мозолистая и тёплая, дарила ощущение опоры. Он не сжал её, не было нужды. Она позволила тишине растечься, долгой и золотой, пока та не обволокла, словно вторая кожа. Затем, тихо, с тенью насмешки, еще наполовину во сне, пробормотала: — Тринадцатилетняя я точно потеряла бы рассудок, знай, что когда-нибудь окажусь здесь. Его дыхание замерло на её коже. Прошла секунда. Затем, сухо, словно шелест пыли: — Обнажённой в моей постели? Сакура фыркнула, глаза всё ещё были закрыты. — Я имела в виду что-то более романтичное, но ладно. Это тоже вариант. Он едва заметно пошевелился за её спиной, словно напоминая о себе, снова просунув колено между её ног, утверждая тем самым свою правоту. — Ты сама напросилась, — прохрипел он, голос всё ещё хранил остатки сна. — Я в курсе, — ответила она, щёки порозовели не от смущения, а от улыбки, разгоравшейся слишком сильно. — Но в мою защиту… я не думала, что ты будешь так самодовольно этим пользоваться. — Я не самодовольный. — Самодовольный. Он не стал спорить дальше — что на языке Саске практически означало признание. Его большой палец лениво и рассеянно скользил по внутренней стороне её запястья. Она снова почувствовала его дыхание, мягкое и ритмичное, в пространстве между лопатками и позвоночником, словно он всё ещё пытался убедить себя в реальности происходящего. Она плотнее прижалась спиной к его груди, чувствуя, как его рука слегка сжимается вокруг талии. Её глаза снова приоткрылись — едва, пропуская мягкий янтарный свет утра, просачивающийся сквозь тонкие шторы. Всё было залито выцветшим золотом, словно мир вымазали мёдом. Комната Саске погрузилась в тишину и неподвижность, в ту зыбкую грань между сном и явью, когда боишься пошевелиться, чтобы не разрушить хрупкое волшебство. Её взгляд медленно и сонно скользнул по тёмному дереву его стола, наполовину заваленного комком одежды, которой здесь не должно быть. Не сложенной, даже не брошенной… просто оставленной. Чёрная рубашка свисала с угла, словно отчаянно пыталась избежать участи быть надетой. Пара штанов обмякла на краю стула, ремень наполовину продетый, словно сдался на полпути к завершению миссии. Это был хаос. Но в окружении остальной комнаты — строгой, молчаливой, сотканной из порядка, привычки и многолетней самодисциплины — этот беспорядок выглядел почти как бунт. Или, может быть, как капитуляция. — Мне нужно одеться, — пробормотала она, всё ещё глядя на свет, ползущий к хаосу, словно надеясь, что тот сам собой приберется. — Мне всё равно нужно зайти к родителям. Саске почти не пошевелился. Лишь его рука, прежде сдержанная, скользнула вверх, пальцы едва коснулись изгиба её груди, большой палец лениво описывал круги там, где заставил её затаить дыхание. — Тебе незачем идти сейчас, — прошептал он. Сакура рассмеялась. Не потому, что это было неправдой, а потому, что это было так в духе Саске. Мужчина, который прежде вздрагивал от внезапных объятий, теперь обнимал её так, словно она — единственная спасательная нить, держал так, будто она могла испариться, если он ослабит хватку. — Ты знаешь, что мне нужно, — сказала она, повернувшись лишь настолько, чтобы взглянуть на него через плечо. Теперь его глаза были открыты. Едва. Он смотрел на неё, словно она — единственная точка опоры в рушащемся мире. В полумраке его лицо казалось разрушительно нежным — сонно-мягким и приглушенным, углы скул сглажены лёгкой припухлостью усталости, всё ещё цепляющейся за него. Та элегантная, высеченная суровость, которую он носил как броню днём, теперь была размыта сном, теплом и тихим весом её тела в его объятиях. Его веки тяжело нависали, ресницы густые и медленные в моргании, словно мир за ними ещё не успел проснуться. Кожа под глазами слегка припухла — не от стресса, а от той естественной отёчности, что появляется, когда тебя слишком рано оторвали от глубокого сна. Его рот — обычно напряжённый, острый — был расслаблен. А его глаза… Боги, его глаза. Тёмные, узкие и скошенные, словно нарисованные с умыслом, а не рождённые — отрывались не так, а скорее раскрывались. Глаза, созданные для тайн, для стали, для молчания. Но в этот момент, всё ещё затуманенные сном и окружённые тусклым утренним золотом, они казались мягче, чем она когда-либо видела. Форма — да, та же, полная тайн, но без прежнего жёсткого содержания. Он медленно моргнул, один уголок рта слегка приподнялся, без малейшего усилия, и она снова почувствовала ту невыносимую боль — ту, что жила где-то между желанием запомнить его навсегда и безумной потребностью разрушить. — Ты пялишься, — пробормотал он. — Мне можно, — прошептала она, проводя большим пальцем по краю его челюсти. — Ты выглядишь… Он приподнял бровь, едва заметно. — …как лихорадочный сон, — закончила она, и это было даже не кокетство, а просто констатация факта. Саске тихо фыркнул. Затем — зная, что она пытается оттянуть неизбежное — снова закрыл глаза и притянул её ближе, словно мог остановить время одной силой своей воли. Ему просто нужна была еще одна секунда. Потому что она — Сакура, обнажённая, тёплая, прижатая к нему всем телом — понятия не имела, что с ним делает. Никогда не имела. Не по-настоящему. Она думала, что он выглядит как лихорадочный сон, что на него стоит пристально смотреть. Но это она вернулась домой с телом, способным сломать мужчину. Два года отсутствия, и она вернулась острее, стройнее — словно мир обтесал её, оставив только самое необходимое. Её мышцы двигались плавно и чётко под кожей, талия стала уже, плечи сильнее. Но бёдра… Вчера ночью они его добили. То, как она двигалась сверху — вместе с ним — словно была рождена для этого. Словно точно знала, что делает, и насколько глубоко он может пасть. Она двигалась с грацией и властью, встречая его не на нейтральной территории, а полностью подчиняя его себе. Он и представить себе не мог, что такое удовольствие вообще возможно. Не для него. Ни с кем. Это была не просто похоть, это была лишь вершина айсберга. Это было неистовое желание, сырая, терзающая боль изнутри. Он шумно втянул воздух. Глубоко. Выровнял дыхание. И ничего не сделал. Но это не помогло. Потому что она — Сакура, обнажённая, тёплая и пошевеливающаяся в его руках — была достаточно близко, чтобы свести его с ума. И его тело, к большому сожалению, понятия не имело, что такое достоинство до полудня. Он снова возбудился. И она заметила. Разумеется, заметила. Она рассмеялась — тихо, тепло и несправедливо — и начала ускользать из его объятий, потягиваясь, как кошка, покидая его постель. — Ни за что. Больше не поддамся, — сказала она через плечо, волосы растрепаны, голос хриплый от сна. — Мне действительно пора идти. Он смотрел, как она движется по комнате, не испытывая ни малейшего стеснения. Он позволил себе эту слабость, если уж ничего больше не мог. Она двигалась так, словно её тело принадлежало ей в любой комнате, а не только в его. Чёткие, точёные линии мышц вдоль позвоночника, царапины, которых она ещё пока не заметила… Она нашла свою рубашку и натянула её через голову. Затем юбку, скомканную и наполовину сложенную на спинке его стула. Нагнулась, чтобы поднять её, и… — Это твои? — вдруг спросила она, выпрямляясь с маленькой оправой в руке. Он моргнул. — Да. Она осторожно поворачивала оправу, изучая её. Заколебалась. Её голос стал тише, но дрогнул: — Поэтому ты… Она не договорила. Не смогла. Слова застряли где-то слишком глубоко. Саске не нужно было, чтобы она заканчивала. Он и так понимал. Он сел, опустив ноги на пол, и потянулся к ней. Она шагнула между его коленями, всё ещё держа очки в руке, словно те могли сломаться, и он мягко притянул её к себе. — Не беспокойся об этом, — прошептал он. Саске… — Голос дрогнул на полуслове, тихий, как шепот ветра, неуверенный, словно первое касание росы. — Я же сказал, все в порядке, — повторил он, смягчив голос до бархата и проведя большим пальцем по острому краю ее челюсти, словно сглаживая невидимые грани тревоги. Она кивнула, но в глубине глаз плескалось непонятное смятение. Его взгляд медленно пополз вверх, в задумчивости зацепившись за ее лоб. Там, под тонкой кожей, едва уловимо мерцало нечто тайное — словно печать, отчаянно пытающаяся спрятаться, но не в силах скрыть свою суть. Нечто, что он видел лишь однажды, на челе Цунаде. — Что это? — спросил он, отрезая тишину коротким вопросом. Ее рука непроизвольно взметнулась ко лбу, коснувшись безупречно гладкой кожи. — Это то, над чем мы с Цунаде работали, — прошептала она, — печать. Для хранения чакры. Силы. Исцеления. Он хмыкнул, впиваясь взглядом в ее лицо, позволяя словам оседать в сознании, словно тяжелые капли дождя. Она утаила остальное. Скрыла цену, которую ей, возможно, придется заплатить. Вместо этого она неловко переступила у него на коленях, словно ища опору в его присутствии, и замолчала, погрузившись в свои мысли. Затем — с негромким вздохом, лишенным истинной печали — она взяла его очки и, склонившись, аккуратно надела их ему на лицо, бережно поправляя дужки, добиваясь идеальной посадки на переносице. Горькая усмешка тронула ее губы. — Тебе в них чертовски хорошо. До боли. Он не ответил. Лишь молчание. Просто потянулся, медленным, уверенным движением снова снял их, словно отгоняя навязчивые мысли. Бережно сложил. Отложил в сторону, не удостоив даже взглядом. Обе его ладони опустились ей на спину — теплые, приземляющие, словно якорь в бушующем море. Он провел ими по лопаткам, запоминая ее очертания, напоминая себе, что она здесь. Что она реальна. — Я найду тебя, — прозвучал его голос, низкий, ровный, как клятва, высеченная на камне, а не как робкое обещание. Сакура прерывисто выдохнула. — Это будет скоро, — сказала она, убеждая себя в своей правоте. Но внутри что-то болезненно сжалось. Та часть ее души, которая всегда протестовала против разлуки, даже на один-единственный день. Его губы накрыли ее губы, прежде чем она успела поддаться отчаянию. Не было спешки. Лишь долгое, уверенное нажатие, словно время замерло, даруя им этот драгоценный миг. Он целовал ее так, словно пытался запечатлеть этот момент в самой глубине своей души. Словно ему, наконец, было позволено быть нежным — только ради нее. Сакура ускользнула из дома с его помощью, ступая бесшумно, словно тень. Она надела обувь с нарочитой осторожностью, словно малейший звук мог потревожить призраков прошлого, дремлющих в стенах. Но дом был пуст. Тишина была глубокой, древней, словно ждала своего часа, чтобы быть нарушенной. У двери он не проронил ни слова прощания. Лишь крепко сжал ее запястье пальцами и отпустил, словно обрывая связь. Затем он принял душ. Движения были механическими, лишенными жизни. Облился водой. Надел чистую одежду. Застегнул снаряжение, словно это был обычный день. Но утро давно миновало, рутина была нарушена, и его вообще не должно было быть здесь. Горячие струи воды лишь частично рассеяли туман в его голове. Остальное осталось — призрачные касания её кожи, тихий смех, ее образ, ее движения. Половина его мыслей все еще пребывала там, с ней — приглушенные, далекие. Остальные просто разлетелись на осколки. Только затягивая последний ремешок на форме, он обнаружил пропажу маски. Где-то в том темном переулке, где нашел ее. Словно он намеренно выронил ее, оставив повод не возвращаться. Он замер, словно пораженный молнией. В голове мелькнули образы Итачи и Шисуи. Он подумал, все ли у них в порядке — хотя, безусловно, в порядке. У них всегда все в порядке. Единственный, о ком он отказывался сейчас думать, был Фугаку. Не сейчас. Не после такого утра. Он уже перекинул меч через спину, когда входная дверь открылась со скрипом. Мягкие шаги. Щелчок щеколды. Мгновение спустя — тихий звук снимаемой в генкане обуви. Он обернулся и увидел Микото. Она выглядела измученной. Больше, чем обычно. Волосы собраны в небрежный узел, на рубашке — предательская складка, словно она носила ее слишком долго. Она поставила сумку на пол и подняла глаза, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Привет, — пробормотала она, и ее голос прозвучал странно. Слишком мягко, слишком отрывисто. Саске нахмурился. — Что случилось? Микото моргнула и покачала головой. — Ничего не случилось. Но в голосе звучало нечто тревожное, и она не спешила пройти вглубь комнаты. Он надавил. Тихо, твердо, как всегда, когда разговаривал с ней. — Мама. Она шумно выдохнула и потерла висок, словно уже сожалела о том, что переступила порог этого дома. — Я пришла домой раньше, — проговорила она, не пытаясь скрыть упрек, — этим утром. Словно это удивляло ее саму, даже сейчас, спустя столько лет. Он застыл на месте. Всего на секунду. Но этого оказалось достаточно. Его спина выпрямилась, словно натянутая тетива лука. Ремешок снаряжения скользнул в руках. И впервые за долгое время он выглядел по-настоящему пойманным с поличным. — А, — выдавил он наконец. Слог прозвучал сухо и натянуто. Но слабый румянец, проступивший на скулах, выдал его с головой. Микото моргнула. Затем еще раз, словно пытаясь «перезагрузиться». — Я не хотела этого видеть, — произнесла она неестественно высоким голосом. — Я… я правда не хотела этого видеть. Саске молчал, словно окаменевший. — Ты сама открыла дверь. — Я думала, тебя нет дома! Она издала беспомощный, смущенный звук и прижала ладонь ко рту, полуотвернувшись, словно воспоминание пыталось ослепить ее. — Я не смотрела, — заявила она, хотя это была явная ложь. — Почти не смотрела. Саске снова поправил ремень меча, просто чтобы занять чем-то руки. — Тогда все в порядке. — Это была… — начала она, осеклась, затем попыталась снова. Ее голос натянулся и истончился, словно резиновая лента, готовая лопнуть. — Это была Сакура? Он отвел взгляд, скрывая замешательство за маской непроницаемости. — …Да. Микото издала тихий, сдавленный звук — то ли облегчения, то ли окончательного ментального краха. — О боже, — прошептала она, скорее самой себе. И тут же добавила: — Но я не хотела этого знать. Саске нахмурился. — Ты сама спросила. — Я запаниковала! Он открыл было рот, но тут же захлопнул. Они стояли в коридоре, погруженные в тягостное чувство неловкости, пока Микото не нарушила тишину коротким вдохом, словно набираясь смелости. — У меня так много вопросов, — тихо произнесла она. Саске закрыл глаза. Это было то самое медленное, мучительное моргание, прибереженное для внезапных засад и пережаренного риса. Он не ответил, но всем своим видом ясно давал понять: «Пожалуйста, ради всего святого, не надо». К несчастью, Микото слишком долго была его матерью — и одновременно испытывала слишком большой трепет перед ним, чтобы промолчать. — Разве ты не должен был быть на миссии с Фугаку и Итачи? — Должен был. Ее глаза сузились. — Но ты не там. Он снова поправил ремень меча, хотя тот в этом не нуждался. — Верно. — Значит… — Она подалась вперед, словно бросая вызов. — Сакура вернулась. Саске коротко кивнул. — Да. — И именно поэтому… — Мне пора, — перебил он, уже разворачиваясь к двери, как к спасительному кругу. Микото прищурилась, глядя ему в спину. — Ты бросил миссию… из-за девушки? Он замер на полушаге. — …Все было совсем не так. — Но звучит именно так. — Всё гораздо сложнее. — Да неужели? Он потянулся к двери, словно к спасению. — Ты хотя бы был осторожен в плане… — Мама, — резко оборвал он, сжимая дверную ручку так, будто она была порталом, способным унести его в любую точку мира, лишь бы подальше отсюда, от этих слов, от этого дома. Микото подняла обе руки ладонями вперед, жест примирения, жест мольбы. — Я просто задаю важные вопросы, Саске. Он закрыл дверь прежде, чем она успела добавить что-то еще — мягко, медленно, но с той окончательностью, что бывает лишь у человека, потерпевшего поражение в битве, о начале которой его даже не предупредили. Солнце, раскаленное добела, висело над крышами, но в животе у Сакуры скручивалась ледяная тоска, словно предчувствие глубокой ночи. Ноги несли ее вперед, по улицам, где она не ступала больше двух лет. Она плотнее прижимала сумку к боку, словно в ней хранилась хрупкая тайна. Лицо всё еще горело румянцем — в теле жила истома после сна и того особого удовольствия, что долго тлеет на коже. Запах Саске едва уловимо держался на воротнике, на рубашке, которую она так и не сменила. Губы нежно покалывало, как будто их коснулся первый весенний ветер. И на протяжении нескольких кварталов ей казалось, что мир затаил дыхание, оберегая ее мимолетное счастье. Что, возможно, он позволит ей сохранить это себе — это зыбкое затишье после бури. Эхо безопасности. Но теперь, когда в поле зрения показались стены района ее детства, это хрупкое чувство начало разрушаться, как замок из песка под натиском прилива. Дом Харуно стоял почти у самой границы района, словно отчужденно. Респектабельный. С четкими, выверенными линиями. Бледно-розовые ставни, которыми она когда-то гордилась, теперь заставляли её чувствовать себя самозванкой, чужой среди своих. Она замерла перед калиткой, ее пальцы застыли в миллиметре от дерева, словно боялись нарушить покой этого места. На мгновение ей снова стало четырнадцать — вся в чужой крови, она стоит на этом самом месте и слушает, как мать кричит о шиноби у порога и о том, что ее дочь не умрет вот так. А потом ей шестнадцать — на этот раз она кричит в ответ, защищая Наруто и Саске с той слепой, всепоглощающей яростью, что рождается лишь при попытке защитить то, что невозможно объяснить, невозможно выразить словами. Она помнила, как отец захлопнул за ней дверь в ту ночь — с какой холодной, словно высеченной из камня, окончательностью он это сделал. Словно они не просто злились — словно вычеркнули ее из своей жизни, поставили на ней крест. Но нет. Потому что, когда она совсем покинула деревню, они, по выражению Ино, «ударились в теорию заговора», погрузились в пучину догадок и подозрений. Ино писала ей, как они подавали заявления о пропаже человека, утверждали, что ее почерк подделали, и даже обвиняли Цунаде в сокрытии правды, в намеренном утаивании информации. О том, как мать однажды рыдала посреди башни Хокаге, обезумев от горя. О том, как отец обвинил Саске в ее похищении. Похищении. Сакура вдохнула так резко, что плечи дрогнули. А затем толкнула калитку. Петли скрипнули так пронзительно, словно ими не пользовались месяцы, хотя она знала: родители не пропускали ни дня, ухаживая за садом, выпалывая сорняки на дорожке. Ее шаги по камню казались оглушительными, неестественно громкими. Каждый отдавался эхом, словно выносимый приговор. Она не постучала. Открыла дверь так, как привыкла раньше — будто той наивной девочке, что жила здесь когда-то, всё еще было позволено входить без спроса, без опаски. Внутри мгновенно воцарилась гнетущая тишина, словно воздух сгустился и стал тяжелым. Затем — звук отодвигаемого стула на кухне, резкий и неприятный. Тяжелые шаги. Мать появилась в коридоре так, словно почувствовала ее приближение. Словно ждала, не смыкая глаз. Увидев её, она замерла как вкопанная, словно столкнулась с призраком. Сакура приготовилась к крикам, к обвинениям, к потоку упреков. Но мать молчала. Не произносила ни слова. Мать просто смотрела. Глаза, полные боли и непонимания. — Выглядишь так, — сказала она надтреснутым, словно сломанным голосом, — будто жила в лесу, вдали от людей. Сакура моргнула, пытаясь сдержать внезапно подступившие слезы. — Привет, мам. — Не смей говорить нам «привет, мам», — раздался другой голос, более резкий, более тяжелый, словно камень, упавший на землю. Отец вошел следом. — Ты думаешь, можно просто заявиться сюда спустя два года…?! — Я посылала письма, — тихо сказала Сакура. — Я писала каждый месяц… — Это были не твои письма, — отрезал отец, его лицо исказилось от гнева. — Вы серьезно думаете, что меня похитили? Что я была в плену? — Мы уже не знаем, что и думать, — отрезала мать, ее губы дрожали. — Ты ушла, не сказав ни слова. Ты бросила всё, что у тебя было. Ты бросила нас, обрекла на страдания. — Я никого не бросала! — выкрикнула Сакура в ответ; старый рефлекс сработал прежде, чем она успела его подавить, прежде чем успела осознать, что происходит. — Мне нужно было пространство… для тренировок… свобода… — Свобода? — отец горько усмехнулся, его взгляд был полон презрения. — Так ты это теперь называешь? Спать в казармах, возвращаться в… — Не надо, — оборвала его Сакура. Она не хотела, чтобы это прозвучало так холодно, так отстраненно, но слова вырвались сами собой, словно лед. Но это сработало. Тишина обрушилась на комнату, словно удар хлыста, болезненный и оглушительный. Мать посмотрела на её рубашку, на ссадину на туфле, на бледные красные отметины, расцветающие на шее, словно цветы греха. — Ты не пришла домой вчера вечером. Хокаге сказала… — она запнулась, не в силах вымолвить это слово. Ее голос перешел в тот слишком спокойный регистр, который всегда предшествует буре, знаменует ее приближение. — Ты была с ним? С Саске? Челюсть Сакуры напряглась, словно струна, готовая лопнуть. — Если ты имеешь в виду Саске — да, я была с ним. Лицо отца налилось густой, зловещей краской. — Он — причина, по которой ты ушла. Он разрушил нашу семью. — Нет, — твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Перестаньте винить его в моих решениях. Он не несет ответственности за мой выбор. На этот раз тишина была другой, еще более гнетущей. Более глубокой. Она осела на стенах, обволакивая все вокруг словно густое, липкое масло. — Я пришла повидаться, — сказала она наконец, нарушив тягостное молчание. — Я не обязана была это делать. Но я пришла. По крайней мере, ту часть себя, которую она была готова им доверить, она принесла с собой, как драгоценный дар. Остальное — то, что ей больше некуда было идти, то, что ей отчаянно нужно было убежище, — осталось погребенным под ребрами, в самой глубине ее души, там, где ему и место, вдали от посторонних глаз. Потому что да, она пришла их навестить. Да, ей нужно было пройти через это, столкнуться с прошлым. Но еще — она устала, смертельно устала от вечной борьбы и одиночества. И она не могла вечно спать в доме Саске, в его тени. Этот дом… он никогда не был для неё домом. Не по-настоящему. Не после Академии. Не после миссий, залитых кровью и потом. Не после того, как она бесповоротно решила стать шиноби, воином, защитником. Но он принадлежал ей, по праву рождения. И она стояла там, гордо выпрямив спину, с отметинами на шее, которые были для неё предупреждением, а не позором, знаком ее принадлежности к другому миру. Родители смотрели на неё так, будто не понимали, что видят. Будто всё еще отчаянно искали ту розововолосую девочку, которая когда-то пускала блинчики по воде в саду, плакала из-за заваленных тестов и возвращалась домой с разбитыми коленками и цветами от Наруто в качестве извинения за свои проказы. Но та девочка исчезла, растворилась в прошлом. Распалась на части: что-то осталось на пыльных дорогах, что-то в грязи полей сражений, что-то — в форме клинка, который она приставляла к чужому горлу, отнимая жизнь. Сакура расправила плечи, демонстрируя несгибаемую волю. — Я здесь не для того, чтобы спорить, — твердо сказала она. — Не для того, чтобы просить прощения или умолять о понимании. Я просто здесь. И она действительно была здесь. Целая. Собранная. Стоящая на своих собственных ногах, не нуждающаяся в поддержке. Отец открыл рот, словно собирался что-то сказать, но слова так и не сорвались с его губ. Кулаки матери сжались по бокам — не от злости, а от бессилия, от сокрушительного осознания того, что они потеряли свою дочь. Тишина не была холодной, как лед. Она была хуже. Она была чужой, отчуждающей. Они смотрели на неё так, будто им пообещали, что сегодня в дверь войдет их любимая дочь, а вместо неё явился мрачный незнакомец, чужой и непонятный. И это что-то надломило внутри Сакуры, как хрупкое стекло. Потому что Сакура вернулась сильнее, выше, увереннее в себе, закаленная в боях. Да, ее сердце стало грубее на краях, покрылось шрамами, но оно выстояло, оно было целым. Она отчаянно боролась за эту целостность, за свое право быть собой. И какая-то ее часть — тихая, ноющая часть, в которой она никогда бы не призналась вслух, даже самой себе, — хотела этого, жаждала тепла и любви. Скучала по этому дому, даже при всей его неправильности, при всей его чуждости. Даже когда он перестал казаться её домом, ее крепостью. Даже когда он, по сути, им и не был, а лишь местом, где она когда-то жила. Потому что она всё еще была их дочерью, плоть от плоти. И она думала — нет, надеялась, изо всех сил надеялась, — что это всё еще может что-то значить, что между ними еще осталась какая-то связь. Она не ждала прощения, не смела и мечтать об этом. Но она ждала чего-то. Крика отчаяния, яростного нагоняя, искреннего упрека. Этого надрывного: «Никогда больше не смей так исчезать!», полного боли и страха. Чего-то, что доказало бы: ее отсутствие тоже было для них незаживающей раной, кровоточащей сквозь годы. Но они просто смотрели на неё, все еще пытаясь разглядеть сквозь броню воина ту маленькую девочку, которая послушно накрывала на стол перед ужином, подсовывала записки с извинениями под их дверь, спрашивала у них разрешения на все, даже на самые незначительные вещи. И Сакура стояла там, не шелохнувшись, пока за её ребрами не начало расцветать осознание — медленное, тягучее и глубоко жестокое, как удар под дых. Они ее больше не видели. Они ее не знали. Она стала для них чужой, незнакомой. Горло перехватило, словно сдавил стальной обруч. Резко и внезапно. Она моргнула один раз. Одинокая, предательская слеза скатилась по щеке прежде, чем она успела ее остановить, стереть это проявление слабости. И без единого слова — не дожидаясь ответа, не надеясь на чудо, — она развернулась и ушла. Она не стала хлопать дверью, не издала ни звука, не позволила себе проявить эмоции. Просто ушла — тихая, сильная и в то же время опустошенная, словно из нее выкачали всю жизнь. Послеполуденный свет поймал отблеск на ее розовых волосах, когда дверь за ней медленно и бесшумно закрылась, отрезая ее от прошлого. Внутри никто не окликнул ее по имени, никто не бросился следом, умоляя остаться. Во второй раз в своей жизни Сакура Харуно вышла из этого дома с гнетущим чувством, что она на самом деле никогда там и не жила, что это место всегда было для нее чужим. Она не плакала. Больше нет. Слезы закончились давным-давно. Она просто шла, уверенно и целенаправленно. Мимо ворот, мимо ухоженного сада, мимо призраков прошлого, преследовавших ее на каждом шагу. И когда улицы перестали казаться знакомыми, словно потеряли память, ее ноги сами повернули налево — словно помнили, кто до сих пор откроет ей дверь, не задавая лишних вопросов, не требуя объяснений, принимая ее такой, какая она есть.