Глава 13.

Утро никогда не было союзником Ино. Особенно такое утро — когда солнце сияло с наглой самоуверенностью, воздух звенел невыносимой бодростью, а во рту клубился терпкий привкус сожаления и вчерашнего мерло. Сдавленный стон утонул в подушке. Ино вслепую шарила рукой по прикроватной тумбочке в поисках остатков достоинства или хотя бы глотка воды. Ни того, ни другого поблизости не обнаружилось. Вместо этого пальцы наткнулись на потерянную резинку для волос, полузасохший лепесток и упрямо выжившую виноградину, осколок с поля брани вчерашней драмы. Восхитительно. Она отлепилась от простыней, словно выцветшая наклейка, свесила ноги с матраса и прищурилась, глядя на полоску дерзкого дневного света, пронзающего жалюзи. — Бесстыдство, — пробормотала она, бросая взгляд на солнце. Ино Яманака была многим: искусной куноичи, успешной владелицей цветочного магазина, порой — настоящим бедствием, но она точно не была создана для утра после «терапии вином» и ночевок с эмоциональными перегрузками. В висках пульсировала учтивая головная боль. Хвост рассыпался в нечто, что можно было описать только как «современное искусство». И сохранялась вполне реальная вероятность того, что отголоски опьянения еще бродили в крови. Ино моргнула. Точно. Прошлая ночь была не просто сольным вечером самокопания. Это была тотальная эмоциональная эвакуация. Слезы, смех, потоки откровений — все по канону. Последнее, что она помнила, — это как Сакура заплетающимся языком шептала что-то о жасмине и о том, что звезды — это, возможно, просто дыры, пробитые в небесном полотне. А потом… О. Она прокралась в гостиную, медленно и осторожно, словно в пледах могли таиться дикие звери. И вот они. Саске Учиха и Сакура Харуно — сплетенные воедино, безмятежные и глубоко спящие на её чертовом диване. Из всех вероятных сценариев Саске Учиха, спящий на её диване, был тем, к которому жизнь Ино совершенно не готовила. Он всегда был тем самым отстраненным, загадочным, закованным в броню эмоций типом с комплексом превосходства и скулами, достаточно острыми, чтобы ранить. Но с Сакурой? Это всегда казалось неизбежным — мучительно долгим, бурным и в конечном итоге предсказуемым. И, возможно, Ино испытывала тайную гордость за свою роль в этом. Она помогала. Она подталкивала. Потому что в глубине души она просто желала своей лучшей подруге чего-то нежного, чего-то надежного. А Саске — под маской ледяного спокойствия и не залеченных ран — был хорошим парнем. Немного угрюмый. Но хороший. И все же было нечто сюрреалистичное в том, чтобы видеть его здесь, укутанного в пледы, в неудобной позе, безмятежно спящего, словно обычный смертный. На её диване. Словно это стало новой нормой. Сакура свернулась калачиком в изгибе его плеча, закинув руку ему на грудь, словно заявляя свои права. Саске выглядел в точности как человек, который не собирался засыпать, но все равно уснул — спина прямая, пальцы наполовину вцепились в ткань футболки Сакуры. Которая, кстати, была надета наизнанку. Ино смерила их взглядом. Затем вздохнула, как многострадальная святая. — Вот почему я и не практикую безудержное гостеприимство, — пробормотала она, делая вид, что прихлебывает воздух из пустой кружки. Глаза Саске медленно приоткрылись, полуприкрытые и непроницаемые. Он приподнял бровь — молчаливо, сонно и ни капли не смущаясь тем, что его застукали. Словно древний инстинкт, пробужденный техникой, он переключился из мертвого сна в режим тихой опасности менее чем за секунду. Его взгляд коснулся её с обжигающей прохладой тупого лезвия. Она подняла большой палец в немом приветствии. — Кажется, вы пропустили комендантский час. Его хмыканье прозвучало неоднозначно. Возможно, это было слово. Возможно — смертный приговор. Она приняла это за победу. Сакура слегка пошевелилась, с тихим вздохом прижимаясь щекой еще ближе к плечу Саске. Ино заметила едва заметный отпечаток узора диванной обивки на её коже. Волосы Сакуры напоминали растрепанный куст вишни после бури. Футболка перекрутилась, одно плечо обнажилось, воротник сбился набок — словно её наспех натягивали в полусне. Ино шумно выдохнула сквозь нос. — Надеюсь, оно того стоило, — пробормотала она, направляясь на кухню. — Потому что если вы испачкали мой диван чем-то, кроме вина, я выставлю вам счет. Саске медленно моргнул один раз и не счел нужным ответить. Она залила старый чайный пакетик кипятком и еще раз внимательно посмотрела на них из дверного проема. Вообще-то, в этой картине было что-то до неловкости милое. То, как пальцы Сакуры подергивались на его боку, словно во сне она все еще тянулась к нему. То, как Саске не отстранялся от неё, не освобождался от этих объятий, как поступил бы обычно. То, как её диван — уютный, удобный и слишком маленький для такого эмоционального символизма — превратился в пристанище для клубка истории и, возможно, зарождающейся любви. Ино отхлебнула чай с таким видом, словно пила не напиток, а подслушанные сплетни, и ухмыльнулась. — Идиоты, — проворковала она, и в этом слове звучала странная нежность. Затем, словно отпуская их в сон еще на несколько мгновений, она сорвала с прилавка банан и исчезла. Тренировочные площадки дышали тишиной – той особенной, предрассветной тишиной, которая никогда не переживала прихода полудня. Им всегда нравилось это время, когда деревня еще не проснулась, когда шум и суета дня не успели до них добраться. Сакура без лишних церемоний швырнула сумку на землю. Саске, как обычно, извлек из кармана бинты и устроился на краю старой каменной скамьи. Она машинально шагнула к нему, протягивая руки. — Я сама могу, — пробормотала она, избегая его взгляда. — Ты всегда так говоришь. — А ты всегда это игнорируешь. Он промолчал, принимаясь за работу. Его пальцы двигались с привычной, почти вызубренной методичностью: плотно, осторожно, слишком выверено, чтобы это можно было назвать нежностью. Но Сакура давно научилась читать между строк его жестов. Это не было отстраненностью, напротив – память. Попытка удержать что-то ценное, не сломав при этом. Бинт туго сдавил костяшки пальцев. — Мне все-таки больше нравится, когда это делаешь ты, — призналась она тихо, и в этот раз в её голосе не было и намека на иронию. Его взгляд метнулся к ней, лишь на мгновение, но он не остановился. Ветер изменил направление. Где-то за спиной глухо каркнула птица. Утро наступало неумолимо, независимо от их желания. Она смотрела, как он затягивает последний узел, подтыкает краешек и разглаживает его большим пальцем. На краткий миг её ладони оказались в его руках. И в этот самый миг они оба притворились, что на дворе все еще те годы, когда они были лишь детьми. До тренировок у Цунаде. До того, как Фугаку начал о чем-то подозревать. До того, как фамилия Учиха стала проклятием. До её ухода и его возвращения другим человеком. До всего этого. Но мгновение растаяло, как дым. Оно никогда не задерживалось надолго. Саске отпустил её первым, его пальцы соскользнули с её рук с той же невозмутимой точностью, с которой он делал все остальное. Он не смотрел в глаза. Затем, еле слышно: — Ты помнишь, о чем просила меня вчера ночью? Дыхание Сакуры дрогнуло, едва заметно, но она кивнула. Один раз. Он посмотрел на нее. Спокойно. Ищуще. — Ты все еще этого хочешь? В этот раз она не заколебалась. Не отвела взгляд. — Так будет лучше, — произнесла она. Её голос звучал твердо, и это почему-то причиняло боль. Она посмотрела на него по-настоящему, до самой глубины души, и в её голосе появилась мягкость. — Я хочу быть там, — добавила она. — Если ты не против. Саске не ответил сразу. Его взгляд опустился, затем снова поднялся – оценивающий, нечитаемый. Словно он взвешивал на весах, что окажется тяжелее: её присутствие рядом… или её отсутствие. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл. Но она продолжала смотреть на него, тихая и уверенная. Эти зеленые глаза, полные слишком глубокого знания и отчаянной храбрости. А Саске… что ж, он потерял способность говорить ей «нет» где-то между тем, как они стали генинами и этим самым моментом. А может, и раньше. Поэтому он едва заметно кивнул. — Хорошо, — сказал он. Только это. Но она услышала все, что стояло за этим словом. — Те же упражнения? — спросил он, стараясь сменить тему. Сакура размяла запястья, подвигала пальцами. — Если только ты не разучил новые трюки. Он вскинул бровь. — Ты не поспеешь за мной. — А ты попробуй. Воздух между ними преобразился. Наэлектризованный, знакомый. Словно старый ритм, с которого смахнули пыль. И когда они разошлись по кругу, ноги ощущали привычную почву, тела разворачивались с тихой точностью, это походило на мышечную память, облеченную во временный перерыв. Они знали этот ритм, знали друг друга, но под каждым шагом таился безмолвный груз неизбежности. Это просто не могло длиться вечно, зная, что их ждет впереди. И они двигались, не как на тренировке, а словно прописывали последние строки чего-то, что они еще не умели оплакивать. Оба понимали, что это начало конца. Никто не решался произнести это вслух, хотя Саске, в своем стиле, уже каталогизировал в уме способы борьбы с этим, словно подготовка могла хоть немного отсрочить неизбежное. И вот они сошлись. И боги, как же они двигались! Саске напал первым, быстро, резко, без предупреждения, но Сакура уже скользила влево, пятка взметнула пыль, когда она поднырнула под его руку и подсекла его лодыжку своей. Он едва удержался на ногах. — Неплохо, — пробормотал он. Она ухмыльнулась, дыхание было ровным. — Я практиковалась. Он пошел снова: два быстрых джеба и низкий подсекающий удар, который должен был зацепить её бедро, но она отпрыгнула назад легко и чисто. Саске замер, лишь на мгновение. Она это заметила. — О нет, – сказала она с притворной тревогой. – Это что, восхищение? — Это была жалость, – невозмутимо отрезал он. — Лжец. Она рванулась вперед, одна ладонь слабо светилась от контроля чакры, но он перехватил её запястье в замахе и развернул их обоих. Она оттолкнулась ногами от его груди, чисто перемахнула через его плечо и приземлилась позади него с бесшумным выдохом. Саске медленно повернулся и ухмыльнулся. Она подмигнула. И вот тогда все и началось по-настоящему. Они вошли в ритм, словно времени не существовало вовсе. Удар, блок, поворот. Она пригибалась, он уворачивался. Он провел финт, который обманул бы любого другого, но она поймала его, по-настоящему поймала, костяшки пальцев задели его ребра, заставив сбить дыхание. — О? — сладко протянула она. — Это было по-настоящему? Он ничего не ответил, а просто продолжил движение. Их тела притягивались друг к другу, как магниты с памятью: его плечо задевало её, её пятка ловила его икру, их дыхание переплеталось, когда они проходили вплотную друг к другу снова и снова. Каждый контакт становился разговором. Каждый уворот — вызовом. Она чувствовала, как его чакра пульсирует под кожей, словно предупреждение, но не угроза. Пульс Сакуры бешено колотился, но её лицо оставалось спокойным. Она отбила его запястье в сторону, нырнула под руку и коснулась двумя пальцами его затылка, прежде чем отскочить назад. — Очко в мою пользу, — пропела она. Он выдохнул носом. — Какая щедрость. Самодовольная улыбка расцвела на её губах – сияющая, невыносимая, дразнящая. И он любил её именно такой. Она вновь обрушилась на него – вихрь контролируемой ярости – и на этот раз он позволил ей приблизиться, позволил поверить в своё превосходство. Но резким, змеиным движением бёдер он перехватил её за талию, обратив её же инерцию против неё. Всхлип вырвался из её груди, когда ноги оторвались от земли, но в воздухе она извернулась, словно кошка, упёрлась ладонью в его грудь и, оттолкнувшись, перемахнула через плечо. Грациозное приземление. Он лишь моргнул. Их спарринг продолжался, минуты тянулись в мучительном танце, мышцы горели, дыхание рвалось из груди. Они не стремились победить. Суть была не в этом. Это было слияние. Воскрешение памяти. Два человека, слившихся в едином ритме, где удары пульса отдавались эхом друг в друге. Они знали изгибы и пределы тел друг друга, как никто другой: предел растяжки, неуловимый момент разворота, точка идеального равновесия. Саске предвидел её левый хук ещё до того, как её рука начала движение, а Сакура уклонилась от его локтя прежде, чем он успел его поднять. Это была хореография без намеченных шагов. Искусство, лишённое эгоизма. И всё же – она задела его. Чистый, жёсткий удар в рёбра. Он крякнул, воздух выбило из лёгких. – Этот не считается. – Хм-м, – мелодично протянула она. – Ты всегда так говоришь. Их взгляды встретились. На щеках играл румянец. Пряди волос упали ему на глаза. Она смотрела на него снизу вверх – он всё ещё нависал над ней, опираясь рукой о землю рядом с её плечом. И Боже, он был несправедливо прекрасен. Даже таким – запыхавшимся, растрёпанным, с лицом, наполовину скрытым тенями от солнца и непокорных прядей, – он казался высеченным из мрамора древним мастером. Прохладная кожа, острые грани челюсти, тёмные глаза, посаженные слишком близко друг к другу. Ей следовало бы восстанавливать дыхание. Вместо этого она просто смотрела. Затем она склонила голову набок – и пришла в движение. В одно смазанное мгновение она вывернулась под ним, опрокидывая их – быстро, чисто и плавно. Её ноги обхватили его бёдра в отточенном перекате, и прежде чем он успел сообразить, она прижала оба его запястья к земле над головой, и чакра мощным, плотным потоком вспыхнула в её ладонях. Земля под ними загудела в унисон с её силой. Он ударился спиной о землю. Больно. Он моргнул, глядя на неё снизу вверх, ошеломлённый, но не удивлённый; его дыхание сбилось, пока давление удерживало его там, где она и хотела – поверженным, прижатым и неподвижным. Каменные пальцы оплетали его спину, не давая пошевелиться. Сакура вскинула бровь. – Попался. Саске не ответил сразу. Его взгляд скользил между её лицом и губами. Он попытался вырваться, но безуспешно. Наконец он выдохнул: – Сильно. Её ухмылка стала шире. – В этом и смысл. Его взгляд снова впился в её глаза – холодный, пронзительный. – Это техника Цунаде? Укоренение через чакру? Она коротко кивнула. – Модифицированная. Она начала её разработку. Я закончила. Саске замер под ней. Он не отводил взгляда. И тут она это увидела – проблеск. Едва заметное движение брови, мимолётное сужение зрачков. Его дыхание стало чуть глубже. Сакура моргнула. А затем, негромко и с любопытством, она пробормотала: – А тебя это заводит. В её голосе не было насмешки. Только удивление. Даже изумление. Выражение его лица почти не изменилось. Лишь медленное, незаметное моргание. Тот самый невыносимый, нечитаемый взгляд Саске. Но его молчание говорило громче слов. Она рассмеялась – мягко, звонко и немного сбивчиво. Наклонилась и коснулась губами уголка его рта. Лёгкое касание, достаточное, чтобы почувствовать вкус победы. – Я выиграла, – сказала она прежде, чем… – Вы двое закончили осквернять тренировочную площадку, или мне зайти попозже? Голова Сакуры дернулась на звук как раз вовремя, чтобы увидеть проблеск зелёного и золотого – из-за деревьев к ним приближалась фигура. Цунаде. Она спускалась по склону, словно древняя стихийная сила, со свитком в одной руке и жаждой крови в глазах. А сразу за ней – скрестив руки на груди и ухмыляясь так, словно наблюдал за этим представлением с самого начала, – шёл Обито Учиха. Сакуру пронзила острая боль. Потому что это было не по-настоящему. Ещё нет. Это не настоящее время. Это было воспоминание. Флешбэк. То, что было до. До того, как она осталась позади. До того, как она была так уверена, что сможет построить что-то своё. Цунаде добралась до них в считанные секунды, уже раздавая приказы. – Живо. На ноги. Вы двое быстрее прыгаете в объятия друг друга, чем строитесь в строй. – Её голос прозвучал резко, словно щелчок кнута. Сакура мгновенно соскочила с Саске, вытянувшись по струнке. – Простите, шишоу. Глаза Цунаде сузились – не злобно, лишь оценивающе. Словно точильный камень, проверяющий остроту лезвия. Затем она повернулась к Обито, который только что спустился со склона. – Твоя очередь. Обито вскинул бровь. – Что, прямо сейчас? Она указала на Саске – тот всё ещё лежал на спине в траве, лениво прикрыв ладонью глаза от солнца. – Сделай что-нибудь полезное. Обито закатил глаза, но всё же занёс руку за спину. Выхватил один из своих клинков – изящный меч из матовой стали с длинной чёрной рукоятью – и без предупреждения метнул его. Клинок рассек воздух по идеальной дуге. Саске сел без спешки, опираясь одной рукой о землю позади себя. Другой он перехватил меч в полёте – лезвие замерло так, словно всегда принадлежало его руке. Он нахмурился. – На ноги, – рявкнула Цунаде. – Оба. Сакура выпрямилась. Саске поднялся на одном дыхании, уже проворачивая клинок, чтобы проверить баланс. Голос Цунаде зазвучал прежде, чем кто-либо из них успел занять боевую стойку. – Чакру в ладони, Сакура. Как я тебя учила. Сакура не колебалась. Её руки опустились вдоль тела на мгновение, а затем снова поднялись, окутанные слабым сиянием чакры. Не просто контроль, но филигранная точность. Жар чакры играл на краях её бинтов, подсвечивая руки, словно два миниатюрных шторма. Саске взглянул на неё, затем на Цунаде. — Ты хочешь, чтобы я ударил её, — констатировал он ровным голосом, — когда она безоружна. Цунаде фыркнула: — Как будто она безоружна! Обито лениво усмехнулся: — У неё десять невидимых клинков и два вполне осязаемых. Давай проверим, чьи из них острее. Саске замер в нерешительности. Меч, словно потерявший вес, покорно ждал в его руке, тускло поблескивая острием, опущенным к земле. Он сомневался не в ней – в собственной правоте. Или, возможно, в последствиях того, что перестанет сомневаться вовсе. Сакура едва заметно повернула голову, её взгляд встретился с его. Затем кивнула. Один раз. Уверенно. Этот жест был посланием, выгравированным в тишине. «Всё в порядке». «Я смогу противостоять тебе». «Я жду этого». И именно это – именно это пронзительное заявление – заставило его поднять клинок. Не из-за мнимой необходимости проверить её, а потому что он нутром чувствовал – она жаждет этой проверки. Они сорвались с места без предупреждения, словно замедленная съемка внезапно набрала ход. Меч Саске описал чистую дугу, взмывая в воздух, когда он шагнул вперед – раз, два, три смертоносных шага – и обрушил удар. Молниеносно. Хлёсткий, подсекающий выпад. Сакура, словно танцовщица, ушла от удара, развернувшись на пятке; её ладонь рассекла воздух в дюймах от жалящего лезвия. Она не спешила атаковать – она изучала его, вчитываясь в дыхание, распределение веса, едва заметное опускание левого плеча, когда он восстанавливал равновесие. — Недурная стойка, — пробормотал Обито. — Слишком милосердно! — отрезала Цунаде. — Она должна была сломать ему локоть в тот же миг. Саске кружил, словно хищник, высматривая брешь. Меч мерцал в лучах солнца, угрожая. Сакура хранила терпеливое молчание. И вот – выпад. Взрыв стали. Яркий, как молния, и столь же внезапный. Она рванулась навстречу атаке, сокращая дистанцию, будто сама напрашивалась на смертельный удар. Её левая рука молниеносно перехватила его запястье, пальцы впились в сухожилия. Правая, окутанная изумрудным сиянием чакры, опасно приблизилась к его ребрам. Удар, способный раздробить кости любого другого, замер в миллиметрах. Саске моргнул. На губах Сакуры играла дерзкая ухмылка. Следующие мгновения слились в калейдоскоп движений. Сталь против обнаженной плоти, меч, свистящий в воздухе, ноги, выбивающие искры из земли. Техника Саске была безупречной, отточенной до совершенства под безжалостным контролем Обито. Ни единого лишнего движения. Ни тени сомнения. И каждый удар он наносил с холодным пониманием её невероятной выносливости. Сакура же, казалось, преобразилась во что-то иное. Двигалась с грацией провидицы, словно на секунду опережая ход событий. Воздух податливо обтекал её тело, позволяя скользить сквозь пространство. Искры, словно маленькие солнца, вспыхивали на её суставах – ладони, наэлектризованные чакрой, каждое движение выверено до микроскопических долей секунды, до долей вздоха. — Она подстраивается под него, — констатировал Обито. — Она заманивает его в ловушку, — поправила Цунаде, не отрывая от них пристального взгляда. — Он еще не осознал этого. Саске осознал. В этом и заключалась суть проблемы. С каждым его наступлением она отступала ровно настолько, чтобы выманить его вперед. С каждым полнокровным ударом она касалась его – мягко, мимолетно, но в этом касании чувствовался огромный, невысказанный потенциал. Намек на ее истинную силу. Это все меньше походило на тренировочный спарринг и все больше – на многообещающее предзнаменование. — Ты больше не сомневаешься, — негромко произнес Саске, нарушая ритм. — У меня больше нет на это времени, — ровно ответила она. Он ударил вновь. Быстрее, яростнее – резкий поворот кисти, опущенное плечо, клинок, рассекающий воздух вихрем стали и ветра. Но Сакура не уклонилась. Она перехватила его – голыми руками. Её ладони сомкнулись на клинке в самом разгаре удара, и чакра взорвалась ослепительной бело-зеленой вспышкой. Звук, сопровождавший это, не был лязгом металла – это был звук невообразимого, запредельного давления. Энергия сжималась до тех пор, пока сам воздух не затрепетал в предсмертной агонии. На долю секунды мир застыл. А затем меч не выдержал и разлетелся на куски, выбросив снопы искр и дыма. Осколки посыпались на землю, словно битое стекло, расчерчивая пространство между ними смертоносным танцем. Саске ошеломленно уставился на зазубренную рукоять, оставшуюся в его руке. Трава у ног Сакуры пожухла и дымилась. Бинты на её руках источали тонкий дымок, почернев от жара чакры. Сакура же стояла неподвижно – дыхание ровное, глаза сияют неземным светом, пальцы все еще согнуты в призрачной хватке, сокрушившей его оружие. Тишину разорвал голос Обито: — …Это был один из моих лучших мечей. Обито шагнул вперед, отпихнул дымящийся осколок стали краем сандалии и рявкнул – на этот раз громче, не оставляя места для жалости: — Прекратите валять дурака. Вы собираетесь драться в полную силу или нет? Его взгляд впился в Саске – острый, выжидающий. — Думаешь, она не готова? Или, быть может, боишься причинить ей боль? Челюсть Саске напряглась. Он промолчал. Его взгляд был прикован к Сакуре. Её дыхание оставалось спокойным, плечи расправлены, лишь кончики пальцев слегка дрожали, выдавая бушующую под кожей стихию чакры. — Попробуй гендзюцу… — начал Обито. — У нее теперь иммунитет, — перебила Цунаде, скрестив руки на груди. — Ее ментальные барьеры неприступны. Это не сработает. На губах Обито заиграла хищная ухмылка. — Это тебе не академическое гендзюцу. После этих слов в воздухе словно что-то изменилось. Прищурившись, Саске вгляделся в лицо Сакуры. За его ресницами медленно расцветал багрянец. Мгновение – и в глубине его глаз вспыхнули черно-красные огни; вращающиеся, заостряющиеся, всевидящие. Шаринган. Сакура не вздрогнула. Она смотрела ему прямо в душу. Он изучал её – по-настоящему, проникая в самые глубины, – словно взвешивал, что опаснее: зайти слишком далеко или не зайти достаточно далеко. Сакура слегка наклонила голову, уголки её рта дрогнули – не совсем в улыбке. В чем-то более твердом. Более отважном. — Тебе меня не сломить, — прошептала она. — Так давай же, попробуй. Не вызов. Приглашение. Саске стиснул зубы. И все же… колебался. Потому что он сомневался не в её силе, а в том, готов ли он увидеть, что скрывается в глубинах её души. Но Шаринган уже вращался, неумолимо затягивая в водоворот иллюзий. А Сакура? Она стояла босиком на траве, руки расслаблены, забинтованные пальцы трепетали от остаточной чакры, и смотрела на него так, будто это было проще простого. А затем… Неожиданно приятное тепло разлилось по телу. Словно нежишься на нагретом солнцем камне, блаженно сомкнув веки. Золотистый свет играл в воздухе, наполненном мельчайшими пылинками. Она не чувствовала своих ног, но это казалось неважным. Все было правильно. Затем краски поплыли. Небо начало прогибаться, выворачиваясь наизнанку. Она повернула голову – или ей только показалось, что повернула, – и увидела, что снова стоит посреди тренировочного поля. Но деревья казались неестественно зелеными. Тени – слишком медлительными. Время тянулось, как густой сироп. Вдалеке шептались знакомые голоса, но у говорящих не было ртов. Что-то нежное коснулось её сознания изнутри, интимно прижавшись к затылку, словно ладонь. Но это было неправильно. Она знала, что это неправильно. Трава под ней пришла в движение. Облака поплыли вспять. Ветер поднялся и стих в один и тот же миг. А потом… Взрыв красного. И звук, похожий на треск лопающегося стекла где-то внутри головы. Реальность вернулась, словно удар хлыста. Колени Сакуры с силой врезались в землю. Боль пронзила тело. Она судорожно вдохнула. Из носа хлынула кровь. Она не понимала, почему. Зрение затуманилось. Звуки возвращались эхом: Цунаде выкрикивала её имя, Обито чертыхался, и голос Саске – такой близкий, резкий, панический: — Сакура… черт возьми!.. Посмотри на меня! Посмотри на меня! Он уже был рядом, припал к земле, словно тень у её ног; одна рука бережно поддерживала её за спину, другая впилась в запястье, будто он боялся, что она рассыплется в пыль, стоит ему ослабить хватку. Она моргнула, словно очнувшись от долгого сна, взгляд затуманен. Прикоснулась к носу – пальцы расцвели алым. Она смотрела на кровь с недоумением, словно это был древний язык, которого она никогда не изучала. — Я… что… — прошептала она, и голос дрогнул, как натянутая струна. Цунаде возникла рядом, словно соткавшись из воздуха. Её ладонь накрыла грудь Сакуры – чакра потекла внутрь, обжигающе-теплая, властная. Кровотечение схлынуло за секунды. Жгучая боль в глазах отступила, оставив лишь еле слышный гул. — Тише, — пробормотала Цунаде, голос – шелест листьев. — Не сопротивляйся исцелению. Саске не шевелился. Его глаза метались, словно загнанные звери. Он казался яростным… и до смерти перепуганным. — Что я наделал? — спросил он теперь почти беззвучно, словно боялся потревожить тишину своим вопросом. Цунаде не ответила сразу. Она была сосредоточена: одна рука – на груди Сакуры, другая, нежно приподнимая её подбородок, изучала расширяющиеся зрачки, пульс, дыхание. Обито же следил за Цунаде. И она, едва заметно прищурившись, бросила на него один-единственный взгляд. Между ними пронеслась искра. Краткий. Острый. Безмолвный. Древний. Сакура, всё еще оглушенная, но возвращающаяся в сознание, наконец выдохнула. — Я… отключалась? — спросила она тихо, с растерянностью ребенка. Саске покачал головой: — Ты рухнула. Обито хмыкнул, и в этом звуке сквозило неверие: — Это не «рухнула». Это был полноценный коллапс. Голос Цунаде звучал ровно, отстранённо: — С ней всё будет в порядке. Сакура медленно моргала, земля под ребрами всё еще покачивалась, но взгляд её был прикован к нему – к тому, как он стоял перед ней на коленях, будто совершил нечто непростительное. Будто это он был виноват. Она видела это по застывшей неестественной неподвижности его плеч. По беззвучному движению челюсти, словно он не мог заставить себя произнести ни слова. И по глазам – всё еще красным, всё еще мечущимся, сияющим так, будто он ни разу не моргнул с того момента, как она упала. Она любила этот взгляд. Даже когда было больно. Особенно когда было больно. Она любила его всю свою жизнь – то, как он по-настоящему открывался только тогда, когда думал, что она не видит. — Я в порядке, — сказала она чуть хриплым голосом. — Правда. Он не ответил. Не сразу. Затем его рука медленно потянулась к ней – осторожно, словно прикосновение могло разрушить хрупкий мир. Он убрал прядь волос с её лица, кончики пальцев нежно скользнули по виску и замерли у челюсти. — Я сделал тебе больно? — спросил он так тихо, что звук с трудом вырвался из горла. Она покачала головой. Цунаде рядом закатила глаза так сильно, что, казалось, зашумели кроны деревьев. — Ладно, на сегодня этой мелодрамы достаточно, — проворчала она, выпрямляясь. — Идем есть что-нибудь белковое. Возражения не принимаются. Сакура моргнула, глядя на неё: — Я и не собиралась… — Вот и славно, — отрезала Цунаде, уже отворачиваясь. — Продолжай в том же духе. Сакура издала тихий смешок: — Да, шишоу. Она поднялась медленно. Саске уже был рядом, держал её за руку, словно боялся, что она вновь ускользнет в темноту. — Ты уверена? — спросил он снова, и взгляд его был непроницаем, как зеркальное стекло. — Уверена. И в кои-то веки это не звучало как ложь. Сначала они шли в тишине по протоптанной тропинке к опушке леса, где солнечный свет просачивался сквозь листву, словно пар через стекло. Цунаде шла впереди, ворча что-то о графике пайков и протеиновых батончиках. Сакура следовала за ней вплотную. Саске немного отстал, и Обито поравнялся с ним. Несколько мгновений они шли бок о бок в тишине. Затем Обито произнес сухо, как пепел: — Значит, вот на что ты променял свою миссию. Саске не ответил. По крайней мере, вслух. Но на его лице дрогнул мускул. Обито хмыкнул: — Ну что ж. Когда твой отец вернется и всё узнает… надеюсь, она стоит последствий. Он обогнал его. Саске замер на секунду, глядя, как солнечный свет играет в розовых прядях волос впереди. Глядя на то, как она тихо смеется над чем-то, что сказала Цунаде, спрятав руку за спину, словно стараясь казаться меньше, чем она есть. Сакура всегда будет того стоить. Учихи не то чтобы славились привычкой есть на людях. Тем более в компании. В самой этой идее был какой-то вес – неписаные правила, клановые приличия, политические последствия, на которые Цунаде когда-то отмахнулась фразой: «Не дай бог, кто-нибудь подавится собственной гордостью». Ей и Обито было уже слишком много лет, чтобы об этом беспокоиться. А Сакуре и Саске? Слишком молоды и слишком долго были порознь, чтобы у кого-то из них хватило терпения притворяться, будто это больше не имеет значения. И вот они здесь: четверо шиноби и два бенто на всех, сидят, скрестив ноги, на солнце у края рыночной площади. Еда была так себе. Скамья – в занозах. Погода – отличная. И Саске ни на йоту не пытался сделать вид, что они с Сакурой не вместе. Она ела из его подноса. Его палочками. И он ни разу даже глазом не повел. Обито поначалу молчал. Просто наблюдал за ними поверх края своей чашки, медленно жуя, с непроницаемым, но явно заинтригованным выражением лица. Саске передал Сакуре кусочек омлета. Она взяла его, не глядя. Он подвинул ногу так, чтобы её ступня могла удобно упереться в его лодыжку. Она немного привалилась к его плечу – просто… потому что. Обито не произнес ни слова, но явно вел счет. А затем – движение. Мимо прошла троица генинов с руками, полными бланков и подносов с едой. Форма на них была накрахмалена, волосы аккуратно забраны. Самая старшая первой заметила Саске и чуть не споткнулась, налетев на девушку рядом. Вторая подняла глаза, увидела его и издала звук, похожий на икоту и молитву одновременно. Третья просто уставилась. Замерла. Покраснела до корней волос. Они поспешили прочь, будто стали свидетелями запретного ритуала и теперь связаны клятвой молчания. Но эта четверка продолжала есть. И какое-то время – может, минут десять – ничто другое не имело значения. Ни бумажная волокита, ни эхо родословных, проваленных миссий и тяжелых имен, готовых обрушиться на них, как небо. Еда стала чуть теплой и странно сладкой. Солнце светило слишком ярко. Обито продолжал строить рожи белке, пытавшейся украсть его маринованную сливу. Но это было хорошо. Достаточно хорошо. Любая грядущая буря могла подождать. А потом… — Ну конечно, — раздался голос с тропинки. — Стоит мне исчезнуть на пару месяцев, как вы тут же превращаетесь в клуб любителей обедов. Все обернулись. Там – покрытый пылью, обгоревший на солнце и ухмыляющийся так, будто он не умирал раз пять в глуши, – стоял Наруто Узумаки. Он прислонился к дереву, скрестив руки на груди. Возмужал. Волосы отросли. Загар на носу был резким, будто он тренировался где-то в жарких и далеких краях. А позади него, вздыхая, как человек на грани всех возможных сожалений, стоял Джирайя – он держал две сумки и похрустывал спиной, словно древняя реликвия. Сакура моргнула. Саске поднял бровь. Цунаде медленно поднялась, щурясь, словно пыталась убедиться, что перед ней не призрак. — О нет, — пробормотал Обито, отодвигая свое бенто подальше. Наруто оттолкнулся от дерева и непринужденно зашагал к ним. — Могли бы оставить мне хоть один пельмень. Ну, или хотя бы поздороваться. — Тебя не было, — ошеломленно произнесла Сакура. — Ты… когда ты вернулся? — Только что, — ответил он, подталкивая кроссовкой Саске. — Но я вижу, вы тут заняты окультуриванием. Саске одарил его невозмутимым взглядом. Наруто ухмыльнулся: — Целая трапеза, гляжу. Даже палочки одни на двоих? Может, мне стоит оставить вас наедине? Саске промолчал. Сакура лишь одарила его тихой улыбкой, протягивая последний комочек риса. Позади них Джирайя, с надсадным кряхтением загнанной лошади, обрушил сумки на землю. — Мне нужно выпить. Или шесть. Сразу. — Я уж думала, ты кони двинул, — процедила Цунаде голосом сухим, как древняя кость. В ответ он ощерился волчьей ухмылкой: — Соскучилась? — Как бы не так, — отрезала она, подцепляя шпажкой еду с подноса. — Просто бесит твою физиономию видеть. Обито хмыкнул, в его голосе прозвучало подобие старой бравады: — Всё еще в форме, старина? — Всё такой же неубиваемый, как таракан, в отличие от твоих плоских шуточек. — Джирайя расправил плечи, словно только что выбрался из пропотевшего окопа. — Итак, что я пропустил? Гражданские войны? Свадьбы? Драматические любовные треугольники, достойные пера настоящего писателя? Голос Джирайи готов был разливаться и дальше, на языке уже вертелся едкий комплимент, саркастическая концовка созрела наполовину, но воздух вокруг них вмиг сгустился, когда его взгляд наткнулся на Цунаде. Она не вздрогнула. Не пошевелилась. Но свет в её лице словно померк, тень скользнула по краям, будто сквозь неё пронеслось нечто слишком быстрое, чтобы успеть удержать. Обито тоже это заметил. Не раздумывая, его рука скользнула к ней, сначала осторожно, как к хрупкой вазе, затем уверенно легла ей на талию с той изумительной естественностью, которая говорила о многом. О ночах, проведенных за закрытыми дверями. О моментах, когда ей нужна была тихая опора, но гордость не позволяла просить. У Джирайи лишь раз едва заметно дернулась челюсть. Он промолчал. Цунаде не удостоила никого из них взглядом. Она просто потянулась вперед, взяла с подноса вторую шпажку, словно ничего не произошло, и повернулась к Сакуре. — Зайди ко мне сегодня вечером, — тихо сказала она. Сакура выпрямилась, уже предчувствуя смысл этой просьбы и ее возможные последствия. — Хорошо. Воздух вокруг стал ощутимо тяжелее, словно его пропитали невысказанные слова и старые обиды. Цунаде глубоко вздохнула. А затем обратилась к Джирайе, тихо и безапелляционно: — Нам нужно поговорить. Он кивнул слишком тихо для такого громогласного человека, как он. Они ушли вместе, не касаясь друг друга, не обмениваясь ни единым словом, двигаясь как люди, которые слишком долго танцевали вокруг одного и того же молчания. Обито не последовал за ними. Он остался, провожая их взглядом на секунду дольше, чем следовало приличиям, потом поднялся со стоном, в котором слышался хруст старых костей и еще более старых сожалений. Он повернулся к троим оставшимся — Саске, Сакуре и Наруто. — Не натворите глупостей, — бросил он устало. Затем ушел и он — руки в карманах, голова чуть опущена. На выходе, не глядя, зашвырнул остатки еды в ближайшую мусорку. Всё такой же крутой. И бесконечно печальный. Какое-то мгновение все трое просто сидели неподвижно, погруженные в безмолвие. Старые призраки вновь вплелись в лучи клонящегося к закату солнца. И медленно, без лишнего пафоса, Наруто откинулся назад, опираясь на ладони, и взглянул на двоих рядом с собой. — Ну что ж, — произнес он, — похоже, мы вернулись.