Глава 16

Саске возвышался над Обито, и впервые за долгие часы ярость улеглась, превратившись в нечто ледяное, отточенное, словно клинок, выкованный в преисподней. Всё было до жути неправильно. Обито Учиха не падал так низко. Не терял сознание. Не сдавался без боя. Не уходил, не забрав с собой в могилу целый мир. А он лежал здесь, словно жертва, поднесённая на алтарь. Опустошённый, без искры чакры. Кожа липла от холодного пота. Лишь еле уловимое эхо былой силы, там, где когда-то бушевало нечто, способное дробить измерения. Невозможно. Немыслимо. Саске стиснул зубы до хруста. В этом мире был лишь один человек, способный на такое. И это был не Орочимару. Хотя… Его взгляд упал на два едва заметных прокола на воротнике Обито. Словно змеиные клыки оставили свой след. Пальцы Саске судорожно дернулись. Он нырнул в сумку и выхватил кунай. Прежде чем кто-либо успел остановить его, прежде чем предостережение, застывшее в горле Сакуры, вырвалось наружу, он полоснул лезвием по своей левой ладони. Звук был тихим, почти интимным. Реакция — взрывной. — Эй, ты что творишь?! — Наруто с рёвом рванулся вперёд. — Ты совсем спятил?! Сакура уже была рядом, с ужасом в глазах: — Саске, что ты… Но он не слушал. Он рухнул на колени возле обмякшего тела Обито; кровь, тёмная и густая, быстро наполняла раскрытую ладонь. Затем, одним рывком, он сорвал с себя рубашку, обнажая плечо, испещрённое шрамами и ожогами от обжигающей чакры. Он использовал собственную кровь… как чернила. Спираль, глиф, три метки в строгой последовательности — прямо по центру груди Обито, над самым сердцем. Сакура застыла, слова в её горле замерли. — Это же… Саске, это та самая печать, которую ты… — Она запнулась, не в силах закончить фразу. Саске не ответил. Его глаза, алые и вращающиеся, были прикованы к линиям, проступающим под его пальцами. Кровь, смешиваясь с чакрой, сгущалась в нечто древнее, непостижимое, что-то слишком точное, чтобы быть просто импровизацией. Колдовство, вырвавшееся из глубин подсознания. Рен уставился на него в тревоге: — Что за чертовщину ты творишь, Саске? Голос Саске был низким, на грани срыва: — Я ничего не активирую. Он прижал кровоточащую ладонь к центру печати. — Я вхожу внутрь. И с последним импульсом алой чакры мир вокруг него растворился, словно дым. Всё было до жути неправильно. В тот миг, когда его сознание коснулось печати, он понял это. Это не было похоже на сны Сакуры — на мягкое течение воспоминаний, тёплый поток общих эмоций, на странную нить тоски, вплетённую в осознанный мир. Нет. Это был хаос в чистом виде. Сначала его накрыла волна цвета — ослепляющего, дикого, мерцающего, словно вспышки безумного стробоскопа. Затем раздались крики. Далёкие и близкие, терзающие барабанные перепонки. Всё пульсировало в бешеном ритме, разрывая на части. Формы плыли, искажались. Время то замирало, то мчалось вперёд, не давая передышки. Он видел огонь, поглощающий склоны гор, кричащего ребёнка, кулак, пронзающий что-то мягкое и податливое — и ни один образ не желал задержаться хоть на миг. Под ногами не было опоры. Ни земли, ни гравитации, ни оси, ни центра. Лишь шум. Лишь боль. Лишь мир, обращённый в пепел. Где-то вдалеке прозвучало его имя — «Саске» — но его выкрикивали как предупреждение, и шептали, как проклятие. Саске стиснул челюсти и оттолкнулся вперёд — глубже, против течения, сквозь осколки воспоминаний, сквозь ревущие воды, сквозь битое стекло и звон молнии, дробящей кость. Протянулась рука — рука Обито — но прошла сквозь него, не коснувшись. Исчезла, словно призрак. А затем — Тьма. Абсолютная. Яростная. Недвижная. Он распахнул глаза. И Обито вбросило обратно в его собственное тело, словно в капкан. Он очнулся с хрипом, настолько глубоким, что казалось, треснула сама земля. Его рука взметнулась прежде, чем он успел осознать это, и сомкнулась на запястье Саске мёртвой хваткой — от такой боли кости запоминают страх. Его тело дёрнулось вперёд, дыхание рвануло наружу, зубы оскалились в зверином оскале, а жар Учихи исходил от него волнами. На мгновение все затаили дыхание, завороженные этим жутким зрелищем. А затем — кровь. Она потекла медленно и густо из уголка его правого глаза, прочерчивая красную дорожку по щеке. — Обито… — прошептала Сакура, но слово надломилось под давлением, повисшим в воздухе. Он не смотрел на неё. Он вообще ни на кого не смотрел. Его единственный, рабочий глаз был диким — живым, слишком живым, — а другой… с другим было что-то не так. Глазница слабо пульсировала, истекая кровью изнутри, а кожа вокруг неё дёргалась, словно тело отторгало что-то невидимое, чужеродное. Голос Саске прозвучал глухо, сдерживаемый нечеловеческим усилием: — Кто это сделал с тобой? Дыхание Обито сбилось, словно загнанный зверь. Челюсть напряглась до судороги. Взгляд метался, расфокусированный, будто он пытался выловить ускользающее воспоминание из густого дыма. Он всё ещё сжимал запястье Саске, будто эта боль была ему необходима, чтобы хоть как-то соображать. Он попытался заговорить. Не вышло. Попробовал снова. И снова тишина. Он нахмурился, и на лице прорезались глубокие складки разочарования. Он искал это — то, что, как он знал, должно быть там: деталь, лицо, — но оно ускользало, как вода сквозь треснувший сосуд. Он моргнул один раз, затем второй, более резко. Левый глаз следил за землёй. Правый был плотно зажмурен, словно пытаясь сдержать бурю внутри. Он замер. И затем, тихо, словно осознание ранило сильнее, чем сама рана: — …чёрт. Его пальцы коснулись лица, дрожа как осенние листья. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. — Он… ослеп. По группе пробежала волна смятения — скрип сапог по пыли, лязг металла о броню; кто-то полуприподнял руку, чтобы поддержать его, но вовремя передумал, осознав безумность этой затеи. Воздух наполнился шумом — вопросами, обрывками фраз, резким статическим гулом дюжины голосов, давящих одновременно. Что случилось— Что ты видел— Кто мог это сделать— Рычание Обито оборвало всех, как удар грома: — Заткнитесь! Тишина. Мгновенная. Обжигающая. Звук повис в воздухе тяжёлым грузом. Даже ветер перестал притворяться, что движется. Саске не отнял руки. — Ты чувствуешь свою чакру? Обито сжал зубы до скрежета. На мгновение воцарилось молчание, давящее и гнетущее. А затем, голосом, полным горечи и обиды: — Эта гребаная змея… Слова упали, как детонация, сотрясая воздух. У Сакуры перехватило дыхание; чакра Наруто вспыхнула рефлекторно; каждый присутствующий Учиха обернулся, и едва слышный гул Шаринганов пронёсся по поляне, как разряд статического электричества. Саске наклонился ближе, и его голос прорезал тишину, словно клинок — шёлк. — Как он добрался до тебя? Обито посмотрел на него — по-настоящему посмотрел, — и в его глазах промелькнуло нечто дикое. Ярость. Стыд. Неверие. Отчаяние. — Я… — его горло судорожно сжалось, но слова не шли. Он заскрипел зубами, словно перемалывая кости. Его рука впилась в висок, будто он хотел выковырять воспоминание ногтями. — Я не могу… Он умолк. Втянул воздух сквозь зубы, словно выпивая последнюю каплю надежды. — Я, блядь, ничего не помню. Слово вырвалось не криком, а плевком — полным ненависти к себе, к необходимости признать собственную потерю. Нависшая тишина была осязаемой, живой. В ней звучали приглушенные вздохи и безмолвный хор мыслей, обрушивающихся друг на друга, выковывая единое, невысказанное слово. Пульс Саске гулко барабанил в ребрах. Невозможно. Обито Учиха — память стерта, чакра иссушена, глаз уничтожен. Тяжесть этого осознания придавила их, словно грозовая туча, ощетинившаяся молниями. Долгое время никто не двигался, скованные осознанием немыслимого. Первой очнулась Сакура. Она скользнула вперед на коленях, ее руки уже окутывало изумрудное сияние. Напряженное, сосредоточенное выражение застыло на ее лице, дыхание прерывалось. — Я стабилизирую твои каналы чакры, — пробормотала она почти механически. — Они коллапсируют. Обито не сопротивлялся. Даже не моргнул. Просто позволил ей прижать светящиеся пальцы к ключицам; его веки опустились, дыхание оставалось рваным. Мгновение спустя его голос прорезал тишину — хриплый от напряжения, но пугающе четкий. — Моя чакра зацементирована изнутри. Это не простая ограничивающая печать. Нечто древнее. Многослойное, — проскрежетал Обито. — Каналы не просто заблокированы — они перенаправлены. Сложены друг на друга, как оригами. Глаза Саске сузились до щелок. — Та же печать, что и в прошлый раз. Обито медленно, с усилием кивнул. — Возможно, сильнее. Более завершенная. При этих словах чакра Сакуры дрогнула, руки на мгновение замерли. Она посмотрела на Саске, затем снова на Обито. — Ты думаешь, это тот же рисунок? Обито выдохнул с натугой, словно из него выкачали весь воздух. — Слишком похоже, чтобы быть совпадением. То, как она пережимает корень… чакра не может подняться выше диафрагмы. Невозможно призвать что-либо. Только жалкие поверхностные токи. Голос Саске прозвучал резко, как удар клинка об кремень: — Где на тебя напали? — Я прочесывал южный периметр Исигаи. Один, — челюсть Обито сжалась до боли. — Должно быть, он поджидал. Признание утонуло в тишине, как тяжелый камень в глубокий колодец. Саске отвел взгляд, его рот превратился в тонкую, непроницаемую линию. — Он одержим нами. — «Одержим» — это еще мягко сказано, — раздался голос из-за спины. Дайджи. Его броня даже не шелохнулась, когда он шагнул вперед, глаза, как осколки льда, сверкнули в полумраке. — Обито не из тех, кого можно заманить в ловушку, если не готовился к этому годами. Саске не повернулся. — Тогда почему он не взял тебя? Обито поднял взгляд, его лицо исказила сложная смесь замешательства, ярости и отчаяния. — Я, блядь, не знаю. Это было не ответом, а проклятием. Саске пристально смотрел на него, в его глазах горел немой вопрос. Затем, тише: — Ты видел Шисуи? Обито покачал головой. — Нет. — Моего отца? Снова отрицание. — Нет. Напряжение в группе достигло предела, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Сакура не убирала руку от груди Обито, но вторую подняла, проверяя пульс на шее. Свет ее чакры заметно потускнел — она достигла грани своих возможностей без диагностических инструментов Цунаде. Она не поднимала глаз. — Его нужно доставить к Цунаде, — констатировала она. — Я не могу снять эту печать. Обито издал короткий, горький смешок. — Я сейчас чертовски бесполезен. — Это не так, — твердо возразила Сакура. — Я даже видеть толком не могу! — вырвалось у Обито. — Чакру не могу поднять. Не помню, что произошло. Я просто ходячий труп. Такахиро шевельнулся, его голос был ровным, но приглушенным: — Врачи могут забрать его. Они быстро доставят его в Коноху. Взгляд Саске метнулся к нему — острый, как лезвие. Казалось, воздух вокруг сгустился от одного этого взгляда. — Нет, — отрезал он тихо, но непреклонно. Его взгляд не дрогнул. — Сакура остается со мной. Все присутствующие Учиха повернулись к нему. Они чувствовали то, что скрывалось за этими словами: собственничество, страх, замаскированный под приказ. Саске встретил их взгляды без колебаний. — Она никуда не пойдет. — Тогда это сделаю я, — голос Наруто, наконец, разорвал тишину. Он шагнул вперед, скрестив руки на груди; его лицо было необычайно серьезным. — Я отведу его назад. Сакура моргнула. — Наруто… — У меня чакры хоть отбавляй. Курама спокоен. Так будет быстрее. Саске молчал. Его руки тоже были скрещены на груди, но пальцы судорожно впились в локти, а взгляд был прикован к крови, все еще мокрой на виске Обито. Его челюсть была стиснута, как запертые ворота. Обито поймал этот взгляд. — Ты думаешь, это была моя вина? — Нет, — ответил Саске после долгой паузы, нарушая тишину, словно хрупкое стекло. — Я думаю, это моя вина. Слова прозвучали тяжелее, чем кто-либо мог ожидать. И никто не стал спорить. Тэцуя шагнул вперед, положив руку на эфес меча. — Мы теряем время. Если они прорвались через северо-восточный сектор, они должны были уже добраться до точки эвакуации. Если только… — Нам нужно двигаться, — ледяным тоном бросил Рен. — Они должны быть где-то рядом. Если они еще не у скал, значит, пытаются туда добраться. Путь еще свободен. Саске не отрывал взгляда от Обито. — Идите. Учиха не колебались. Звуки шагов рассыпались, как камни на ветру, быстрые и четкие; их тени поглотила сгущающаяся тьма, словно они были ее частью. Пыль взметнулась в воздух вслед за их отступлением. Осталось лишь несколько человек. Наруто, Сакура, Обито и Саске. Наруто опустился на корточки за спиной Обито, позволяя старшему опереться рукой о его плечо. Он не скривился под весом, не вздрогнул, когда Обито навалился на него всем телом. Сакура отступила, ее руки безвольно повисли вдоль тела. Усталость тянула ее плечи вниз больше, чем ей хотелось бы признавать. Саске еще какое-то время смотрел им вслед, затем обернулся к скалам на горизонте. Точка эвакуации. И, возможно, последнее место, где его брата видели живым. Ветер снова переменился. Теперь он пах пеплом. Он шептал сквозь изломанный горный хребет низкими, заунывными потоками, неся запах каменной пыли и опаленной сосны. Та тишина, что рождается не из покоя, а из зловещего предчувствия. Саске и Сакура теперь шли бок о бок по узкой тропе, вьющейся по краю пропасти; тени, словно хищные звери, прижимались к отвесным скалам. Остальные исчезли впереди, растворились, словно волки, их присутствие угасало, тая на горизонте. Но присутствие Саске не таяло. Оно было густым, почти осязаемым, как плотная ткань. Сакура держалась рядом, ее шаги мягко отзывались эхом в унисон с его поступью, ее дыхание вырывалось видимыми клубами пара в сгущавшейся ночи. Она не обронила ни слова с тех пор, как Наруто и Обито канули в темноту. Ни когда тропа круто уходила вниз, ни когда тишина, казалось, обретала вес, становясь почти материальной. Но когда тени окончательно сгустились, она наконец заговорила — тихо, резко, словно уже долго пыталась распутать болезненный узел внутри себя. — Что ты видел? Саске ответил не сразу. Его взгляд скользил по скалам впереди, по тонкой ленте тропы, обвивавшей горный хребет. Пальцы его руки едва заметно дернулись. — Хаос, — сказал он наконец. Сакура выдохнула. В этом выдохе не было и намека на облегчение. — Я же говорила тебе. Это не сон. — Не сон, — согласился он, и голос его звучал еще тише, словно он боялся его услышать. — Это был разлом. Все рушилось одновременно. Ни формы, ни логики — только крики и осколки. Они прошли еще несколько шагов, прежде чем Сакура заговорила снова, еще тише: — Что, черт возьми, это спровоцировало? Саске промолчал, и она продолжила, и в ее голосе прозвучала слабая, едва уловимая вина. — Я думала об этом последние два года. В первый раз — это случилось со мной, помнишь? После того, как Цунаде попыталась снять печать. — Она посмотрела на него, ее глаза слабо блеснули в кромешной тьме. — Мы думали, это просто защитная реакция. Предохранитель. Что-то, что Орочимару встроил, чтобы печать нельзя было уничтожить. Саске медленно кивнул. — Но никто не пытался снять печать Обито. — Именно, — сказала она, и в ее словах послышалось напряжение, как натянутая тетива лука. — Никакого вмешательства. Никакого триггера. Челюсть Саске на мгновение напряглась. А затем: — Орочимару недостаточно силен, чтобы сделать такое с Обито. Сакура взглянула на него, нахмурившись. — Прошло несколько лет. Может, он нашел способ стать сильнее. Саске остановился. Просто… замер, словно статуя. Его силуэт превратился в сгусток тени и тишины, высеченный на фоне скалы, словно из обсидиана. — Ты не понимаешь, — сказал он. Голос его был ровным, как гладь застывшего черного озера, но под ним пульсировало что-то древнее. Что-то весомое, как гранитная глыба. Истина, которую никто не решался произносить вслух — ни в Конохе, ни даже среди Учих. — Люди не говорят о том, кто такой Обито на самом деле, — произнес Саске, и слова его посыпались, словно битое стекло: прозрачные, холодные и острые. — Не говорят открыто. Потому что он не вписывается ни в одну историю. Он не герой войны. И не поучительная притча для детей. Сакура смотрела на него, затаив дыхание. Взгляд Саске был устремлен в непроглядную черноту внизу. — Он перестал быть обычным шиноби очень давно. — Он слегка повернулся, и в его взгляде промелькнуло нечто неразличимое — то ли уважение, то ли ужас, леденящий душу. — Он один из немногих Учих, кто когда-либо обладал Вечным Мангекё. Сакура ничего не ответила. Она не знала, что сказать. Он пошел дальше. Тень пропасти поглотила его, но голос его все еще доносился до нее — размеренный, спокойный, но в котором клокотала ярость. — Ты не побеждаешь Обито, — сказал Саске. — Ты выживаешь после встречи с ним. У Сакуры перехватило дыхание. — Все это не имеет смысла, — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. Они продолжали идти. И почему-то, после всего пережитого, не было даже удивительно, когда они нашли их. Сначала Шисуи — он полулежал, привалившись к зазубренному выступу скалы, плечо поникло, словно он просто присел отдохнуть посреди пути. Затем Фугаку, чуть дальше — он лежал неестественно прямо, одна рука все еще покоилась на эфесе меча. Оба дышали. Оба были опустошены. Саске замер как вкопанный, будто его ноги приросли к земле. Его дыхание участилось, но не остановилось. Это не было облегчением. Не совсем. Учихи, прибывшие первыми, уже были там — проверяли пульс, шептали приказы. Кто-то сказал «они живы», кто-то другой вздохнул, будто это было благословением, но все это звучало слишком далеко, словно доносилось сквозь толстую стену. Саске просто смотрел, не в силах оторваться. Его отец. Жив. И на мгновение он не мог понять, что именно когтями рвет его грудь изнутри: благодарность, сжигающая дотла, или всепоглощающая ярость. Потому что Фугаку выглядел умиротворенным. Спокойным, как спящий младенец. Глаза закрыты, лоб разглажен, ни единой морщинки боли на лице. Это было похоже на приторный сон. И Саске это ненавидел всей душой. Он ненавидел то, что после всего — после годов молчания, равнодушного отсутствия, жестокого контроля и долгих лет, когда его голос превращался лишь в сухие приказы — он будет лежать здесь, заставляя людей называть это милосердием. Он услышал, как Сакура шевельнулась рядом — тихие, почти неслышные шаги, привычные движения натренированных рук. Она уже опустилась на колени. Уже оценивала состояние пострадавших. Ее чакра мягко и размеренно расцвела в вечернем воздухе, словно диковинный цветок. Челюсть Саске сжалась до боли. Он не заслуживал этого. Не ее. Не ее чакры. Не ее заботы и участия. Фугаку хранил письма Сакуры, словно трофеи. Выбрал молчание вместо поддержки. Смотрел, как Саске горит в пламени ненависти, и не подал ни капли воды. Ни слова утешения. А теперь Сакура стоит перед ним на коленях — лечит его, стабилизирует его состояние, осторожно приподнимает его голову, словно он — нечто драгоценное, бесценное сокровище. Саске не двигался. Не говорил. Он даже не хотел этого. Но его руки уже делали свою работу, помимо его воли. Снова выхватили кунай. Снова полоснули по открытой ране на ладони, словно вскрывая древний ритуал заново. Но на этот раз все было иначе. Он опустился на колени между отцом и Шисуи, прижимая окровавленную ладонь к груди каждого — зеркальные спирали печати, начерченные с отточенной точностью, контуры стали чище, холоднее, будто выгравированы алмазом. Сакура не остановила его. Она даже не подняла глаз, словно знала, что должна произойти. А затем — он надавил ладонью. Сначала на грудь Фугаку. Затем на грудь Шисуи. Две печати. Два рывка. Два разума. Это было похоже на шаг в звенящую тишину, предшествующую похоронному звону колоколов. На этот раз не было хаоса. Ни молний. Ни криков агонии. Ни бьющегося стекла, ни закручивающегося звука, как при телепортации. Ни воспоминаний. Ни видений. Ни формы, ни определенности. Глубокая, абсолютная тишина, в которой можно было услышать биение собственного сердца. Слабое эфемерное впечатление о том, кем они были — Фугаку и Шисуи, — словно их разум превратился в давно заброшенные комнаты заброшенного поместья. Чистые. Без единой пылинки. Слишком чистые. Пугающе пустые. Здесь жила Смерть. Но не в насилии и агонии, а в совершенном порядке. Она прокралась в каждый уголок с холодной безжалостной логикой, которая ободрала все до костей, оставив нетронутой лишь внешнюю оболочку. Саске стоял в самом центре этого «ничего». И на мгновение он испугался того, как легко было представить, что он не вернется назад. Он почувствовал это отчетливо — как легко было бы отпустить их по течению. Оставить их разум нетронутым, неподвижным, словно два камня на дне бездонного колодца. Тяжесть печати давила на него, как свежевыпавший снег, мягкий и удушающий, как закрывающаяся навсегда дверь. Но он не шелохнулся. Он сосредоточился, собрав всю свою волю в единый кулак. Пропустил чакру через кровь на ладонях, резко и намеренно, закрепляя печать не столько идеально точным исполнением, сколько грубой силой. Вернитесь. Это не было словом, произнесенным вслух — это был безмолвный приказ, вырванный из самой сути его воли, повелительный и неумолимый. Тишина треснула, как лед под ударом молота. Сначала дрожь, едва ощутимая вибрация. Затем вдох, судорожный и неровный. Едва заметный сдвиг в ткани реальности, словно сама вселенная медленно, неохотно втянула воздух. И тогда — оба шевельнулись в идеальном зловещем унисоне. Пальцы Фугаку едва заметно дернулись. Лоб Шисуи нахмурился в легкой гримасе. Их глаза открылись, но не в шоке, не в панике, а так, будто они просто слишком долго спали, непробудным сном без сновидений. Без груза забот. Ушедшие в никуда. И теперь — вернувшиеся. Саске отстранился, медленно выпрямляясь. Кровь подсыхала на костяшках его пальцев, стягивая кожу. Его собственное дыхание казалось ему оглушительно громким на фоне их едва слышного дыхания. А затем — лицо Фугаку изменилось, словно на него надели чужую маску. Мышца на его челюсти дернулась, резко и непривычно, словно даже его кожа сопротивлялась чуждому выражению, пытавшемуся проступить сквозь нее. Брови сошлись над переносицей. Губы приоткрылись — но звука не последовало. Не сразу. И впервые в жизни Саске посмотрел отцу прямо в глаза, увидел в них не лед и сталь, а что-то другое, доселе неведомое. На ошеломляющее мгновение Саске показалось, что Фугаку готов сломаться под бременем невысказанного. Тишина вокруг них сгустилась, словно саван. Тяжелая. Осязаемая. Живая, как зверь, притаившийся в засаде. Каждый Учиха, стоявший в кругу, замер, словно изваяние. Каждый вздох затих, каждый звук покинул этот мир, словно его задушили невидимой рукой. Шисуи молчал. Не моргал. Его взгляд блуждал где-то за горизонтом, словно его душа еще не вернулась из плена. Будто часть его так и осталась запертой в том пустом месте, из которого Саске его вырвал. А Фугаку… Фугаку медленно огляделся. Он обвел взглядом свой клан. Глаза, полные невысказанного ожидания. Сына, возвышающегося над ним, с запекшейся кровью на руках. Девушку, присевшую рядом, — розовое пятно с перепачканными чакрой пальцами и нежной мягкостью в глазах. Он глубоко вдохнул. И всё понял. Понял, что его лишили чакры. Знал о наложенной печати. Осознал, где они находятся. Что произошло, а что осталось лишь страшным сном. И всё, что он сказал, прозвучало словно приговор: — …Всё кончено. Идем домой. Слова упали, как лезвие гильотины, оборвав последние надежды. Грудь Саске сдавило тисками отчаяния. — Нет, — выдохнул он, не веря своим ушам. — Что значит «всё кончено»? Фугаку не ответил. Не моргнул. Не дрогнул. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он поднялся. Ноги казались ватными, плечи — непомерно тяжелыми. Он встал прямо перед сыном, возвышаясь над ним своей несгибаемой волей. — Я сказал: всё кончено. Порыв ветра пронесся между ними, словно испугавшись приблизиться к эпицентру бушующих эмоций. Голос Саске прорезал тишину, как лезвие катаны: — Итачи. Одно лишь имя. Оружие. Спасательный круг. Рана, кровоточащая сквозь годы. Взгляд Фугаку оставался непроницаемым, но что-то в самой глубине его глаз погасло, словно искра последней надежды. — Тела мы не найдем, — отрезал он, словно вынося окончательный вердикт. Простая, беспощадная истина, не нуждающаяся в крике. Лишь подтверждение того, что всё, что забрал Итачи, не оставило ничего, что можно было бы похоронить. Саске стоял, сжав кулаки до побелевших костяшек, с пылающими глазами, парализованный осознанием. Вот оно. Не страх, не сомнение и не ужас. Нечто гораздо более страшное, чем всё это вместе взятое: Определенность. Его брата больше нет. Ночь наконец обрушилась на их измученные души. Не просто пришла, а навалилась всей своей тяжестью. Расползлась по лагерю Учих, как ядовитый дым, как густой туман, как горе, которому еще не успели дать имени, но которое пропитало собой каждый уголок их существа. Никто не говорил без крайней необходимости. Шисуи не произнес ни слова с момента своего пробуждения. Ни единого звука. Он сидел у самого края света, отброшенного костром, сцепив руки на коленях. Его глаза были пустыми и устремленными в никуда. Остальные не решались подойти к нему. Они знали эту тишину. Знали, что у нее есть зубы. Фугаку сидел ближе к огню, неподвижный, как изваяние, с прямой, как стрела, спиной. Его силуэт на фоне пламени казался резким, бесстрастным, властным в той тихой манере, которая когда-то вызывала безоговорочное уважение, а теперь порождала лишь изнеможение и растущее отчуждение. Он не отводил взгляда. Ни от своих людей. Ни от надвигающейся темноты. И ни от своего сына. Что было вполне взаимно. Потому что Саске намеренно, чертовски настойчиво, делал всё, чтобы быть в центре внимания. Он не пытался им быть — он им был. В самом сердце каждого разговора, который так и не состоялся. В центре каждого круга у костра. Среди сгорбленных плеч и затравленных взглядов он сидел — невозмутимый, неприкасаемый, окутанный аурой силы, будто право повелевать было вшито в его кости с самого рождения. А рядом с ним, прижавшись к его боку, словно ища защиты, — Сакура. Розовое пятно в море теней. Нежная и мягкая во всём, в чем мир был жесток к ней. Ее плащ был плотно запахнут, но рука Саске обнимала её еще крепче. Его ладонь покоилась на ее талии, большой палец лениво вычерчивал невидимые круги чуть выше бедра, и она, уже не задумываясь, прижималась к нему в ответном жесте. Они не пытались скрываться. Они вообще ничего не пытались изображать. И в этом была их непоколебимая сила. Саске не просил разрешения. Он не представлял её клану, словно гостью. Он не делал вызывающих заявлений. Он просто ставил всех перед свершившимся фактом. Это она. Она моя. Она остается. Она свернулась у его бока так, словно это место принадлежало ей по праву — и, возможно, так оно и было. Потому что, когда она вздрагивала от ночного холода, он притягивал её ближе. Когда ветер трепал её волосы, он нежно заправлял пряди ей за ухо. Клан наблюдал. Разумеется. Молча. Косыми взглядами и приглушенными, полными напряжения перешептываниями. Кто-то с замешательством, кто-то с едва скрываемым любопытством. Несколько человек — с чем-то более холодным, граничащим с неприязнью. И всё же Саске не дрогнул. Он сидел, вытянув ноги и скрестив их в щиколотках, одна рука обнимала её, пальцы медленно, методично перебирали её волосы, словно успокаивая её, он успокаивал самого себя. Будто она была единственным источником тепла, оставшимся во всём этом проклятом мире. И она позволяла ему это. Она не поднимала глаз, кончики её ушей слегка порозовели, но она не отстранялась. Не останавливала его. Не пряталась. Потому что она тоже прекрасно понимала, что это значит. Это не было просто проявлением нежности — это было дерзкое объявление войны его отцу. Клану. Каждому человеку, который всё еще делал вид, что ничего не понимает. Она не была тайной. Не была позором. Не была мимолетным увлечением. Она была здесь. Рядом с ним. В свете костра. В руках единственного Учихи, которому еще было что терять — и который, наконец, перестал притворяться, что еще не сделал свой выбор. И Фугаку, который ни разу не взглянул на него с тех пор, как зажгли костер, теперь смотрел. Не случайно. Не мимоходом. Он поднялся, намеренно, и сделал шаг в их сторону. Саске не шелохнулся и не сделал вида, что не заметил. Его большой палец продолжал вычерчивать медленные круги на затылке Сакуры. Она почувствовала это. Сдвиг в воздухе. Тяжесть этого взгляда. У нее перехватило дыхание. Едва заметный, сдержанный вдох. Этого было достаточно. — Саске, — прошептала она. Это не звучало как предупреждение — скорее как робкое предложение. — Тебе не обязательно… Он поцеловал её в макушку. Один раз. Мягко. И когда он заговорил, то обращался не к ней. — Я не собираюсь её прятать только ради твоего комфорта, — произнес он низким, но острым голосом, швырнув слова через костер, словно бросая вызов. — Если ты пришел за этим, то зря тратишь наше время. Тишина сгустилась, будто весь клан внезапно осознал, что гравитация вокруг одного из их сородичей изменилась. Костер между ними затрещал громче, отбрасывая длинную и угрожающую тень Саске. Фугаку подошел без спешки, но невозможно было игнорировать тот факт, что это был первый раз с момента окончания миссии, когда он приблизился к сыну. Или к кому-либо еще. Он остановился, и его взгляд был твердым и непоколебимым. — Нам нужно поговорить, — сказал он, отчеканивая каждое слово. Саске не изменил позы. — Так говори. Мускул на челюсти Фугаку дернулся. Лишь однажды. — Наедине. Саске наконец поднял на него глаза. Посмотрел по-настоящему. Встретился с его взглядом, полным невысказанных претензий. А затем — демонстративно отвел взгляд. Обратно к огню. В черную бездну ночи. Будто просьба отца не стоила его внимания. Будто у него были дела поважнее. — Это ты у нас привык хранить секреты, — тихо произнес он, словно бросая упрек. — Не рассчитывай на приватность сейчас. Фугаку не ответил сразу. Его взгляд снова переместился — на Сакуру, которая не сдвинулась с места, словно вросла в землю. На кровь, запекшуюся в швах рукава Саске. На тишину, которую так и не прервал Шисуи. На те места, где раньше жила его безграничная власть, а теперь осталось лишь жалкое эхо. Он всё еще был главой клана. Но Саске превратился во что-то иное. Саске истекал кровью, чтобы разбудить их. Саске потерял единственного человека, который когда-либо стоял выше него — и всё равно остался стоять на ногах, непоколебимый, как скала. И Саске больше не было дела до всего этого. Ни до соблюдения устаревших правил. Ни до общественного мнения. Ни до навязанного почтения традициям. И это делало его сильнее любого из присутствующих. Но Фугаку стоял неподвижно, тяжесть былой власти всё еще цеплялась за его плечи, как униформа, которую он не мог снять. Его рот превратился в тонкую, презрительную линию. Вся его поза была застывшей, неестественной. Его гордость распадалась нить за нитью, обнажая истинную сущность. — Это всё изменит, — сказал он, наконец, нарушив затянувшееся молчание. Тихо. Твердо. Саске даже не моргнул. — Еще бы, — буркнул он в ответ сухо. Почти скучающе. Словно мир уже безвозвратно изменился, а его отец был последним, кто это заметил. Взгляд Фугаку снова дернулся — на Сакуру, но он тут же отвернулся, будто само это зрелище было для него невыносимым. — Тебе придется взять на себя управление, — сказал он, словно вынося приговор. — Когда мы вернемся в Коноху. Саске медленно повернулся, ровно настолько, чтобы свет костра выхватил край его челюсти и прищур глаз. — С чего вдруг? Фугаку не колебался: — Мы не можем проявлять слабость. Если моя чакра останется запечатанной, когда мы вернемся… — Цунаде разберется с этим, — перебил его Саске, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Она будет знать, что делать. Лицо Фугаку исказилось от нескрываемой неприязни. — Ты хочешь, чтобы я просил Сенджу исцелить меня? Вот она. Истинная суть, сокрытая за пеленой политических махинаций. Саске скривился в скептической усмешке: — Неужели гордыня — единственное, что тебя сейчас движет? Фугаку не ответил. Не сразу. — Ты должен быть готов, — прозвучало вместо ответа. — До того, как мы вступим в ворота Конохи. До того, как начнутся доклады. До того, как старейшины начнут созывать совет и искать виноватых. Ты должен вести себя как наследник… ты должен стать им. Саске вперил в него взгляд, полный вызова. — Я не намерен становиться кем-либо. Этот отказ не был ни громким, ни яростным. Он был хуже. Он был исполнен ледяного безразличия. Словно трон пылал в огне, а Саске не удосужился даже взглянуть на клубы дыма. Фугаку ощетинился. Пламя костра взметнулось выше, с треском выстреливая одинокой искрой в пустоту между ними, словно предупредительным выстрелом. — Ты ничему не научился? — голос его упал до шепота — яростного, горького, слегка надломившегося в конце. — Ты творишь, что вздумается, разрушаешь порядок, который нас защищает, — и вот результат. Слова эти не были абстрактными. Это было прямое обвинение. Всё сразу: миссия, Орочимару, Итачи, проклятая печать, девчонка, идущая рядом. Всё это. И в Саске словно сорвало стоп-кран. Рука метнулась вперед молниеносно — удар, вырванный из самой глубины позвоночника, продиктованный инстинктом и годами сдержанности, которые, наконец, лопнули. Он так долго об этом думал — мимолетно, в порыве гнева, в тишине. И всегда останавливался. Но не сейчас. Пальцы сомкнулись на горле отца прежде, чем старик успел сделать полный вдох. Все звуки у костра мгновенно стихли. Тысячи глаз устремились на них. Сакура ахнула, рука её инстинктивно дернулась к запястью Саске — «не надо», — но она не прикоснулась к нему. Знала, что не стоит. Раньше это не бросалось в глаза — то, насколько Саске перерос отца. Фугаку всегда держался так, будто физическое превосходство не имело значения. Но теперь… теперь Саске возвышался над ним. И хватка его была стальной. Непоколебимой. Дыхание Фугаку сбилось один раз, но он не пошевелился. Просто смотрел на сына снизу вверх. Не дрогнув. Это был не первый раз, когда Учиха поднимал на него руку, но первый раз, когда он даже не попытался остановить его. Грудь Саске тяжело вздымалась. А затем пальцы разжались. Он отпустил его. Неслово простил. Словно понял, что это попросту того не стоит. Фугаку выпрямился и заговорил так, словно ничего не произошло. — Если мы не сохраним свой статус, пострадают все, — произнес он, вновь обретая самообладание. — Твоя мать станет первой, на кого укажут пальцем. Клан — следующим. Совет предпримет маневр, и я говорю не о нашем совете. У меня нет выбора. Голос его был ледяным. Размеренным, точным, осознанным. — Мне не нужны твои чувства, Саске. Мне нужен твой стержень. Саске смотрел на него сверху вниз. Холодно. Твердо. — У тебя есть выбор, — произнес он, и голос его был острым, как кремень. — Позволь Цунаде сделать свою работу. Глаза Фугаку сузились — не от замешательства, а от презрения. Уголки губ едва заметно дрогнули. В этой усмешке не было ни тепла, ни юмора. — Я не стану просить её. Ни сейчас. Никогда. — Он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы холод его тона заполнил всё пространство между ними. — В ней больше гордости, чем во мне. И у неё больше причин ненавидеть меня. Думаешь, она пошевелит и пальцем, прежде чем ткнуть меня в это носом? Это выставит меня еще более слабым, чем я есть сейчас. И я не дам им такого повода. Саске не ответил. Он просто смотрел. Потому что даже в этой прогнившей логике видел смысл. Ненавидел её, но понимал. Власть не склоняет головы. Не в Конохе. Не в тех кругах, которые имеют значение. Не в залах совета, которые его отец тридцать лет выжигал своим молчанием и точностью. А гордость? Гордость — его единственная броня. И всё же он не отступил. — Тогда пусть это место займет кто-то другой. Взгляд Фугаку, острый, как кунай, скользнул по лагерю. По огню. По теням. По фигурам соклановцев, сгорбившихся в своем горе и делающих вид, что ничего не слышат, — все они очень вовремя отвернулись. Наблюдая своей тишиной. — Думаешь, я об этом не думал? — почти беззвучно произнес Фугаку. — Нет других ветвей, подобных нашей. Нет других имен, способных удержать власть так, как наше. Есть вещи, которых ты еще не знаешь, Саске. — Голос его помрачнел. — Но узнаешь. Челюсть Саске напряглась. Лицо исказилось, что-то горькое дернуло уголок рта. Он не хотел этого. Ничего из этого. Этого бремени, этой крови, этой тяжести имени, под которым трудно дышать. Его руки в пятнах, его брат исчез, а теперь они обсуждают престолонаследие, словно это шахматная доска, а он — ладья, которую переставляют на нужную клетку. — Ты серьезно говоришь мне, что скорее уйдешь в отставку, чем попытаешься найти решение? — выплюнул он, едва сдерживая ярость, вскипающую в груди. — Скорее сложишь полномочия, чем ударишь палец о палец ради собственной же чакры? Взгляд Фугаку стал еще темнее. — Ты не видел того, что видел я, — тихо и окончательно произнес он. — Просто поверь мне: так будет лучше. Дыхание Саске дрогнуло. Кулаки сжались. А затем он повернулся. Рука его опустилась вниз, не глядя, ладонью вверх — и рука Сакуры мгновенно нашла её, словно только этого и ждала. Её тонкие пальцы переплелись с его, дыхание на мгновение перехватило; сердце колотилось о ребра от того, насколько громким казался весь этот разговор, даже если никто не слышал ни слова. Её место уже было определено. Хватка Саске усилилась. — Я подумаю об этом, — процедил он сквозь зубы; слова на вкус были как пепел. Когда она поднялась, рука Саске без лишних церемоний обняла её за плечи — как гравитация, как инстинкт. Он крепко прижал её к своему боку, закрепляя её там. И Сакура — наконец-то — подняла глаза. Она посмотрела на Фугаку прямо и непоколебимо, впервые с начала разговора. И всё, чем она была раньше — вежливой, почтительной, отстраненной, — исчезло. В её взгляде была сталь. Яркий и твердый. Зеленый, как весна, пробивающаяся сквозь пепелище битвы. И Фугаку посмотрел на неё в ответ. Но там, где раньше жили его приказы, где его ожидания возвышались немым укором, теперь было лишь мимолетное движение. Что-то почти похожее на просьбу. На надежду. На ненависть, облаченную в заимствованное смирение. Потому что он знал. Все знали. Сакура не просто на стороне Саске. Она была его стороной. И Саске уже разворачивался, уводя её прочь — прочь от костра, прочь от пепла людей, которые когда-то вели за собой, а теперь лишь отбрасывали тени. Шаги его были медленными, уверенными, осознанными, пока он вел её сквозь тьму к краю лагеря, где луна безмолвно освещала камни. Туда, где они могли развернуть спальный мешок и похоронить остаток ночи в тишине, на которую больше никто не имел права. Позади потрескивал костер. И где-то в тишине этой доли секунды стало ясно: Саске не просто пережил падение. Он унаследовал руины. И теперь он сам выбирал, что на них построить.