Глава 14

Из кухни доносился перезвон посуды — ритмичный, как сердцебиение дома, заглушаемый негромким журчанием воды. Кушина, засучив рукава, стояла у раковины, с чуть вздернутым подбородком протягивая тарелку Минато. Он вытирал ее с той же мягкой, выверенной точностью, с какой ставил печати или лишал жизни врагов, напевая что-то себе под нос. Фальшиво. Радостно. И с оттенком дразнящей самодовольности. — Прекрати это, — бросила Кушина, не оборачиваясь. Голос ее звучал тепло, но в нем чувствовалась легкая колкость. — Что именно? — Минато притворился непонимающим, хотя лучи радости играли в его глазах. — Вот это, что ты всегда делаешь, когда оказываешься прав. Словно тебе вручили трофей за самое мудрое решение. — Я ничего не делаю, — возразил Минато, но улыбка не сходила с его лица. — Ты напеваешь как человек, который сначала изрек: «Пусть учится на собственных ошибках», а потом молча наблюдал, как этот урок преподносит сама жизнь. — Я действительно так сказал, — заметил Минато, с невинным видом отставляя в сторону вытертую тарелку. — И, как видишь, оказался прав. Снова. В соседней комнате Наруто, растянувшийся на татами, застонал, словно от зубной боли. — Вообще-то я все прекрасно слышу. И ваши подколки, между прочим, тоже. Кушина усмехнулась, ее глаза потеплели. — Вот и прекрасно. Может, тогда услышишь и ту часть, где я с материнской заботой напоминаю, что это была твоя гениальная идея — позволить Джирайе затащить тебя на гору, кишащую амфибиями, которые дерутся по своим, жабьим правилам. Наруто перевернулся на спину, закинув руки за голову. — Справедливости ради, — запротестовал он, — я не знал, что они заставят меня спарринговать с завязанными глазами над бурлящим источником. С утяжелителями. И при этом декламировать стихи, чтобы не упасть в кипяток. Саске, сидевший у дальней стены, — Сакура уютно прильнула к его боку, словно искала защиты от недавней бури, — взглянул на него со скептическим прищуром. — Ты не знаешь никаких стихов. Твой словарный запас обычно ограничивается криками «Рамен!» и «Я стану Хокаге!». — Теперь знаю, — проворчал Наруто. — Вбили против моей воли. Теперь могу цитировать хокку даже во сне. Голос Минато донесся из кухни, мелодично вторя перезвону посуды: — В этом виноват Гамакити. Он у нас большой ценитель прекрасного в малых формах. — Он мазохист, — отрезал Наруто. — Я один раз невовремя чихнул, и он заставил меня два часа балансировать на скользком камне, перечисляя благородные родословные клана жаб. Чуть не свалился! Сакура моргнула, будто просыпаясь от грез. — У них что, и правда несколько кланов? Я думала, они все одна большая… квакающая семья. — О да, — подтвердил Наруто с видом знатока. — Оказывается, Гамабунта технически больше не глава клана. Там произошел переворот. Смена власти. Интриги. Все как у людей, только с поправкой на слизь и кваканье. — Жабий переворот? — недоверчиво переспросил Саске, приподняв бровь. Наруто торжественно поднял руку, как будто давал клятву на священном свитке. — Клянусь всем рисом на свете. Они свергли старейшину в матче по «пузырьковому рестлингу». Джирайя, разумеется, забыл упомянуть об этом, пока я чуть не отравился забродившими листьями кувшинки. Это было ужасно! Кушина издала сдавленный смешок и со звоном опустила тарелку обратно в раковину. — Дорогой, — позвала она, ласково, но с предостережением в голосе, — в следующий раз, когда пойдешь тренироваться с Джирайей, возьми с собой кого-нибудь с мозгами. Например, Шикамару. — Он предлагал взять Какаши, — невинно заметил Наруто. — Я отказался. Не хотелось к общему букету травм получить еще и эмоциональную трепанацию. Он бы меня своими книжками до смерти зачитал. Минато усмехнулся и передал Кушине следующую тарелку, продолжая их тихий домашний ритуал. Сакура тем временем почти не двигалась. Она свернулась калачиком рядом с Саске, подтянув колени к груди; её плечо плотно прижималось к его плечу, словно искало опору. Его рука лежала позади неё на полу — он старался не касаться её, давая ей пространство. Время от времени она украдкой поглядывала на часы, словно отсчитывала последние мгновения свободы. Между ними висела та самая тишина, которая рождается только после крови, расстояний и долгих лет притворства, будто они не тосковали друг по другу. Тишина, выстроенная за два дня узнавания друг друга заново — словно они пытались впитать каждую деталь, каждый штрих, боясь что-то упустить. Тишина, не нуждающаяся в словах, потому что их тела уже всё сказали, снова и снова, в каждом прикосновении, в каждом взгляде. И всё же они старались быть осторожными. В каком-то смысле. Рядом с Кушиной, теплой, но проницательной, как рентген. Рядом с Минато, который говорил мало, но видел больше остальных, словно обладал даром предвидения. Рядом с Наруто — потому что тому не нужен был повод, чтобы поджечь фитиль, а они отчаянно не хотели преподносить ему этот повод в подарочной упаковке, перевязанной ленточкой. Но его бедро касалось её бедра, и между ними пробегал еле ощутимый, но от этого еще более обжигающий электрический ток. Её голова была едва заметно наклонена к нему. Её волосы пахли имбирем с кухни Кушины, уютом и домом. А часы тикали, громко отбиваясь в глубине её сознания, подталкивая её к неминуемому разговору с Цунаде, которого она больше всего боялась. Еще не сейчас. Только не сейчас. Саске едва заметно шевельнулся. Совсем чуть-чуть — почти неощутимо — но достаточно, чтобы их колени соприкоснулись и остались так, связанные невидимой нитью. Сакура выдохнула, словно выпустила на волю пойманную бабочку. Её глаза закрылись на мгновение, и в этот краткий миг она казалась хрупкой и беззащитной. Им нужно было уйти. Или хотя бы переместиться. Куда-нибудь, где тише. Где меньше… истории и родителей, моющих посуду в трех шагах от них, своим присутствием напоминая о невысказанном. Голос Минато снова донесся из кухни — он больше не напевал, теперь он говорил тихо и задумчиво, словно размышлял вслух. — Знаешь, — сказал он, скрупулезно вытирая чашку, — у жаб очень долгая память. Вот почему их политика такая запутанная и не поддается логике. Кушина вскинула бровь, игриво сверкнув глазами. — Ты хочешь сказать, что вся эта история про пузырьковый переворот может быть правдой? Что они на самом деле свергли своего лидера в бассейне с мыльной пеной? Минато слабо улыбнулся, словно хранил в памяти множество подобных, ничем не объяснимых историй. — Это был бы не первый раз, когда амфибии решают спор о власти с помощью импровизационного боя. В мире шиноби чего только не бывает. На полу снова застонал Наруто, чувствуя себя непонятым и брошенным. — Почему вы все ведете себя так, будто это совершенно нормально? Меня держали в заложниках говорящие лягушки! Там были правила. Ритуалы. Странные игры. Заставили кланяться головастику! Он был такой скользкий! Сакура не шелохнулась, боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Но теперь её рука, словно ведомая невидимой силой, нашла руку Саске — тихо, незаметно, под столом, — и он переплел свои пальцы с её пальцами, словно только этого и ждал, словно это была его единственная связь с реальностью. Взгляд Минато скользнул в их сторону. Он ничего не сказал, ничем не выдал своего знания, но задержал взгляд — на мгновение дольше, чем следовало, ровно настолько, чтобы зафиксировать этот момент, словно делал пометку в своем ментальном блокноте. Чтобы подшить его к остальному, о чем он предпочитал не говорить вслух, позволяя событиям идти своим чередом. Затем он отвернулся обратно к раковине, передавая Кушине последнюю тарелку, завершая их тихую, привычную рутину. В комнате Наруто приподнялся на локте и, наконец, по-настоящему посмотрел на них. На чуть нахмуренный лоб Сакуры, из-за которого она выглядела растерянной и юной. На то, как тело Саске замерло, словно его натянули, как тетиву лука, но не напряглось, готовое в любой момент прийти на помощь. Наруто моргнул, отгоняя наваждение. А затем, с обезоруживающей искренностью и мягкостью, спросил: — У вас двоих всё в порядке? Что-то случилось? Сакура ответила не сразу, собираясь с мыслями. Вопрос Наруто повис в воздухе, легкий и добрый, но слишком близкий к чему-то, чего она не была готова касаться, словно это был хрупкий лед, под которым таилась бездна. Она выдавила слабую, ничего не значащую улыбку, рассеянно кивнула и посмотрела на свои колени, словно линии на её ладонях вдруг стали достойны самого пристального изучения. Она любила их. Семью Наруто, этот дом — его уютный хаос, подгоревшие края риса, старые подушки, пахнущие солнцем и сталью, — всё это было для нее якорем, напоминанием о доме, которого у нее никогда не было. Она любила то, как Кушина поддразнивала и отчитывала на одном дыхании, как настоящая мать. То, как молчание Минато никогда не давило, а наоборот, успокаивало. То, как Наруто, при всем его шуме и неуемной энергии, был самым надежным и верным другом из всего, что она знала. Она любила его. Всегда любила. Как брата. Как константу. Как первого человека, который всегда говорил: «Мы всё исправим. Мы справимся с этим вместе». И она верила ему. И они приняли её — всегда принимали. Без вопросов. Без условий. Просто открытые объятия, вторая пара палочек для еды на столе, уже заваренная чашка чая — просто потому, что она была рядом. Она была благодарна. До глубины души. Но сейчас? Сейчас она отчаянно не хотела быть здесь. Не хотела теплой посуды, ностальгической болтовни и той знакомой, щемящей боли, которая всегда приходит, когда находишься в центре чего-то прекрасного и понимаешь, что тебе не дано это сохранить. Она просто хотела остаться наедине с Саске. Где-нибудь в маленьком, укромном месте. Где-нибудь, где тихо. Где она могла бы слушать его дыхание, чувствовать тепло его тела и считать секунды между «сейчас» и тем, что будет дальше. Потому что что-то приближалось. Она уже чувствовала, как это неумолимо сдавливает ей ребра, лишает воздуха. Цунаде еще ничего не сказала. Не напрямую. Но Сакура знала этот взгляд. То, как она долго и внимательно изучала небо этим утром, словно искала там ответ. То, с какой окончательностью произнесла: «Встретимся вечером» — тоном, не оставляющим места для интерпретаций или возражений. Сакура взвешивала варианты уже несколько дней — ходила кругами в собственной голове, как загнанный зверь в клетке, пытаясь угадать очертания грядущих событий до того, как они обрушатся на неё всей своей тяжестью. Она не хотела снова покидать Коноху. Не по-настоящему. Не после всего, что они пережили. Но что, если Цунаде намерена уйти? Если она устала от всего этого и решила начать новую жизнь? Что, если их время в Конохе истекло, её учительница закончила со всем этим и просто ждет, что Сакура соберет свой рюкзак и последует за ней, куда бы та ни отправилась? При этом Саске, казалось, ни о чем таком не думал. По крайней мере, не подавал виду, оставаясь невозмутимым, как скала. Когда той ночью он разбил её ожерелье — раздавил его пальцами с тихой, почти сокрушительной решительностью, — он не сказал «не уходи». Он сказал: «Оно тебе больше не понадобится». Словно знал что-то, чего не знала она. Будто всё было так просто. Будто решение уже принято. Будто мир наконец-то даст им долгожданную передышку. Но мир этого не сделал. Потому что мир никогда не делает этого. И никогда не сделает. Она знала это. Всегда знала. И Саске тоже. И Саске… Боже, она просто не знала, что он сделает, если она снова уйдет. Будет ли он ждать её? Сможет ли простить? Может, ничего. Может, просто прождет еще несколько мучительных лет, погрузившись в свою привычную меланхолию. Может, на этот раз просто забудет её, вычеркнет из своей жизни, как будто её никогда и не было. Может, на этот раз ей придется принимать решение самой. Она не была уверена, что пугало её больше: его равнодушие или необходимость делать выбор. А может, Цунаде даже не попросит её уйти. Может, всё это лишь её собственные тревожные предчувствия. Буря, которая так и не разразится. Но она уже слишком хорошо знала Цунаде, чтобы верить в это: безопасного и легкого выбора не будет. Сакура с силой прижала большой палец к внутренней стороне запястья, пытаясь заземлиться, найти опору в настоящем моменте. Пытаясь продышать давящую тревогу, копившуюся в груди, словно готовая взорваться бомба. Саске едва заметно шевельнулся рядом — почти неощутимо, но близко. Она рассыпалась на части, и он это чувствовал. Сакура наконец подняла взгляд. Её палец застыл, вдавливаясь в податливую кожу запястья, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Она с усилием отогнала навязчивые мысли, затолкнув их в самые дальние закоулки сознания, словно окровавленные бинты, ожидающие своей очереди быть разобранными. Голос, сорвавшийся с губ, прозвучал тише, чем она рассчитывала, но в нём чувствовалась стальная решимость. — Да, — выдохнула она. — Я в порядке. Просто… мне нужно сегодня вечером быть в одном месте. Наруто, словно любопытный щенок, наклонил голову. — В смысле, с ним? — небрежно бросил он, ткнув большим пальцем в сторону Саске, даже не удостоив его взглядом. — Вы двое, наконец, сбегаете, чтобы тайно обвенчаться, или как? Мне доложить совету деревни или сразу, во всеуслышание, объявить об этом с верхушки монумента Хокаге? Саске издал короткий, раздражённый вздох. Сакура беспомощно моргнула. Наруто расплылся в широкой, довольной ухмылке. Но Минато не рассмеялся. И Кушина тоже. В комнате повисла звенящая тишина. Воздух, казалось, едва ощутимо вздрогнул, но этого было достаточно. Между ними двумя промелькнуло нечто нечитаемое, невысказанное, давящее своей тяжестью. Полосатое кухонное полотенце в руках Минато замерло. Уголок губ Кушины едва заметно дёрнулся, словно она подавляла мысль, которую не решалась озвучить. А затем — так же внезапно — они отвернулись. Снова зазвенела посуда. Зашуршали полотенца. Момент был упущен. Наруто, либо ничего не заметив, либо решив не обращать внимания, снова рухнул на пол, закинув руки за голову, словно весь груз мира мог подождать ещё один день. — Я просто говорю, — продолжал он не унимаясь, — что, если вы вместе, я заслуживаю благодарность. Годы эмоциональной поддержки. Постоянная роль третьего лишнего. Мне положена, как минимум, корзина с фруктами и извинениями. — Заткнись, добе, — проворчал Саске, не отрывая взгляда от чего-то невидимого на столе. Ухмылка Наруто стала ещё шире и наглее. — Соскучился по этому. Бровь Саске презрительно дернулась, но Сакура заметила, как слегка расслабились его челюсти. Наруто повернул голову ровно настолько, чтобы поймать их обоих в поле зрения. — Вообще-то, я скучал по вам. По обоим. Странно, да? Снова оказаться в одной комнате… вот так. В груди у Сакуры болезненно защемило — то самое чувство, когда не знаешь, то ли сейчас разрыдаешься, то ли истерически рассмеёшься. — Я тоже скучала, — тихо произнесла она, едва слышно. Наруто ничего не ответил. Просто улыбнулся — искренне и печально, — и позволил тишине вновь воцариться в комнате. Затем заговорил Минато — легко, почти вскользь, но с той же обезоруживающей точностью, которую он проявлял на поле боя. — Я и не знал, что тебя не вызвали на миссию «Дзюнсэй», — сказал он, всё ещё методично вытирая край керамической чашки. — Ту, что в Исигаи. Это ведь была операция по сдерживанию джинчурики? Саске медленно перевёл на него взгляд, прожигая взглядом, полным невысказанного гнева. — Я им не понадобился, — ответил он сухо. Короткая пауза, ровно столько, чтобы почувствовать, как неуловимо изменилась атмосфера в комнате. Напряжение сгустилось, словно перед грозой. Минато не стал настаивать. Он просто кивнул, вновь принялся за полотенце и не добавил ни слова. Но Кушина бросила быстрый, изучающий взгляд в сторону Саске. Выражение её лица было нечитаемым, скрывающим бурю эмоций. Сакура почувствовала, как пальцы Саске под столом судорожно дернулись в её руке, прежде чем снова застыть. Она нежно сжала его ладонь, стараясь хоть немного его успокоить. Наруто наблюдал за ними на секунду дольше, чем следовало. Затем он шумно выдохнул через нос и усмехнулся, отворачиваясь. — Всё равно странно видеть вас такими, — сказал он, теперь уже тише, почти задумчиво. — Не плохо. Просто… будто всё наконец-то встало на свои места. Никто из них не ответил сразу. Потому что никто на самом деле не знал, что это значит — «встало на свои места». Словно решенная головоломка, словно дописанная история… как будто всё это не было таким хрупким и не трещало по швам прямо под самой поверхностью. У Сакуры неприятно засосало под ложечкой, потому что Наруто говорил так, будто всё уже кончено, будто все кусочки пазла сошлись и так и останутся. Но это было не так. Совсем не так. И в этот момент — внезапно — Бум. Бум. Бум. Три тяжёлых, резких удара сотрясли входную дверь. Не вежливых, не нерешительных. Официальных. Кушина тут же выпрямилась, полотенце бесшумно упало в раковину. Её поза мгновенно стала напряжённой, сработала мышечная память — такой стук, такой визит… слишком знакомое, чтобы игнорировать. Её взгляд метнулся к Минато, затем к двери в коридор, словно ища поддержки и ответа. Она знала. И всё же никто не произнёс ни слова. Минато двигался спокойно. Размеренно. Смертельно тихо. Он пересёк дом со скоростью, которая казалась слишком будничной, чтобы быть нормальной, и всё же воздух за его спиной натянулся до предела, готовый вот-вот лопнуть. Саске уже подался вперёд, настороженный и готовый к бою. Наруто выпрямился, сбросив с себя маску беспечности. Сакура почувствовала, как сердце бешено заколотилось о рёбра, словно сигнальный колокол, сама не понимая почему. Дверь отворилась. Тишина. А затем Минато вышел наружу и закрыл её за собой. Щелчок. Тишина. Та самая, от которой леденеет кровь в жилах и немеет позвоночник. Кушина медленно выдохнула, заметно стараясь расслабить сведённые судорогой плечи. — Наверное, ничего особенного, — сказала она, пытаясь убедить скорее себя, чем их. Но никто не шевельнулся. Пальцы Сакуры вновь нашли руку Саске под столом, на этот раз сжав её крепче, словно пытаясь передать ему свою поддержку. Он не моргал. Плечи Наруто окаменели, челюсти были плотно сжаты в тихом оскале. В том, как Минато закрыл эту дверь — насколько намеренно это было сделано, — чувствовалось что-то неправильное. То «неправильное», которое никогда не означает «ничего особенного». Прошло тридцать секунд. Может быть, целая минута. На плите безмолвно свистел позабытый чайник, нарушая гнетущую тишину своим тонким писком. Затем… Входная дверь открылась, и Минато вошёл обратно. Он выглядел… Не так. Лицо осунулось и посерело. От его привычного уверенного самообладания не осталось и следа. Челюсть была плотно сжата, но щёки были бледными — мертвенно-бледными, словно кто-то выкачал из него всю кровь до последней капли и забыл вернуть её обратно. Его глаза машинально обвели комнату, профессионально, сканируя. Оценивающе. И остановились. На Саске. Точно в цель. Саске почувствовал этот взгляд как физическую тяжесть, словно на него навалилась каменная плита. Он медленно поднялся, словно повинуясь невидимой силе. — Что случилось? Минато не ответил. Не сразу. Вместо этого он повернулся к Кушине, и в его глазах мелькнула тень отчаянной мольбы. — Можешь остаться здесь с ними? Кушина нахмурилась, её подозрения подтверждались. — Что происходит? Взгляд Минато метнулся к ней, полный невысказанной боли. Затем вновь к Саске. Всё ещё бледный. Всё ещё молчаливый. — Давай поговорим наверху, — проговорил он глухо. Три слова. Ничего больше. Но они упали, словно надгробные камни на свежую могилу, хороня все надежды. Саске сделал шаг вперёд, его глаза сузились, становясь похожими на щели. — В чём. Дело. Его голос не повысился, но воздух вокруг него зазвенел от сдерживаемой ярости. Минато выдохнул. И произнёс это. Тихо. Окончательно. Неизбежно. — Только что пришло известие. — Пауза, затянувшаяся до бесконечности, достаточно долгая, чтобы расколоть мир надвое. — …Итачи мёртв. Мир остановился. Кушина судорожно прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. У Сакуры так перехватило дыхание, что стало больно в груди. Наруто уже наполовину поднялся с пола, словно он ещё не до конца осознал услышанное, словно ему было необходимо совершить какое-то движение, чтобы удержаться на ногах. Но Саске… Саске не шевелился. Он не моргал. Он просто смотрел на Минато так, будто слова ещё не долетели до него. Будто это была жестокая шутка, будто это не могло быть правдой. Голос Минато оставался тихим, хриплым. Твердым. Но не холодным. Никогда не холодным. Это была твердость человека, обученного произносить невозможные вещи, смягчая удар. — Была засада. Подробностей пока мало, — сказал он, каждое слово давалось ему с трудом. Слова осели в комнате, словно мокрый пепел, тяжёлые, душащие. Саске перестал дышать. Минато продолжал, подбирая каждое слово с хирургической точностью, словно проводя сложнейшую операцию. — Я отправляю группу эвакуации. Твой отец и Шисуи всё ещё находятся на месте — Фугаку успел отправить ястреба, — так что им понадобится помощь. И мы постараемся вернуть… Пауза, мучительная и невыносимая. Минато сглотнул ком, вставший в горле, прежде чем продолжить. — …тело твоего брата. Что-то оборвалось в Саске. Не нить, не веревка — стальной трос, державший мир на своих хрупких плечах. Снаружи — не дрогнул. Лицо — безупречная маска, скрывающая бездну. Дыхание — ровное, обманчивое. Ни единый мускул не выдал бурю внутри. А там, внутри… Взорвалось. Нет. Нет, нет, нет… Мир рухнул набок, как подкошенный. Голос Минато — далекий, приглушенный толщей воды. Татами под ногами поплыли, расступились, сбрасывая в ледяную, зияющую пропасть. Его больше не было в гостиной. Он был где-то в другом месте. На миг — или даже его долю — зрение застила белая, ослепительная пелена, и всё нутро судорожно метнулось вперёд, словно душа, насильно вырванная из тела, отчаянно пыталась вернуться. Он должен был быть там. Он должен был быть там. В голове вспыхивали обрывки — руки, залитые кровью, взрывные печати, силуэт Шисуи, поглощенный дымом, Итачи падает, Итачи падает, Итачи падает… Как? Как они посмели его коснуться? Как они вообще приблизились настолько? Итачи не попадает в засады. До Итачи невозможно дотянуться. Итачи — не падает. Он должен был быть там. Он обязан был быть там. Теперь он сильнее — достаточно быстрый, достаточно проницательный, достаточно смертоносный. Он мог бы стать его тенью, его отражением, его вторым Шаринганом, предугадывающим каждое движение. Он мог бы принять удар на себя. Он мог бы изменить время. Он мог бы изменить всё. Он мог бы… Боже, он ведь мог… К нему прикоснулось что-то теплое. Сакура. Её рука обхватила запястье. Заземляя. Удерживая. Теперь в ее хватке не было нежности — лишь отчаянная решимость, словно она почувствовала, как он проваливается в небытие, и силилась удержать его одной лишь силой воли. Он не шевелился. Не мог. Тело — камень. Разум — бушующий пожар. Наруто что-то кричал — слишком быстро, слишком громко, его слова — размытые пятна, но Саске не слышал его. Голос друга бился в черепе, как металл о металл. Сквозь этот гул пробивались лишь отдельные фразы Минато: «…им нужно подкрепление…» «…точка эвакуации скомпрометирована…» «…чакра Фугаку, должно быть, нестабильна…» Отец еще жив. Шисуи еще жив. Итачи… Сердце провалилось в ледяную пустоту. Он не верил в это. Не хотел верить. Итачи не мог умереть. Не так. Не от их рук. Ни от чьих рук, если только… Саске падал в эту пропасть с такой скоростью, что его затошнило. Два десятилетия тренировок и дисциплины не могли остановить эту внутреннюю катастрофу. Ему хотелось бежать. Хотелось крушить. Хотелось кричать. Хотелось просто исчезнуть… И там, глубоко под кожей, где ярость сплеталась со скорбью, а скорбь — с воспоминаниями, черное пламя лизнуло края его чакры. Маленькое. Мерцающее. Неправильное. Словно огонь, который он не призывал, но и не мог потушить; он выжигал его изнутри, в месте, где не должно было быть огня. Минато продолжал говорить — спокойно, потому что кто-то должен был сохранять спокойствие. — …группа выдвигается немедленно. Мне нужно проинструктировать их в ближайшие несколько минут. Кушина смотрела не на Минато — на Саске. На мальчишку, стоящего на руинах единственного мира, который он знал. Пальцы Сакуры впились в его запястье еще сильнее. Он не смотрел на неё. Не мог. Горло словно обожгло. Сухо. Жарко. Когда он, наконец, заговорил, голос был чужим. Сорванный. Надтреснутый. — …Мой брат мертв?.. Только и всего.

***

Следующие два часа протекли сквозь пальцы, как дым — густой, бесформенный, неуловимый. Имя «Итачи» больше не произносил никто. Микото не сказали — пока. Саске был благодарен, что ее не было дома, когда он вернулся. Он не знал, что бы сделал, если бы она была рядом. Что сказать матери, которая, возможно, уже чувствовала это всем своим существом. Как принять чужое горе, когда еле справлялся со своим собственным. Он не смог бы ее утешить. Не сумел бы солгать. Ему не нужна была жалость. Не нужны были объятия или слова, призванные унять боль. Ему нужна была сталь. И пока Сакура неслась через всю деревню — «Цунаде поймет», — сказала она, задыхаясь, с широко распахнутыми, но решительными глазами, — и пока Наруто ждал у двери, как часовой, сотканный из солнечного света и напряжения, Саске пошел в кабинет отца и поднял половицы у дальней стены. Там лежал ящик. Тяжелый. Запечатанный печатями чакры, которые могла разрушить только кровь члена клана. Внутри — оружие, которое Фугаку хранил для таких случаев. Что-то во взгляде Саске потемнело — словно груз невысказанных слов становился невыносимым с каждой секундой. — Тогда пусть будет так. Пока мы точно не узнаем, что произошло. Саске не моргал. Он просто стоял, его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты до боли — словно он сдерживал крик, который не мог позволить вырваться. Обито не стал настаивать. Вместо этого он отступил на шаг, поднял руку — и воздух вокруг него искривился. Пространство треснуло, словно стекло в воде. Чакра вспыхнула вокруг его плеч, закручиваясь штормовым вихрем, и одним движением запястья мир свернулся вовнутрь — искаженный, безмолвный, точный. Через секунду он исчез — растворился в ряби света, втянутый в пространство между мгновениями. Давление в воздухе вернулось к норме с резким хлопком вакуума, от которого Наруто вздрогнул, а один из старших Учих вполголоса выругался. Другой шиноби тут же занял место Обито — Рен, чье лицо было наполовину скрыто маской, уже отдавал тихие приказы остальным бойцам клана, направляя их к западной тропе. Без промедлений. Не оставляя места для траура. Дыхание Саске было сбивчивым. Он стоял неподвижно, но всё его тело кричало о движении — словно каждый мускул тянул в разные стороны. Чакра слабо потрескивала под кожей, яростная и несфокусированная. Он хотел уйти прямо сейчас. Он хотел бежать, пока земля под его ногами не истекла кровью. — Саске, — позвала Сакура. Он едва замечал её, пока она не шагнула вперед и не прильнула поцелуем к его руке — чуть выше наруча, где кожа еще пылала от недавней ярости. — Я с тобой, — прошептала она. — Мы справимся со всем вместе. Это было единственным лучом света, пробившимся сквозь туман в его голове. Дыхание Саске прерывисто вздохнуло, а затем выровнялось — насколько вообще возможно было спокойствие в его состоянии. Его ладонь дрогнула, потянувшись к её руке; не сжала, но коснулась. Контакт. Связь. Невысказанное обещание. — Я убью их всех, Сакура, — произнес он ровным, приглушенным голосом, словно это не стоило ему ничего. Словно всему миру предстояло заплатить за его боль. Она смотрела на него — долгую, напряженную секунду. А затем — спокойно, ясно, без намека на дрожь: — Тогда мы сделаем то, что должны. Чего бы это ни стоило. Но только не смей терять себя, Саске. Не превращайся для меня в пустую оболочку. Её пальцы сильнее сжали его ладонь, и в этом прикосновении была вся её вера. — Мне нужно, чтобы ты вернулся целым. Не просто дышащим — мне нужен ты сам. Наруто переводил взгляд с одного на другую, а затем снова посмотрел прямо перед собой. Теперь в его глазах читалась непоколебимая решимость. — Выдвигаемся. И без лишних слов они втроем оставили ворота позади — вместе. Колеблемые ветром черные плащи. Сцепленные, полные невысказанных слов взгляды. Шаги, подобные отдаленному грому, предвещающему скорую бурю. Миссия началась. И где-то там, за пределами Конохи, мир скоро вспомнит, почему не стоит переходить дорогу Учихам. Эта миссия не была формальностью или следованием протоколу. Она относилась к тем редким случаям, когда необходимо жестоко напомнить миру о своем существовании, оставив незабываемый след. Клинки — хищные и темные, заботливо обернутые в промасленную ткань. Кунаи, испещренные особыми печатями, вспыхивающие зловещим синим светом при малейшем прикосновении. Перчатки с чакра-проводниками, искусно прошитые тончайшей металлической нитью, предназначенные для беспощадного ближнего боя. Длинный меч — личный клинок отца — всё еще безупречный, отполированный до зеркального блеска, готовый сеять смерть. Саске не колебался. Он забрал всё. Он слишком долго злился на отца — эта ярость месяцами терзала его изнутри, постепенно застывая в нечто тихое и незыблемое. Но сейчас… сейчас это не имело ни малейшего значения. Теперь по его венам текла та же самая кровь, что и в жилах его отца. Холодная. Быстрая. Беспощадно целеустремленная. Та самая кровь, что не позволит дрогнуть руке, сжимающей клинок. Та самая, что подскажет, как действовать, когда мир посмеет что-то отнять и будет ждать, что ты склонишь голову в покорности. Он облачался в оружие, словно совершал древний ритуал. Это не просто доспехи — это нечто более острое. Лаконичное. Смертоносное. Ничего лишнего, ничего, что могло бы его хоть на мгновение замедлить. Черное на черном, без рукавов, бесшумное. Запястья плотно замотаны. Ремни на бедрах затянуты до предела. Длинный меч низко висит на боку; его лакированные ножны матовые, лишенные каких-либо украшений, словно гудящие от собственного веса и хранящихся в них воспоминаний о пролитой крови. Поверх всего на плечи накинут черный плащ — застегнутый у ворота, свободно развевающийся по краям. Он двигался по комнате бесшумно, без единой запинки, словно его тело претерпело чудовищную трансформацию. Превратилось в нечто, созданное лишь для одного — сокрушительного удара. Наруто резко поднялся на ноги. — Эй. Тебе нужно успокоиться, ладно? Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. Мы найдем твоего отца. Мы найдем Шисуи. Мы найдем Итачи. Но мы сделаем это с умом… — Я не собираюсь, блядь, успокаиваться, — отрезал Саске. Его голос был тихим, но смертельно опасным. Под внешней оболочкой клокотала раскаленная лава — нечто острое и неистовое. Контролируемая ярость, отточенная до такой степени, что она не кровоточила, а жгла изнутри. Он прошел мимо Наруто, словно клинок, стремительно выходящий из ножен. Они двигались быстро — через извилистые коридоры и вымощенные камнем тропы, мимо запертых дверей и затененных окон, пока не достигли главных ворот квартала Учиха. Там их уже ждали. Дюжина Учих. Молчаливые. Вооруженные до зубов. Они стояли под старым гербом клана, вырезанным на арке ворот, словно их призвали не приказом, а самой кровью. Рен, Кейджи, двое крепких парней из вспомогательного отряда АНБУ. Трое отставных офицеров полиции, которых Саске привык видеть лишь в креслах совета, но никак не здесь, в этой полной боевой готовности. На них надето тактическое снаряжение. Их голоса отрывистые и полны напряжения. Глаза — словно заряженное оружие. А на спинах — вышитый красным, безмолвный и безошибочно узнаваемый веер Учих. Обито был впереди всех. Плащ расстегнут. Волосы растрепаны порывами ветра. В его позе не было и следа былой мягкости. Воздух вокруг него едва заметно мерцал от искажения чакры, а за его плечами — полупрозрачные, но различимые в тусклом свете факелов — подрагивали призрачные очертания цепей. Тяжелые, острые как бритва, гудящие, словно нечто древнее и пробуждающееся впервые за многие годы. Все были полностью готовы к войне. Клан не оплакивал своих мертвецов словами. Клан действовал. Но Саске не нуждался в их компании. Не нуждался в их скорби. Ему было на всё плевать. Обито сделал шаг вперед, его голос был низким и резким — он уже перешел на боевой ритм. — Я иду первым, — сказал он, внимательно изучая лесную полосу, прощупывая щупальцами чакры темноту, словно она была осязаемым противником. — Я буду двигаться в авангарде в одиночку, пока мы не войдем в зону поражения. Оценю периметр, уберу всех, кого нельзя тревожить. Я не смогу перенести всех вас сразу — слишком велик расход чакры на таком раннем этапе… Саске моргнул. Слова Обито искажались. Превращались в бессмысленный шум. Зрение сузилось, превратившись в туннель — ярко освещенный и дрожащий. Голос Обито становился всё тише и растягивался, словно эхо, доносящееся из-под толщи воды. — …следуйте за моим сигналом, как только доберетесь туда… или не следуйте вовсе, если… Саске не слышал остального. И не хотел слышать. Его собственный пульс заглушал всё — яростный, металлический. Мысли разлетались в разные стороны, словно фигуры на доске сёги, по которой со всей силы ударили кулаком. Каждый слог о тактике, зачистке периметра, ожидании сигналов… Бесполезно. Бессмысленно. Ему не нужна стратегия. Он хотел, чтобы расстояние между ним и целью было стерто с лица земли. Он жаждал, чтобы мир, разделяющий его и тело, которое они должны найти, просто перестал существовать. Голос Обито продолжал звучать — властный, командный, тактический… Разум Саске отторгал его. Ему не нужны планы или стратегии. Он хотел лишь одного — вернуть брата. Он бы ушел один — пробился бы сквозь ворота Ишигаи, словно черный шторм, один, без чьей-либо помощи, — но… — Саске. Её голос. Он обернулся. Сакура стояла рядом с ним. Розовые волосы аккуратно убраны назад. Ботинки плотно зашнурованы. Медицинская сумка надежно пригнана к спине. На руках надеты тонкие перчатки. Черный плащ застегнут на горле, его ткань слегка колышется на ветру, словно тень, которая неотступно следует за ней. Чакра ровно пульсирует под её кожей — словно затаившаяся, готовая по первому зову лечить или убивать, в зависимости от того, что потребуется в первую очередь. Она выглядела готовой ко всему. Её зеленые глаза встретились с его глазами. Не дрогнув, ни на мгновение. Я иду с тобой. Я знаю. Я не дам тебе развалиться на части. Я уже развалился. Тогда я соберу тебя заново. Рядом с ним Наруто выдохнул и, наконец, пришел в движение, разминая кулаки со знакомой ухмылкой — слабой, натянутой, но всё же ухмылкой. Обито обернулся, его брови нахмурились под растрепанными ветром волосами. — Вы трое идете вместе? Сакура не колебалась ни секунды. — Мы можем пойти по южному хребту через бассейн Ирама, — сказала она. — Цунаде говорила, что русло реки обмелело с весны — там меньше грязи и препятствий. Если с запада будет оказываться давление, мы сможем обойти его и достичь скал гораздо быстрее, чем по главной дороге. Они будут ждать шума с фронта. У нас будет преимущество. Обито коротко кивнул. Резко. Одобрительно. — Идет. Затем его взгляд переместился на Саске. — Твоя мать знает? Челюсть Саске дернулась. — Её не было дома. Обито выдохнул — звук, в котором было сказано слишком много, не произнеся ни единого слова. Его лицо не изменилось, но…