Соучастница

Соучастница в безумии Время в приюте текло медленно и удушающе. Дни сливались в недели и Рейвен ясно осознавала свою силу… Она витала в воздухе, пеленой страха, исходящей от других воспитанниц при виде её худой фигуры. Ирония заключалась в том, что внешне она была всего лишь бледной девочкой с голубыми глазами и чёрными волосами по плечи. Но там, где она проходила, будто умирало пространство, оставляя за собой шлейф ледяного безразличия, которое другие принимали за отчаяние. Этот невольный страх стал её первым тактическим преимуществом, щитом против мелких приставаний и взглядов. Единственным «развлечением» в этом аду были визиты Отца Искупителя. Он приходил регулярно, его взгляд, полный болезненного любопытства, скользил по ней, будто он изучал экспонат. Рейвен быстро поняла правила этой игры. Она стала для него запретным плодом ~ холодным, молчаливым, не поддающимся. Она оттачивала на нём своё красноречие, доводя его то до раздражения, то до сладострастного трепета, и всегда выходила из этих встреч с ощущением лёгкой, изящной победы. Это была единственная интеллектуальная нагрузка в мире, ограниченном стенами приюта и скучными трактатами, написанными его рукой. Но настоящую жизнь в эти серые стены вносила Джинкс. Она не просто болтала ~ она вела хронику абсурда их тюрьмы. «Сестра Маргарита сегодня злее обычного, у неё мозоли натёрты», — сообщала она, или: «В восточном коридоре третья половица скрипит громче всех ~ идеально для предупреждения». Именно Джинкс, рискуя получить новую порцию «очищения», однажды ночью вывела Рейвен во двор. — Смотри, — её шёпот был полон дерзости. Она указала на едва заметную щель в массивной решётке ограды. — Я почти проскользнула на прошлой неделе. Меня поймали, — она беззвучно рассмеялась,— Но я почти сделала это! Именно Джинкс научила её различать надзирательниц по скрипу подошв. Рейвен начала смотреть на Джинкс не как на полезного информатора, а как на удивительный феномен. Та не просто нарушала правила ~ она объявила им войну, превращая каждый свой проступок в театральный жест. Она могла во время общей молитвы вдруг громко рассмеяться, а на вопросительные взгляды ответить: «Ваши лица, сестры! Вы так стараетесь, а он на вас даже не смотрит». Её бунт был не слепым, а расчётливым. И Рейвен, чья жизнь была подчинена холодному контролю, впервые почувствовала к кому-то уважение. В аду, созданном Отцом Искупителем, Джинкс отказывалась быть жертвой. Она была его личным дьяволом-искусителем и в этом Рейвен видела отблеск собственной сущности. Перелом наступил той ночью, когда Джинкс вползла в комнату Рейвен не прыжками, а едва волоча ноги. Её губа была рассечена, а левая рука казалась подозрительно безвольной. — Он.. начинает новое «очищение», — выдохнула она, и в её глазах не было ни безумия, ни вызова. Только усталая, животная боль. И тогда Рейвен, всегда сохранявшая дистанцию, сама протянула руку. Её пальцы коснулись распухшего века Джинкс. И впервые её сила, всегда служившая только ей самой, тонким, сконцентрированным ручейком потекла наружу. Она не могла исцелить всё ~ но снять острейшую боль, ускорить заживление раны.. это было в её власти. Под её пальцами тело Джинкс вздрогнуло. Та ахнула, широко раскрыв глаза. В них не было страха перед демоном. Было чистое, немое изумление. — Спасибо, — выдохнула она, и это слово прозвучало громче любой ее предыдущей благодарности. В тишине, глядя на это изумление, Рейвен осознала окончательно ~ Джинкс была не инструментом: она была единственным живым существом в этом каменном мешке, которое не боялось быть живым. *** «Очищение» никогда не происходило тайно. Это был публичный ритуал, призванный сломить не только тело, но и дух всех присутствующих. После вечерней молитвы двух «провинившихся» девочек ~ одну за непослушание, другую за «нечистые мысли» ~ выводили в центр зала и заставляли встать на колени перед Отцом Искупителем. Он не кричал. Его голос, напротив, становился тихим, сладким и проникновенным. «Боль ~ это милость Господня, ниспосланная вам, — он обходил их, словно пастух, рассматривающий овец. — Она выжигает гордыню, через которую в вас вселяется дьявол. Ваши тела ~ сосуды скверны, и я ~ инструмент, что очищает их». Само наказание зависело от «греха». · За непослушание ~ удар плетью с узлами по спине. Он не бил с размаху, а наносил точные, хлёсткие удары, оставляющие глубокие, жгущие раны. Он делал паузы, давая боли достигнуть пика, прежде чем нанести следующий. · За «нечистые мысли» или «излишнюю живость» ~ он использовал заострённую палку. Он прижигал ею ладони или стопы, говоря: «Дабы ты не ходила путём греха и не бралась за скверные дела». · Самым страшным было «очищение» для «избранных» ~ тех, кто, как Джинкс, привлёк его «особое внимание». Для них он приберегал изощрённые методы: выкручивание суставов до хруста, ожоги в местах, которые не видны под рясой, или длительное стояние в неудобной позе, приводящее к мышечным спазмам. Но физическая боль была лишь частью ритуала. Второй частью было принудительное покаяние. «Скажи: "Благодарю тебя, Отче, за твою очищающую любовь"», — требовал он, пока девочка рыдала от боли. Если она молчала или кричала от отчаяния, наказание усиливалось. Её ломали до тех пор, пока она не начинала механически повторять благодарность за свои мучения. Он заставлял их благодарить его за свою боль. Это было психологическое уничтожение, попытка стереть их волю и заменить её слепым поклонением. Именно после таких «очищений» Джинкс заползала В комнату Рейвен с новыми синяками и вывернутыми суставами. И именно поэтому её улыбка была таким отчаянным актом неповиновения ~ потому что за ней скрывалась пытка, в которой её заставляли благодарить палача.