Глава 15.

Тишина сгустилась, оплетая всё вокруг саваном. Тяжелая, неподобающая ночи. Неподвижная до удушья. Она проникла в каждый уголок его существа, заполняя пустоты между костями подобием статического электричества. Словно скорбь, лишенная обличия, затаилась в ожидании. Саске шел вперед. Не останавливаясь. Тело двигалось по привычке — эффективно, бесшумно, сливаясь с рельефом местности. Но разум неумолимо возвращался в Коноху, к родному дому, к кухне, к голосам, застрявшим осколками в памяти. — Саске, разувайся! Живо в дом. — Оставь его. Он весь в грязи после тренировки. — Ты слишком мягка с ним. — Возможно. Но это всего лишь грязь. В глубине сознания уже зрел крик матери. Он должен был сообщить ей лично. Вопреки протоколам, вопреки требованиям тишины и сдержанности, не дожидаясь подтверждения. Он должен был быть рядом. Мысль о том, что эту страшную весть принесет кто-то другой — безликий капитан АНБУ или, что еще хуже, человек, не понимающий священной связи, что соединяла его с Итачи кровными узами, — порождала сосущую пустоту под ребрами. Еще несколько дней назад брат был здесь. Он дышал. Кривил губы в едва заметной усмешке. Читал нотации за забытый полевой нож. Пил обжигающий чай. Обещал скорое возвращение — миссия пустяковая, туда и обратно. Как поверить в то, что его больше нет? Даже тела не было. Пока. Ни единого следа. Словно Итачи просто… пресекся. Исчез. Разум отказывался принять немыслимое. Пальцы судорожно сжались. Итачи не исчезал бесследно. Он перемещался. Даже в детстве он умел растворяться в воздухе, покидая комнату без единого звука. Его присутствие ощущалось как давление, как низкий гул безупречной точности и контроля, который долго еще вибрировал в воздухе после его ухода. Саске помнил — ему было не больше пяти лет. Разбуженный кошмаром, он босиком прокрался по коридору. На кухне горел свет. Итачи сидел за столом, склонившись над свитком, рядом остывала чашка чая. Он не сказал ни слова. Лишь бесшумно отодвинул ногой стул. Саске сел. Молчал. Итачи не поднимал глаз. Но его рука скользнула по столу — два пальца коснулись запястья Саске. Легко, едва ощутимо. Я здесь. Так было всегда. Вместо назидательных речей старшего брата — просто незримое присутствие. А теперь его не было. Ни чакры. Ни следа. Ни тела. Лишь воспоминания, нахлынувшие внезапно, сминающие душу тяжестью. Наруто упрямо твердил «это не он», когда они переворачивали очередной труп, и Саске уже не мог понять, что он чувствует — облегчение или предательство. Словно какая-то часть его продолжала отчаянно надеяться найти его тело, чтобы обрести хоть какую-то определенность. А другая часть… Другая часть отказывалась верить в его смерть. Как кто-то вроде Итачи мог просто… закончиться? Он шел, стиснув челюсти, с пересохшим горлом. Ветер переменился. Зашуршали листья. Где-то позади Сакура позвала его по имени. Он не ответил. Дело было не в потере. Дело было в его отсутствии. В такой пустоте, которая не рождает эха, а заглатывает комнату целиком. И Саске… не был готов к миру, где его брат не ждет его дома. К тому моменту, когда они остановились на привал, боль выжгла себе дорогу в каждую клетку его существа. Он рухнул на землю, словно повинуясь последней воле измотанного тела. Челюсти свело судорогой. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Ярость клокотала внутри, требуя выхода. Они с Сакурой почти не спали прошлой ночью. Тесный диван, неловко переплетенные конечности, отсутствие настоящего отдыха — лишь тепло тел, ноющая боль уставших мышц и тишина, которая давила на плечи своей напряженностью. Тогда это не имело значения. Но сейчас это казалось тактической ошибкой. Еще одним неверным шагом. Глупой человеческой оплошностью, сломившей его перед лицом настоящего испытания. — Мне не нужен отдых, — огрызнулся он. Но Сакура уже была рядом. Прежде чем Саске успел воспротивиться, ее колени стали опорой для его головы, а пальцы мягко, словно обезвреживая взрывное устройство, скользнули в волосы. Он не оттолкнул ее. Но глаза оставались открытыми, вперившись в черное полотно над головой. В безразличное небо, видевшее смерть бесчисленного множества жизней. — Я не усну, — пробормотал он, и его голос звучал, как скрежет камней. — Не трать чакру впустую. — Ты и не спишь, — ровным голосом ответила она. — Ты просто побудешь неподвижным пару часов. — Одно и то же. — Нет. Одно — это война. Другое — капитуляция. Ты еще не сдался. Его раздражала ее уверенность. То, что она не вздрагивала от ярости, сотрясавшей его тело. Что не отступала перед насилием, клокочущим у него под кожей. Он хотел приказать ей остановиться. Сказать, что она тратит время. Что ему не нужна ее жалость. Что вообще никто не нужен. Но ее чакра уже окутала его. Прохладная там, где он горел. Спокойная там, где он бушевал. Другая рука легла на его челюсть. — Твое сердце бьется слишком быстро, — прошептала она почти бесстрастно. — Ты так долго не продержишься. — Я и не пытаюсь продержаться, — прорычал он. — Знаю, — ответила она, не двигаясь. Наруто стоял на краю поляны, неся безмолвный караул и делая вид, что ничего не слышит. Позволяя им это. Саске смотрел в небо. На звезды, которые не были звездами. На пустоту, которая смотрела в ответ. Он был в ярости. Зол на тишину. На миссию. На исход. На самого себя. Итачи должен был быть сильнее. Он не нуждался в утешении, но Сакура и не пыталась его утешить. Она усмиряла его, как раскаленное оружие после битвы. Знала, где острое лезвие, и ей было все равно, что оно может ранить. Ее пальцы оставались в его волосах. Ее чакра продолжала ровно гудеть. И Саске — измученный, лишенный сна, переполненный яростью — замер. Не поблагодарил ее. Ничего не простил. Ночь сгущалась вокруг них, пропитанная тяжестью невысказанных слов. Деревья застыли, словно задержав дыхание — ни дуновения ветерка, ни шепота листьев. Лишь приглушенный рокот воды доносился откуда-то из-под хребта, да медленный, мучительный сдвиг мира, который уже изменился и просто ожидал, когда они это осознают. Впереди был еще день. Всего один. Еще один день пути к Ишигаи. Еще один день до места, где всё закончилось. В воздухе витал запах старой земли и пепла. Слишком близко. Дыхание Саске было поверхностным, он дышал в колено Сакуры, и каждый вдох давался ему все с большим трудом. Его глаза оставались открытыми, взгляд — рассеянным, устремленным в звезды, которые на самом деле не были звездами, а лишь светом, которому потребовалось слишком много времени, чтобы умереть. — Я верну тело домой, — сказал он. Это не было клятвой или даже гневной тирадой. Просто сухой, окончательный факт. Единственная форма, которую могла принять его скорбь. Сакура не прервала поток чакры, но ее рука на мгновение дрогнула у его виска. — Мы еще не знаем наверняка, — тихо проговорила она. Он не ответил. Потому что он знал. Не на уровне фактов, не имея улик или доказательств. Но глубинной, инстинктивной уверенностью, застрявшей костью в горле, с того самого момента, как воцарилась тишина. И все же ее чакра продолжала течь — проникая в нервы, просачиваясь под кожу, как вода в потрескавшийся камень. Он пытался сопротивляться. Боролся с тяжестью, сковывающей конечности. Гордость бунтовала, ярость не желала отступать, стремясь сохранить его острым, собранным и живым. Но ее чакра была терпеливой. Она погружала его в небытие. Бережно, словно колыбель качала. Любя, как любят обреченных. Неумолимо, как сама смерть. Лишь однажды сова прорезала тишину ночи криком — резким, тонким, точно лезвие, полоснувшее бархат тьмы. Ей отозвалась другая, из самого сердца леса. И снова воцарилось безмолвие, давящее и вязкое. Пальцы Саске дрогнули в последний раз и замерли. Челюсти постепенно разжимались, обнажая белые зубы. Глаза оставались открытыми, но взгляд словно уходил вглубь, за пелену опущенных ресниц. Дыхание становилось всё реже, ускользая против его воли. Рука Сакуры не покидала его ни на миг. Она видела, как напряжение покидает его тело, словно смертельный яд, исторгнутый из ран по капле. Видела, как он проваливается в сон — не в умиротворение, а в изнеможение. Сон, навязанный силой, потому что сам он не мог себе его позволить. Потому что он не позволял себе слабость, а она — позволила. Потому что кто-то должен был взять на себя эту ношу. И этой ночью этим «кто-то» стала она. Голос Наруто тихо прозвучал с другого конца поляны, нарушая звенящую тишину: — Отключился? Сакура не подняла глаз. Ее пальцы продолжали скользить в его волосах, двигаясь медленно, ласково, а чакра едва ощутимо струилась по его коже. — Да, наконец-то, — прошептала она. — Последние два года были… невыносимыми для него. Наруто кивнул, соглашаясь с ее словами. — Он Учиха. Это идет в комплекте со свидетельством о рождении. Травма в одной руке, самобичевание — в другой. Но Сакура не рассмеялась. Она помедлила, словно собираясь с мыслями. А затем произнесла, обращаясь скорее к ночной мгле, чем к нему: — Знаешь, он планировал побег. Для нас двоих. Наруто моргнул, и легкая тень улыбки мгновенно исчезла с его лица. — Ты имеешь в виду…? — Я имею в виду, он хотел, чтобы мы покинули Коноху, — сказала она. — Исчезли. Нашли место поспокойнее. Подальше от деревни, подальше от клана, подальше от всего этого. И мы почти ушли вместе. Наруто снова моргнул, теперь уже абсолютно серьезный. Тревога пролегла между его бровями. — Вы двое реально сблизились, пока я отвлекся, да? Сакура наконец подняла на него взгляд, и в ее зеленых глазах промелькнула тень усмешки, печальная и горькая. — Мы не сблизились, — сказала она. — Мы просто осмелились нарушить правила, которые они для нас установили. Осторожным движением она потянулась вниз и расстегнула передний ремень его жилета — ровно настолько, чтобы ослабить сдавливающее давление на грудь. В ответ его дыхание стало глубже, ровнее, едва заметное изменение, которое можно было уловить, лишь пристально наблюдая. Затем она легла рядом с ним, медленно, прижавшись всем телом так, чтобы это не казалось требованием, мольбой о внимании — просто присутствием. Просто быть рядом, хранить его покой. Ее голос звучал тихо, едва различимо, словно она говорила не кому-то конкретно, а просто выплескивала слова в ночь. — Я соберу всё, что от него останется после этого, Наруто, — сказала она. — Я сложу его заново, осколок за осколком. Наруто смотрел на нее, сжав губы в тонкую, твердую линию. — Думаешь, он сломается? — Я думаю, он уже сломан, — просто ответила она. — Он просто удерживает осколки вместе, придает им нужную форму — из чистого, упрямого несгибаемого упрямства. Наруто не ответил. Костер почти догорел, превратившись в тлеющую груду углей, и ночь казалась бескрайней, зловещей. Той самой бескрайностью, которая означала, что они почти у цели — какой бы ценой она им ни далась. Сакура слегка шевельнулась, кончиками пальцев коснувшись жесткой линии челюсти Саске. — Если бы я вернулась всего на час позже, — прошептала она, — возможно, ничего этого не случилось бы. Наруто посмотрел на нее, затем на Саске — неподвижного, погруженного в глубокий, тревожный сон, в который не проваливаются, а рушатся, словно в пропасть. — А может быть, — тихо сказал он, — он бы просто умер. У Сакуры перехватило дыхание, словно от удара в грудь. Она повернула лицо к Саске, вглядываясь в едва заметные морщинки, прорезавшие его лоб, в то, как его рот всё еще был сжат, словно он готовился к удару — даже в бессознательном состоянии. Смогла бы она жить в мире, где его нет? Не «где-то далеко». Не «в гневе». Не «ушел на миссию». А просто исчез. Стертый из ее дня, из ее неба, лишивший ее центра тяжести, опоры в жизни. Нет. Не смогла бы. И вдруг, возможно, впервые, она осознала, что это делает с ним — не только сама потеря, но и невыносимая невозможность перестроить мир вокруг этой зияющей пустоты. Сакура в последний раз поправила свою руку — два пальца легко легли на ровный, сильный ритм пульса Саске, словно она проверяла, не остановится ли он в тот самый момент, когда она закроет глаза. Затем она заговорила, едва громче вздоха, словно делясь тайной с самой собой: — Разбуди меня через час. Сменимся. Наруто шевельнулся на своем посту, оглянувшись на нее. — Можешь поспать подольше, если хочешь. Чакра Курамы поддержит меня. Сакура покачала головой, ее глаза уже полузакрылись, пока она плотнее прижималась к Саске. Теперь их тела соприкасались — плечо к плечу, дыхание к дыханию, создавая хрупкий кокон тепла и защиты. — Давай сбережем то, что еще можем, — пробормотала она, почти неслышно. Не время. Не чакру. И даже не сон. Друг друга. Наруто не стал спорить. Он просто отвернулся к лесу, и последние отблески костра легли на его профиль, делая его лицо суровым и настороженным. Позади него дыхание Сакуры начало замедляться, обретая тот особый, ровный ритм, который приходит не от покоя, а от болезненного осознания, что все варианты исчерпаны. И в звенящем пространстве между ними всеми — ночь держала оборону, словно живое существо, оберегающее их сон. На следующий день они достигли южного хребта как раз в тот момент, когда сумерки опустились на котловину, окрашивая небо в багрово-оранжевый цвет, жуткий и неподвижный. Воздух пах камнем и речным илом — сухой, пыльный, с едва уловимым металлическим привкусом крови. Где-то высоко в небе кружил стервятник, одинокий и зловещий, но в остальном небеса были чисты. Обманчиво спокойные, словно перед бурей. Сакура шла впереди, ее движения были легкими и уверенными. Почти весь день она хранила молчание — все объяснения были даны давным-давно, теперь они просто двигались вперед, ведомые одной лишь целью. Бассейн Ирама раскинулся под ними — широкая, пологая равнина, когда-то затопленная бурными весенними паводками, а теперь иссушенная палящим солнцем, с потрескавшейся землей, застывшей причудливыми складками и бороздами. Русло реки обнажилось, словно глубокая рана, как она и предсказывала. И скалы вдали — заветная точка отхода — слабо поблескивали в гаснущем свете, манили надеждой. — Мы близко, — тихо сказала она, нарушая напряженное молчание. Саске не ответил, но она знала, что он услышал. Его поза стала еще более напряженной, собранной, словно натянутая пружина. Его тело узнало эту местность из брифингов миссии задолго до того, как это осознал его разум. Наруто замыкал шествие, его чакра была приглушенной, почти незаметной, а глаза внимательно сканировали окрестности, выискивая любую угрозу. Никто не произносил ни слова, словно боясь спугнуть удачу. Это был тот самый момент миссии, когда слова становятся бесполезными и даже опасными. Котловина укрывала их путь, позволяя двигаться низко, быстро и, самое главное, незаметно. Возвышенность слева, скалистые гребни справа. Солнце опускалось всё ниже, и длинные, зловещие тени словно тянули костлявые пальцы по выжженной земле. Сакура остановилась у подножия хребта, притаившись за зазубренной каменной стеной, словно хищник в засаде. Она прижала два пальца к земле, и ее чакра разошлась волной, словно рябь на поверхности спокойного озера — мягкая, едва уловимая — проверяя наличие недавних перемещений, следов чужой чакры, неестественного давления. Пока ничего. Но цель была совсем близко, словно дразнящая иллюзия. Позади нее Саске внимательно осматривал горизонт своим Шаринганом. Скалы, к которым они стремились — часть заранее оговоренного маршрута отступления, которым должны были воспользоваться Итачи и Шисуи — находились всего в километре от них. Достаточно близко, чтобы добраться до наступления полной темноты, если они не будут медлить. Ему не нравилась эта звенящая тишина. Она давила на барабанные перепонки, вызывая тревогу. Ни птиц, ни движения. Только свистящий ветер, скребущийся по сухим гребням, и случайный, жалобный стон земли, проседающей под собственной тяжестью. Такие миссии никогда не были простыми. Дело было не только в джинчурики — хотя одного этого факта было достаточно, чтобы дестабилизировать ситуацию на половине континента. Каждый раз, когда носитель умирал, когда хвостатый зверь вот-вот должен был вырваться на свободу, весь мир шиноби замирал, словно волки перед кровавой охотой. Официально — никто не предпринимал никаких действий, соблюдая шаткий нейтралитет. Неофициально? Каждая крупная деревня отправляла своих лучших людей. Своих безжалостных, хорошо обученных марионеток. Убийцы. Следопыты. Группы запечатывания. Отряды-призраки без имен, без знаков отличия и с патологической нехваткой терпения. Тот тип шиноби, которых учили не просто убивать, а бесследно исчезать прежде, чем кровь жертвы успеет высохнуть на раскаленном песке. Саске досконально знал структуру подобных миссий, от и до. Сакура тоже знала, пусть даже ее знания были получены из вторых рук — из рассказов Цунаде, ее наставницы. Наруто также понимал суть происходящего, но в его случае это был скорее инстинкт, доставшийся от Курамы, что низко гудел в его жилах, выражая беспокойство в близости присутствия другого хвостатого зверя. Целью был Исигай. Носитель, уже стоявший одной ногой в могиле. Фугаку, Итачи, Шисуи и Саске — их бросили в пасть этого зверя, чтобы вырвать запечатанного биджу раньше, чем это сделает кто-либо другой. А это означало, что они не одни. Множество групп. Множество хищных взглядов, устремленных к одной и той же добыче. И давящая, зловещая тишина, словно земля затаила дыхание. И вот, эта троица оказалась в самом сердце надвигающейся бури. — Они прячут чакру, — прошептал Саске, не поворачивая головы. В его голосе чувствовалась сталь. — Обязаны это делать. Сакура кивнула, ее голос был лишен всякой жизни. — Первый урок таких миссий. Полное подавление. Двигайся как тень. Оставайся невидимым… до смертельного удара. Это означало, что бдительность должна стать их второй кожей. Каждый шаг — потенциальный триггер. Каждая тень — убежище для печати или клинка. И теперь даже неподвижность не дарила покоя, а лишь усиливала паранойю. Она стала подозрительной, как затишье перед бурей. Последние двадцать миль их не преследовали трупы. С тех пор как вчера вечером, на узкой тропе у хребта, они наткнулись на бездыханное тело шиноби, наполовину погребенное под слоем пыли, с горлом, перерезанным умелой рукой. Отсутствие тел теперь говорило лишь об одном: Трупы начали прятать. Убирать свидетельства грядущей бойни. Чакра Сакуры снова прокатилась волной, на этот раз шире и настойчивее, но в ответ — лишь вакуум. Ни ловушек. Ни помех. Только слабый отголосок зноя, оставленный солнцем на раскаленном камне. — Они близко, — пробормотал Саске, его голос был похож на скрежет клинка о камень. — Все они. Наши. Чужие. Кто-то наблюдает за нами, как коршун. Он замер, словно почуял запах крови. Его глаза сузились до щелей. — Установим периметр, — добавил он, его слова прозвучали как приговор. — Нейтрализуем всё, что не принадлежит нам. Сакура резко обернулась, ее глаза расширились от изумления. — Нейтрализуем? Он не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее, в ту точку, где заканчивалась миссия и начиналась война. — Если они так хорошо скрывают чакру, это не гражданские. И не скауты. Они здесь, чтобы перехватить нас. Устранить конкурентов. Наруто сжал челюсти, его лицо исказилось от гнева. — Мы этого не знаем. Мы не должны так поступать! Саске медленно обернулся, и взгляд, которым он одарил их, был полон ледяного расчета. Взгляд истинного шиноби. Ни тени мальчика, друга, чего-то человечного. Только змеиный блеск хищника, созданного для убийства. — Знаем, — отрезал он, его голос был сухим, как песок. — Просто не хотим признать. Сакура выдохнула, чувствуя, как ее бросает в дрожь. Она ненавидела, когда он так делал — когда он забегал вперед миссии, проваливаясь в тот темный омут за своими глазами, где последствия не имели значения, пока угроза не будет уничтожена. И она ненавидела то, что он был прав. — Ты знаешь, мы так не поступаем, — пробормотала она, пытаясь удержать его от скольжения в бездну. — Только если… придется. Голос Саске был тихим, но в нем чувствовалась непреклонная решимость. — Тогда я сделаю это сам. Наруто сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Дело не в этом, придурок! — Мне плевать, в чем дело. Для меня важно завершить миссию. И чтобы мы остались живы. В наступившей тишине слышалось эхо старых споров, шепот невыплаканных слез по тем, кто покоится в земле. Сакура не произнесла ни слова в одобрение, но и не остановила его. Никто из них не остановил. Они двинулись дальше. К тому времени, как они достигли нижнего хребта — выступа из красного камня, достаточно пологого, чтобы человек, притаившийся за ним, почувствовал себя невидимым, — Саске уже вырвался вперед. Мелькнула тень слева. Блеснул металл, слишком тусклый, чтобы быть случайностью, слишком зловещий, чтобы его игнорировать. Сакура увидела это первой: ботинок, слишком аккуратно засунутый под край валуна. Ни протекторов, ни всплесков чакры. Но… — Их обувь, — прошептала она, ее голос дрожал. — Это снаряжение Суны. Пустынное плетение. — И швы на плечах, — пробормотал Наруто, его глаза сузились. — В Суне всегда делают двойную строчку на левой стороне. Чтобы снаряжение не цеплялось во время песчаных бурь. На них не было знаков отличия, но в них и не было нужды. Экипировка кричала громче любых эмблем. Саске не стал ждать. Он сорвался вниз, словно стрела, выпущенная из лука, и к тому времени, как сердце Сакуры болезненно сжалось и она бросилась вперед, чтобы остановить его, было уже слишком поздно. Три тени. Две секунды. Ни звука. Лишь приглушенный стон, хруст ломающихся костей… и снова тишина. Когда они добрались до него, все уже было кончено. Трое шиноби Суны лежали неподвижно. Без сознания или мертвы — это уже не имело значения. Саске стоял над ними, его дыхание было ровным, взгляд — спокойным. То самое хладнокровие, которое наступает после акта насилия. Сакура почувствовала подступившую к горлу тошноту. Саске не проронил ни слова. Он просто поднял два пальца вверх — приказ, а не вопрос. Продолжаем движение. И они продолжили. Хребет переходил в россыпь красного камня и кустарника; солнце опустилось достаточно низко, чтобы окрасить все вокруг в багряные тона. Воздух был пропитан густым, тошнотворным запахом. Застарелой крови и раскаленной пыли. Первое тело было наполовину спрятано под скалистым выступом — одежда сорвана, горло вскрыто, вокруг уже кружили мухи. Следующий был еще жив. Шиноби из Кумо. Грудь раздроблена, он хрипел что-то неразборчивое, что когда-то могло быть мольбой о пощаде. Сакура инстинктивно шагнула к нему, чакра уже начала скапливаться в ее ладони — но рука Саске оказалась быстрее. Блеснула сталь. Она не успела и моргнуть, как звук оборвался. Ни слов. Ни гнева. Только чистая, окончательная тишина. Сакура застыла, парализованная ужасом. — Никто не должен уйти, — ровным, бесстрастным голосом произнес Саске. — Мы не можем себе этого позволить. Они не спорили. Не всерьез. Времени не было. Тропа снова изгибалась, и там — еще одна группа, наполовину засыпанная песком. Знакомые ботинки Суны. Разорванное пустынное плетение. Только один из них еще шевелился, отчаянно ползя к тени. Без протектора, но загар выдавал его происхождение. Наруто сжал кулаки до побелевших костяшек. — Они живы! — Ненадолго, — пробормотал Саске. Он исчез прежде, чем кто-либо успел вымолвить хоть слово. Всплеск чакры. Размытый силуэт, тень, танцующая со смертью. Когда Сакура добежала до места, все было кончено. Человек лежал неподвижно, его глаза были широко открыты и смотрели в никуда. Саске даже не запыхался. Он вытер кровь с лезвия о рукав, словно это была обычная пыль. Воцарившаяся тишина была не о мертвых — она была о нем. На каждом хребте, который они пересекали, разворачивалась одна и та же страшная картина. Тела, наполовину скрытые, словно брошенные куклы. Кто-то уже мертв. Кто-то еще дышит. Кто-то отчаянно пытается выжить. Но среди них не было Итачи. И каждый раз, когда Саске видел, как вздымается грудь, как дрожит пульс, как рука тянется к оружию — он обрывал эту жизнь. Чисто. Точно. Эффективно. Остальные перестали пытаться его остановить. Они просто шли быстрее, опустив головы и стараясь не смотреть на то, что происходит вокруг. Плечи Наруто напряглись, словно на них давил груз всего мира. Руки Сакуры дрожали каждый раз, когда она осознавала, что не может ничего изменить. К восьмому телу ее глаза жгло так сильно, что она едва могла сфокусировать взгляд. К десятому рубашка Саске перестала быть черной. Она стала значительно темнее в районе манжет. Темнота, которая никогда не отстирывается до конца. Она въелась в ткань, как грех — в душу. — Я чувствую его, — пробормотал наконец Наруто. Его голос охрип. — Зверя. У Сакуры перехватило горло, когда она спросила: — Ты знаешь, сколько хвостов? Саске ответил без колебаний. Без капли сомнения. — Шесть. Она обернулась, ее глаза были полны укора. — Ты знал это? — Туман прятал его в Исигае, — сказал он, его тон был ровным и бесстрастным. — Это было в брифинге. В его голосе не было ни гордости, ни триумфа. Только уверенность в своей правоте. И решимость выполнить миссию любой ценой. А затем — звук. Разрушение «неправильной» тишины. Движение в тумане. Шаг по осыпающемуся гравию. Скрежет камня под тяжестью, которой здесь не место. Все трое обернулись. Рука Саске скользнула к рукояти меча. Его тело согнулось, готовое к прыжку. Глаза сузились. Но он не обнажил клинок, потому что узнал эти шаги. Этот ритм. Эту тишину между ними. Его хватка ослабла. И из мглы вышли они. Учиха. Они двигались с той уверенностью, которую давала только кровь клана — расправленные плечи, лица в полутени, каждый шаг выверен. Шаринганы тускло светились сквозь дымку, словно тлеющие угли, освещая путь. Они молчали. Слова были излишни. Первым шел Рен. Кровь на предплечьях, спокойный, безмятежный взгляд. Он не торопился. Не суетился. Не объяснял ничего. За ним Тецуя волочил за шиворот двоих шиноби — связанных, избитых, в грязи, едва живых. Их лица исказились в гримасе, в которой смешались ужас и благоговение, словно они увидели Бога, и Бог этот был жесток. А следом — тенью легли Дайджи и Такахиро. Древняя кровь. Закаленная выучка. Их доспехи, несмотря на налет сажи и пепел, горели, словно осколки звезд. Двигались они с уверенностью, граничащей с презрением, словно этот исход был вплетен в канву бытия. У Саске в горле встал ком, имена застыли меж зубов острыми занозами. И тут из-за их спин вынырнула еще одна фигура. Медлительная. Монументальная. Тору. Он был подобен движущейся крепости: плечи широкие, словно вытесанные из камня, укрыты черным, как вороново крыло, плащом. Ступал он с той же невозмутимостью рока. Голову он держал низко, лицо скрыто в тени капюшона, не давая заглянуть в глаза. Но за спиной… Безжизненное тело. Бессильно обмякшее. До боли знакомое. Несли его, словно святыню, оскверненную грехом, или труп, преданный земле. От одной лишь догадки, что это может быть Итачи, у них перехватило дыхание. Тору дошел до центра поляны и опустил ношу на землю — бережно, но без намека на сострадание. Пыль взметнулась вокруг них, образуя медленный, ленивый саван. И когда лицо этого человека, наконец, повернулось к свету… Саске перестал дышать. Мир оглох. Сердце, словно набатный колокол, ударило лишь раз, тяжко, и замерло в предчувствии. Потому что это был Обито. Без сознания. Не мертвый, но и не живой. Не настороженный. Чуждый своей сущности. Пряди волос прилипли ко лбу, влажные от пота. Грудь едва заметно вздымалась. Чакра плела вокруг него хаотичные, рваные узоры, словно отторгаемая самой тканью мироздания. Мир Саске накренился. Лишь один человек обладал силой, способной повергнуть Обито. И это порождало леденящий вопрос: если Итачи не здесь — то кто тогда? Тору выпрямился. Лицо его, бледное и заострившееся, было подобно маске. Взгляд обжег Сакуру, задержавшись на ней. Голос его был холоден, как лед древних глетчеров. — Ты ведь медик, верно? Сакура приоткрыла рот. — Я… да. Да. Он посмотрел на нее глазами, словно выточенными из полированного обсидиана, и властно произнес: — Разбуди его. Сакура, не раздумывая, опустилась на колени, ее руки уже сплетали нити зеленой чакры. Наруто замер рядом, потрясенный. — Что, черт возьми, с ним случилось? Тору скользнул по нему мимолетным взглядом и бросил как отравленный дротик: — Что бы это ни было, оно настигло Обито раньше, чем вас. Саске стоял неподвижно, словно пораженный проклятием. Всё вокруг поплыло — деревья, туман, даже далекий голос Сакуры, — но тело Обито оставалось пугающе реальным. Неподвижным центром вращающегося хаоса. Его захлестнуло дежавю. Словно он рухнул в прошлое, в другой мир. Вспышка воспоминания пронзила разум: Вода. Звук падающей воды, ударяющейся о камни. Озеро, зеркальной гладью отражающее бездонную лазурь неба. Шелест змей в траве. Едкий запах опаленной плоти. Шаринган бешено вращался в его глазнице, сканируя тело Обито с безжалостной точностью. И не обнаружил… ничего. Ни малейшей сигнатуры чакры. Ни единой нити внутренней сети каналов. Ни пульса энергии. Лишь пустота. Словно некто выпотрошил Обито Учиху, оставив лишь пустую оболочку. Высушен до костей. Тело, лишенное души. Бог, ставший жалкой тенью самого себя. Внутренности Саске скрутило ледяным узлом. Сквозь пелену оцепенения он услышал голос Сакуры — услышал в нем дрожь, то, как у нее перехватило дыхание, когда ее исцеляющая чакра наткнулась на чудовищную, непостижимую аномалию. — Его система… боже, она не откликается… я не могу зацепиться, я… — Ищи след от укуса. Слова сорвались с губ Саске прежде, чем он успел осмыслить их. Сакура вскинула на него взгляд, полный ужаса. Затем поняла. В одно мгновение она преобразилась. Она знала, куда устремился его разум — к кому он устремился. С трудом сглотнув, она вновь склонилась над телом, ее руки заметались быстрее, ощупывая плечо, ключицу, ребра… И она нашла его. Едва заметный. Выцветший. Скрытый под старым шрамом. Но неоспоримый. Два аккуратных прокола. Ее лицо побелело, как полотно. Руки замерли над отметиной, дрожа мелкой дрожью. Когда она вновь посмотрела на Саске, слова застряли у нее в горле. Мысли бились как птицы в клетке, а широко раскрытые зеленые глаза отражали понимание, которое не оставляет места для надежды. Затем — едва слышно, словно она ненавидела звук этих слов, вырывающихся из ее уст: — Орочимару.