Глава 12.

Она ждала там, где он и предполагал. Квартира Ино дышала прежним уютом: тот же шепот сандала, переплетенный с винным духом, тот же милый хаос обилия подушек и недостатка кружек. Он постучал — коротко, глухо. Дверь подалась, звякнув несмазанными петлями. Он вошел. Из динамика в углу лилась медовая мелодия, сплетаясь с приглушенным голосом Ино и хрустальным перезвоном бокалов. Сакура, свернувшись калачиком на диване, прижимала колени к подбородку. Плечи кутало в пятнистое от вина одеяло, пальцы небрежно обвивали полупустой бокал. Она подняла взгляд, почувствовав его приближение. В ее глазах плескалось не удивление, не облегчение — нечто более интимное. Мимолетный луч мольбы: Пожалуйста, молчи. И вдруг — улыбка. Маленькая, натянутая, сломанная улыбка ранила глубже любого клинка, от которого ему доводилось уклоняться. Он промолчал. — Ах ты ж господи, кого к нам занесло, — протянула Ино, бутылка в одной руке, бровь выгнута вопросительным полумесяцем. — Опоздал, голубчик. Тут уже были слезы, смех, исповеди и как минимум два оскорбления в адрес моего безупречного вкуса на вино. Сейчас у нас меланхолия, так что ты вовремя. Сакура всхлипнула и вытерла заполошные слезы. Саске не сдвинулся с места. Его взгляд был прикован к ней. — Всё прошло плохо. Сакура качнула головой — едва заметно, почти неуловимо, — но этот жест предназначался лишь ему. Ино, однако, всё видела. — Стоп, — оборвала она резко, и ее звонкий голос рассек тишину, как тонкий хрусталь. — Никаких этих ваших грустных кивков. Не на моем диване. Не под моим одеялом. Это зона, свободная от тоски и стыда. Она вернулась на кухню, извлекла из пестрой вереницы чашек еще один бокал и щедро наполнила его рубиновым вином, протягивая Саске — как символ перемирия. Или как вызов. У Саске дрогнула бровь. — Я не хочу. Ино закатила глаза и сунула бокал ему в грудь. — Хоть раз в жизни перестань быть букой и подержи в руках что-то, кроме оружия. Он взял бокал. Лишь бы она не разлила. Его взгляд снова метнулся к Сакуре. Ее губы шевелились, пытаясь выдохнуть слова, но они ускользали. — Я… я сказала… я просто… я думала, что смогу… — она моргнула, словно разгневанная на свой бокал за предательство. — Но это не… Ино пролетела через комнату и опустилась рядом с ней на диван, обнимая за плечи. Этот жест говорил все: «Я рядом, даже если ты молчишь.» — Ты останешься здесь, — прошептала она в розовые волосы Сакуры. — Столько, сколько нужно. Сакура выдохнула, и последний звук сорвался хриплым стоном. — Цунаде всё еще… — Дай женщине перевести дух, — перебила Ино, перебирая пальцами спутанные розовые пряди, словно распутывала лепестки. — Ее завалили бумагами. Она три дня не ела толком. А пока что ты — моя. Сакура позволила себе обмякнуть в ее объятиях, плечи поникли в тихом и медленном признании слабости, которое приходит, когда уже нет сил притворяться. Саске застыл, неподвижный, словно изваяние. Просто стоял, не касаясь вина, и смотрел на тяжесть в позе Сакуры, гадая, какая часть этой тяжести — груз сегодняшнего дня, а какая — бремя, которое она несла еще до его возвращения. Он вспомнил ее родителей. Сломанный шепот в ее голосе, когда она уходила из его дома. Ее отчаянные попытки сказать «я в порядке», в которые никто не поверил. — Ты так и будешь там торчать? — внезапно спросила Ино, вскинув бровь. Саске моргнул. Он поставил бокал на стойку с нарочитой осторожностью. И подошел к Сакуре. — Пойдем, — произнес он низким, ровным голосом. — Даже не думай, Учиха, — возразила Ино, крепче обнимая Сакуру за плечи. — Она останется здесь, пока не вспомнит, кто она, черт возьми, такая. Сакура рассмеялась — резко, коротко и совершенно искренне, — и этот звук будто вскрыл старую рану в спертом воздухе комнаты. — Я в порядке, — сказала она, впиваясь взглядом в его глаза, словно они были единственной твердой опорой в шатающемся мире. И на мгновение он снова почувствовал это — то самое непостижимое чувство. Импульс, живущий на границе между желанием защитить и желанием обладать. То, что заставляло его хотеть быть рядом — не ради утешения или ответов, а потому что ее присутствие заставляло что-то внутри него раскрыться. Это не было контролем. Никогда им не было. Это была гравитация. Упрямая, тихая и глубокая. Он не произнес ни слова из этих мыслей. Он посмотрел на Ино. — Она действительно может остаться у тебя? — спросил он ровным, но уже не холодным голосом. Ино наклонила голову, глядя на него как на идиота. — Ну да, разумеется. Он коротко кивнул. — Хорошо. — Затем снова повернулся к Сакуре. — Я провожу тебя. Ее пальцы потянулись к его руке быстрее, чем успело двинуться тело. Ладонь скользнула в его — теплая, немного неуверенная, — и, когда она поднялась, он подхватил ее под локоть, просто чтобы придать устойчивости. Запах вина коснулся его — от ее дыхания, от нежной кожи за ухом, от самого пространства между ними. Ее зеленые глаза сияли — слишком ярко, немного растерянно, но осмысленно. Сфокусированно. На нем. И впервые с момента ее возвращения он позволил себе признать это: он любил ее. Безнадежно. Неизлечимо. Той любовью, которая не умеет просить. Которая просто остается — тихая, пустившая корни, абсолютная. Ино подняла бокал, когда они двинулись к двери, ленивая ухмылка тронула ее губы. — Да снимите же вы уже номер, голубки. А затем пропела на заплетающемся языке: — Комендантский час в полно-о-очь… Но дверь уже щелкнула, закрывшись за ними. Снаружи воздух был прохладнее, чем ожидалось. Такая свежесть приятно покалывает кожу после вина — достаточно резко, чтобы ощутить вкус жизни, и достаточно нежно, чтобы не обжечь. Саске невольно придвинулся ближе, его рука легла ей на плечи с той естественностью, которая не казалась выученной, но казалась неизбежной. Она прижалась к нему, словно это было самым естественным делом на свете. Улицы квартала Яманака полого спускались вниз, извиваясь серпантином узких садовых дорожек и древних арочных каменных ворот, которые казались старше самой деревни. Бумажные фонарики висели на балконах кривыми рядами — большинство уже погасли, но всё еще едва заметно трепетали на ветру, словно хранили в себе остатки былого света. Запах мокрой сосны и цветущего ночного жасмина проникал сквозь переулки, заглушая винный шлейф. Скрипели ставни. Где-то позади щелкнула дверь. И когда они проходили мимо ворот цветочной лавки — закрытой на ночь, но не безмолвной, — Саске почувствовал на себе пристальные взгляды. Не один и не два. Вероятно, за ними наблюдала добрая половина квартала. Яманака рождались с даром к садоводству и острым языком. В этом квартале секреты не задерживались надолго, словно роса на лепестках. Здесь знали, кто пришел, кто ушел, кто покинул дом в слезах, а вернулся, опираясь на чье-то сочувственное плечо. Шепотки долетали до слуха раньше, чем взгляд успевал заметить дрогнувшую занавеску в окне. Сакура слегка вздрогнула, и её пальцы судорожно вцепились в ткань его плаща. — Смотрят, — прошептала она, и голос её звучал приглушенно, с густой хрипотцой от выпитого саке. Мо́чила булыжную мостовую мутным взглядом, словно её равновесие, шаткое и неуверенное. — Думают, я… скандал? Саске не сбавил шага. — Пусть знают, — отрезал он резко, словно лезвием. Она медленно подняла на него взгляд. — Значит, мы теперь… это? — спросила тихо. Слова еще не плелись, но твердость их уже покинула. — Тема для пересудов на каждом углу? Вопрос повис между ними — то ли шутка, то ли робкая мольба. Саске ответил не сразу. На ходу его пальцы коснулись её руки — легкое, намеренное скольжение кожи о кожу, властное и возвращающее в реальность. Он не притянул её ближе, лишь напомнил о её присутствии рядом. — Пусть говорят, — произнес он тихо, но отчетливо. — Это единственное, что им принадлежит. Сакура подняла на него глаза — по-настоящему посмотрела — и слова его ударили сильнее, чем вторая порция саке. Это не была дежурная фраза. На языке Саске это означало: «Мы не принадлежим им, и не им нас определять». Это означало: «Ты — не скандал». Это означало: «Да, мы — это «нечто», и это «нечто» — только наше». И, может, дело было в вине, а может — в его руке, не отпускавшей её с самого выхода из бара, но она рассмеялась — тихо, с надломом — и прижалась лбом к его плечу, словно переполненная чувствами, с которыми ей было не справиться в одиночку. Саске не остановился. Не требовал большего. Лишь подстроил шаг под её, оберегая от падения. После этого они почти не разговаривали. Путь пролегал в уютной тишине — мимо окраин квартала Яманака, мимо спящих улиц и темных лавок, пока огни деревни не расплылись в мягкое марево золота и туши. Саске держал её рядом, его рука касалась её ладони всякий раз, когда её покачивало, и она льнула к нему, словно боялась разучиться ходить без этой опоры. К тому времени, как они добрались до вершины монумента Хокаге, мир замер. Больше никаких любопытных глаз. Никакого шепота. Лишь ветер, высота и глубокая тишина спящей внизу Конохи. Сакура отпустила его руку и подошла к краю. Движения её были медленными — осторожными уже не только из-за вина. Она замерла на мгновение, глядя на раскинувшиеся под ними темные крыши, а затем опустилась на камень, свесив ноги в пустоту. — Тебе всегда здесь нравилось, — сказала она. Взгляд Саске не отрывался от нее. — Здесь тихо. Она негромко рассмеялась, запрокинув голову, и лунный свет запутался в её ресницах. — Вечно ты со своей проклятой тишиной. Он не ответил. Просто подошел и сел рядом, свободно положив руки на колени. Ветер трепал её волосы, неся ароматы саке, жасмина и городской пыли. И тогда — именно так, как он и знал, — она заговорила. Тихо. Словно слова слишком долго копились в глубине горла, и лишь высота дала им, наконец, волю. — Теперь они меня ненавидят, — произнесла она. Не как утверждение. Просто… такой формы достигли её губы, потому что по-другому это было не выразить. Её голос был тихим, почти потонул в порывах ветра. — Не думаю, что смогу это исправить. Деревня безмолвно раскинулась под ними. Фонари — далекие угли. Призрачные струйки дыма из ночных кухонь. Где-то внизу одиноко и резко залаяла собака. Она прислонилась к нему без лишних слов, словно тело её внезапно вспомнило, где его место. Висок коснулся его плеча. Теплое дыхание — его ключицы. И на секунду — на одну долгую, растянутую секунду — Саске перестал дышать. Его рука двинулась почти инстинктивно, заключая её в объятия, сильнее прижимая к себе. Она вписалась в этот изгиб слишком правильно. Прильнула к нему, словно её форма была вылита по лекалам всех тех ночей, когда её здесь не было. Камень под ними был холодным, но её кожа — горячей. Она прерывисто вздохнула, затем успокоилась. Он чувствовал, как её тело обмякло в его руках — пьяное, да, но не беспомощное. Держалась, как всегда, даже когда рассыпалась на части. С тем внутренним стержнем, сломить который она не позволяла никому. Саске закрыл глаза. Он хотел — боже, как же он хотел — предложить ей нечто большее. Нечто более осязаемое, чем самый момент. У него были скопленные деньги. Больше, чем у многих. Достаточно, чтобы со временем снять квартиру. Достаточно для собственной двери, которую она могла бы открывать, не гадая, рады ли её видеть. У него была комната в родительском доме, которая так и не стала его. Кухня, которой он никогда не касался. Жизнь, сотканная наполовину из чужих решений. У него была тишина. Был контроль. Но у него не было… — Я так пьяна, — внезапно пробормотала она, ткнувшись носом в край его челюсти. Его брови поползли вверх. Он слегка повернулся — ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, обращенное к нему: веки полуприкрыты, на губах мелькает тень улыбки. — Разве Цунаде не тренировала тебя для таких случаев? — сухо спросил он. — К этому моменту твой метаболизм должен справляться лучше. Она издала звук — то ли фырканье, то ли смешок — и уткнулась лицом ему в шею. — Я не хочу трезветь. Рука Саске описывала медленные круги по её спине. Сначала он ничего не ответил. Просто обнял её крепче, словно мог остановить вращение мира вокруг них. Тишина между ними была мягкой и обволакивающей, достаточно просторной, чтобы ночь снова обрела свою власть. Ветер переменился — хвоя и городская пыль, далекий стрекот цикад. И затем, в этой тишине, раздался голос Сакуры — тихий, почти утонувший в его плече: — Я тут подумала… Он издал гортанный звук — не совсем слово, скорее вопрос. — Можно мне попросить тебя об одном одолжении? — закончила она. Его взгляд оставался прикованным к огням внизу — к череде крыш, к реке, блестевшей у края квартала. — О чем угодно, — сказал он ровно. Автоматически. Словно произнес это уже сотню раз и не ждал, что его действительно попросят о чем-то. Она замялась. Затем отстранилась, медленно и осознанно, чтобы видеть его лицо. Её взгляд был твердым — слишком твердым для того количества выпитого саке. Что-то в этом заставило воздух между ними дрогнуть, заставило его сосредоточиться. Её пальцы теребили край рукава. — Мог бы ты сделать так… чтобы для них всё было иначе? Его глаза сузились. — Что? — Если они будут думать, что я ушла ради… чего-то обычного, — слова давались ей мягко, но весомо. — Если они будут думать, что я уехала изучать медицину в другую деревню. Что-то простое. Гражданское. То, с чем они смогут смириться. Она замолчала. Опустила глаза. И добавила еще тише: — Так будет легче. Ночь замерла в ожидании. Рука Саске на её спине застыла. — Ты просишь меня… Она кивнула прежде, чем он закончил. — Да. — Это был почти шепот. — Ты ведь мог бы, правда? Он нахмурился еще сильнее. — Сакура. Теперь она не смотрела на него. Голос стал тоньше, но не дрогнул. — Они никогда не перестанут пытаться понять, что они сделали не так. А они… они ничего не сделали не так. — Её дыхание перехватило. — Просто… я изменилась. Саске не ответил. Не шевелился. Воздух между ними сгустился от того, что она не договорила: «Ты мог бы создать для них новую реальность». Её глаза на долю секунды метнулись к нему. И на краткий миг в его сознании вспыхнул алый отблеск Шарингана — воспоминание о том, как легко можно переписать действительность. Она просила его превратить невыносимую правду в милосердную ложь. Он медленно выдохнул, желваки на его челюсти напряглись. — Ты уверена, что такая ложь сделает всё лучше? — Для них, — сказала она. — Не для меня. Он внимательно изучал её. То, как её голос больше не дрожал. То, как рука на колене всё еще подергивалась. То, как она оставалась Сакурой — слишком доброй, чтобы быть жестокой, и слишком уставшей, чтобы быть честной. Наконец он произнес: — Сила дана не для этого. — Я знаю, — тихо ответила она. — Но я прошу именно об этом. Что-то болезненно сжалось в его груди. Он не отказал. Просто сидел и смотрел на неё — на то, как поднимаются и опускаются её плечи, как она пытается выровнять дыхание, будто еще могла хоть что-то контролировать. Он всё еще смотрел на неё, когда спросил низким голосом: — Ты уверена? Её губы дрогнули. — Мне придется прятаться от них, пока я здесь, — произнесла она медленным, вязким от саке голосом. — Или, может быть, ты мог бы просто… — Она осеклась. А затем тише. — Просто заставь их поверить в нечто менее болезненное. Саске не ответил. Вместо этого он посмотрел вниз, на россыпь домов — до самого дома Харуно, наполовину скрытого деревьями. Огни в окнах мерцали, расплываясь по краям. Его зрение не отказывало полностью, не совсем, но расстояние теперь делало вещи мягче, менее четкими. Он подумал — и не в первый раз — что это за выбор: милосердие или высокомерие? Отобрать у кого-то правду и взамен вручить им более добрую ложь. — Они должны принять тебя такой, какая ты есть, — наконец сказал он. — Они никогда не примут. Он выдохнул сквозь зубы. — Если ты этого хочешь, — произнес он после долгой паузы. — Я сделаю это. Улыбка Сакуры была горькой и слабой, но искрилась, как осколок надежды. — Спасибо. Она вновь прильнула к нему, и голова её безвольно опустилась на плечо. Движение было неуклюжим, но до боли привычным, словно тело, уставшее от скитаний, наконец обрело свой дом. Голос её звучал глухо и мягко, словно шелест осенних листьев под порывом ветра: — Раньше я думала, что не смогу жить без тебя. Он замер, словно пораженный молнией. — Правда думала, — слова её текли медленно и сбивчиво, как ручей, пробивающийся сквозь камни. — А потом смогла. Всё это время. А теперь я всё думаю, что не смогу жить и без них тоже… но я смогу. Внутри него что-то болезненно оборвалось, и он сжал её крепче, не причиняя боли, но давая почувствовать отчаянное стремление удержать. Злость вновь захлестнула его. Не на неё. Никогда на неё. А на жестокую иронию судьбы, заставившую её просить иллюзий взамен покоя. Ему отчаянно захотелось увезти её домой. В свою постель. Куда угодно, лишь бы не этот проклятый выступ. Оградить от всего мира, закутать в кокон заботы и вновь сделать всё простым. Но она продолжала говорить, голос её звучал всё так же тихо, словно сердце изливало свою боль, не в силах остановиться. — Ино сказала, что помогла тебе достать письма, — прошептала она, словно выдавая сокровенную тайну. — Помогла. В ответ она издала короткий, судорожный смешок, полный горечи и удивления. — Кто бы мог подумать, а? — Улыбка тронула её губы, коснувшись края его рубашки, словно мимолетное прикосновение бабочки. — Она даже упоминала что-то о том, как ты флиртовал с какой-то бедной девушкой. Он фыркнул, не успев сдержаться. — Это не было… — …чем-то важным? — закончила она за него, смеясь ему в плечо, и смех этот был полон усталости. — Боже, я бы отдала любые деньги, чтобы увидеть это. Он покачал головой, но тень улыбки коснулась его губ. — Там не на что было смотреть. Она слегка наклонила голову, искоса взглянув на него. — Они всё еще у тебя? Он нахмурился, словно пытаясь разгадать сложную загадку. — Кто «они»? — Письма. Он не ответил. Да и слова были излишни. Конечно, они были у него. Хранились, как реликвии ушедшей эпохи. Её взгляд смягчился, и смех перерос в нечто иное — нежное и щемяще-печальное для этой ночи. — А я-то думала, что ты на меня злишься или типа того, — сказала она, словно делясь тайной. — Не думала ты так, — просто ответил он, зная её лучше, чем она знала себя. Она моргнула, в глазах смешались удивление и легкая растроганность. — Да уж, — прошептала она. — Не думала. На мгновение воцарилось молчание, и Сакура вновь устремила взгляд на мерцающие огни деревни. Затем, всё так же прижимаясь к нему, пробормотала: — Это ведь еще одна наша проблема, да? Саске опустил на неё взгляд, слегка склонив голову. — Не сегодня. Она издала тихий, приглушенный сном и вином смешок. — Моя мать меня ненавидит… а теперь и твоя будет. Весело. — Не будет, — бросил он, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я не… — Не будет, — повторил он, на этот раз тверже, словно высекая слова из камня. Сакура промолчала, но губы её сжались в тонкую линию, выражая сомнение, несмотря на надежду, что всё может быть иначе. Саске отвел взгляд в сторону восточной части деревни, туда, где возвышался квартал Учиха, тихий и огромный, но так и не ставший для него по-настоящему родным. Его беспокоила вовсе не Микото. И никогда не беспокоила. Его беспокоил отец. И правда заключалась в том, что если он позволит себе думать об этом человеке, об этой миссии — о том, как всё это дерьмо продолжает клокотать под поверхностью, готовое в любой момент затянуть его обратно в пучину отчаяния, — он почувствует эту тяжесть слишком остро. Слишком рано. Сакура на какое-то время затихла, её дыхание стало ровным и спокойным; она свернулась калачиком в пространстве под его рукой, словно оно было создано специально для неё. Затем, тихо, словно мысль, вырвавшаяся из глубин подсознания: — Какая она? Саске не сразу нашелся с ответом. Он слегка откинул голову, скользя взглядом по изогнутым силуэтам крыш внизу. — Она хороший человек. — Как-то туманно, — прозвучал её голос, полный скрытой иронии. Он пожал плечами. — Это в её духе. Сакура улыбнулась — той маленькой, усталой улыбкой, которая появляется, когда старое и нерешенное наконец обретает хоть какой-то смысл. — Госпожа Цунаде на какое-то время заполнила это место, — сказала она. — Но она как буря, запертая в бутылке. Она напоминала мне мою маму… но сильнее. Словно она уже сломала те вещи, которых моя мама до сих пор боится. Её взгляд опустился вниз. Она один раз сжала пальцы — руки, научившиеся ломать и исцелять на одном дыхании, — и принялась изучать бледные костяшки, словно в них крылись ответы на мучительные вопросы. — Я всё гадала, — медленно произнесла она, — каково это — по-настоящему принадлежать этому миру. — Ты принадлежишь, — сказал Саске, не сомневаясь в своих словах. — Нет, — пробормотала она, беззлобно оспаривая очевидное. — Не так, как ты. Сначала он не нашелся с ответом. Потому что она была права. И не права одновременно. Он был рожден в том мире, который она имела в виду — мире долга, наследия и слишком многих похороненных имен, — но он никогда не чувствовал, что хочет ему принадлежать. Это не было его выбором. Это просто… было. И это отняло у него всё. Он хотел сказать об этом. Рассказать ей, каково это — расти с именем клана, которое тяжелее собственной кожи. Но потом он взглянул на неё — на розовый румянец на щеках, на то, как подрагивают её ресницы при каждом дуновении ветра, — и понял, что ей не нужно этого слышать. Она вновь пошевелилась, зарываясь в него глубже, словно ночь стала холоднее. Её нос уткнулся ему в шею, тепло и немного неуклюже. — Я скучала по тому, как ты пахнешь, — сказала она почти мечтательно, словно погружаясь в сладкий сон. Бровь Саске дернулась. — Что? Она рассмеялась — тихо, выдыхая смех ему в кожу, словно рассказывая сокровенную тайну. — Ты пахнешь всё так же, — сказала она. — Вроде ничем не пользуешься, но всё равно пахнешь кедром, пылью и… — Она замолчала, а затем запечатлела поцелуй — ленивый и теплый — в ложбинке, где шея переходит в челюсть. — Тобой. Его пальцы на её бедре слегка напряглись, но он не отстранился, позволяя себе насладиться моментом. — Это не очень-то помогает, — пробормотал он, чувствуя, как тает его самообладание. Она хихикнула, её дыхание скользнуло по его ключице, словно легкое прикосновение лепестка сакуры. — Я и не пытаюсь помочь. Еще один поцелуй, на этот раз более нежный, словно признание в любви. Желваки на его челюсти напряглись, выдавая внутреннюю борьбу. Она была пьяна. Он знал это. Но её тело было теплым и податливым, она льнула к нему, словно подчиняясь законам тяготения, и звук её голоса так близко к его горлу заставил его внезапно и мучительно осознать, как долго он ждал момента, чтобы снова её почувствовать. Ждал. Не пытаясь дотянуться. Не смея просить. Её губы коснулись пульса на его шее, замерли. — Ты скучал? Не вопрос — скорее, тень вопроса. Тончайшая нить, протянутая в густой темноте между ними. Он ответил не сразу. Саске лишь чуть склонил голову, позволяя ей удобнее устроиться у него на плече. Пальцы крепче сжали её талию, словно боясь, что реальность ускользнет, развеется. И спустя мгновение, низко, с гортанной хрипотцой, выдохнул: — Не спрашивай так, будто сама не знаешь ответа. Улыбка тронула её губы, не оторвавшиеся от его кожи. И тут же, без предупреждения, она опалила приоткрытыми губами его шею. Жаркий, влажный поцелуй. Такой медленный, что у него перехватило дыхание раньше, чем он успел осознать, что происходит. — Сакура… — выдохнул он, тихо, обрывисто. Но она не отстранилась. — Ты никогда не думал, — прошептала она, — каково было бы здесь и сейчас? Он замер, словно пораженный током. Каждая мышца натянулась, как тетива лука. Этот вопрос не был шуткой. Он упал, как искра, брошенная в пороховой погреб. Рука, лежавшая на её талии, дрогнула. — Я отведу тебя обратно к Ино, — прозвучало, скорее, как мольба, чем как утверждение. Но она зашевелилась, лениво и плавно поднимаясь на колени рядом с ним. Пальцы скользнули в его волосах, так уверенно, словно она никогда не забывала, как он любит эти прикосновения. И притянула его губы к своим. И по какой-то безумной причине — несмотря на тягучие годы без неё, на отчаянные попытки убедить себя, что ему это больше не нужно, что сможет прожить без неё, что жажда утихнет от осознания свободы — он верил, что справится. Он жестоко ошибался. Её губы двигались с уверенной властностью, едва заметно прикусывая его, лишая дыхания, углубляя поцелуй до полной потери рассудка. В этом поцелуе был вкус опыта, который дарит только время. Словно она знала все его уязвимые места. Словно помнила каждый миллиметр его самообладания — и ей было абсолютно наплевать. Рука Саске судорожно зарылась в её волосы. Он не планировал этого. Он даже не помнил, как это произошло. Она отстранилась лишь настолько, чтобы заглянуть ему в глаза; дыхание — сбившееся, губы — покрасневшие и искусанные. — Ты хочешь этого? В её зеленых глазах — ясных даже в этой темноте — отражалось его собственное смятение. Он не мог ответить. Правдиво. Словами. Он мог лишь смотреть на неё так, как смотрел всегда — словно она была единственной драгоценностью в мире, которую он еще не успел уничтожить. И тогда, она улыбнулась. Маленькой, сломленной, и оттого — невыносимо прекрасной улыбкой. Он снова поцеловал её. На этот раз он укусил первым. И когда он мягко, осторожно, повалил её на камни, она последовала за ним, словно сама гравитация была на их стороне. Ветер не стихал ни на мгновение. И они тоже. Еще очень долго.