Глава 10

Ночь в Хоукинсе была не просто отсутствием дня. Она была живой, плотной субстанцией, пропитанной стрекотом цикад и тяжелым ароматом цветущего клевера. В такую ночь даже воздух казался густым, обволакивающим, словно бархатный занавес между мирами. Синяя «БМВ» Стива Харрингтона плыла по пустынным улицам призрачным кораблем, его фары рассекали мрак, не в силах его победить. В салоне пахло старым кожаным сиденьем, вишневой помадой Робин и напряжением, таким острым, электрическим, словно перед грозой. Аделина сидела на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник и закрыв глаза. Девушка была бледна, и в тусклом свете приборной панели её лицо казалось высеченным из мрамора. — Следующий поворот направо, — её голос прозвучал приглушенно, уставше. — И потом… два квартала прямо. Стив молча кивнул, его пальцы плотнее сжали руль. Он не сводил с неё взгляда, и в его карих глазах читалась знакомая, вечная тревога, та самая, что заставляла его проверять замки и носить в багажнике запасную биту. — Ну и как наш человеческий детектор? — раздался голос с заднего сиденья. Робин, уткнувшись носом в развернутую карту города, пыталась скрыть собственное нервное напряжение под слоем сарказма. — Уже нащупали что-нибудь вкусненькое для местных космических вампиров? — Пока нет, — с трудом выдавила Аделина, хмыкнув и пропуская сквозь себя очередную волну чужих чувств. Это было похоже на нахлынувший прилив сотни голосов, эмоций, обрывков мыслей сливались в оглушительный, болезненный хор. — Мигрень… у третьего дома слева. Ссора… пахнет чем-то горелым. Чей-то кошмар… детский страх, темноты под кроватью… Она провела ладонью по лицу, смахивая несуществующую влагу с висков. — Слишком громко, — прошептала она. — Все кричат, даже когда просто сидят молча. — Ладно, с меня хватит, — Стив начал было притормаживать, его голос стал мягким, почти отцовским. — Сегодня достаточно, ты вся измотана. — Погоди, — резко возразила Робин, поднимая голову от карты. В её глазах, умных и цепких, горел огонёк исследователя, заглушающий страх. — Нужно найти эпицентр. Аделина, ты говорила, они оставляют «пустоту». Так ищи не крик. Ищи тишину. Аделина кивнула, сглотнув подступивший к горлу ком. Она снова погрузилась в этот мучительный океан, скользя по его волнам, отфильтровывая шум, пытаясь найти ту самую, леденящую аномалию. И вдруг… её тело напряглось, как струна. Не пустота, не тишина, а нечто иное чёрная, вязкая, бездонная воронка, что тянула к себе, словно гравитационная яма на дне океана. — Стив, стоп! — её голос прозвучал резко, повелительно, заставляя его инстинктивно ударить по тормозам. Машина дёрнулась и замерла. Аделина выскочила на прохладный асфальт, едва не споткнувшись. Её вело, как лунатика, по невидимой нити, к ржавым, скрипучим воротам заброшенного какого-то завода. — Здесь, — она указала дрожащей рукой в черноту за воротами. — Не жертва. Не человек… Это их след. Гнездовье.  Стив и Робин, вооружившись фонарями и его верной битой, последовали за ней, как тени. Они проскользнули на заброшенную территорию, где ржавые скелеты цехов упирались в звёздное небо. И нашли его. Участок земли, размером с автомобиль, был мёртв. Трава и почва почернели, словно обуглились, но не было ни пепла, ни копоти, была только странная, стекловидная корка, хрустевшая под ногами. Воздух над этим местом колыхался марево, от которого в ноздрях щипало, как от озона после грозы, с горьким привкусом электрической гари. — Чёрт возьми, — Стив свистнул, озираясь с битой наготове. — Они и правда метят территорию. Как собаки. Робин, не говоря ни слова, достала из кармана куртки перочинный нож и пустой пластиковый флакон от таблеток. Она присела на корточки, и её лицо, освещённое лучом фонаря, выражало леденящее душу сочетание страха и научного восторга. — Надо обратно, — твёрдо распорядился Стив, водя лучом фонаря по тёмным провалам окон. — Это место не для ночных пикников. Нужно всё проанализировать. ***  «Базой» на этот раз служила гостиная Стива. Занавески были задернуты, на низком кофейном столе, среди пятен от кружек, стоял потрёпанный диктофон Нэнси Уилер и лежали испещрённые пометками карты Хоукинса. Возбуждение от находки витало в воздухе, густое, почти осязаемое. Нэнси, безупречно собранная даже в глубокой ночи, с карандашом в руке наносила найденный «шрам» на карту. Её движения были точными, выверенными. — Это подтверждает теорию Мюррея, — констатировала она, не поднимая глаз. — Они не просто абстракция. Они физически меняют ландшафт. Аделина сидела в глубоком кресле, сжимая в ладони тот самый, принесённый Робин, образец почвы. Он был холодным и отдавал в пальцы противной, сосущей вибрацией, словно разряды статического электричества. Она закрыла глаза, позволяя ощущениям поглотить себя. Картина проступила чётче, ужаснее. — Это не просто след, — её голос прозвучал приглушённо, заставляя всех замолчать. — Они не просто охотятся… они метят территорию. Их жертвы… они как узлы, точки стабильности в их сети. Каждая новая жертва делает их присутствие здесь… прочнее. Как будто они плетут паутину, а люди это опоры для неё. Нэнси замерла с карандашом в руке. Её взгляд, острый и аналитический, уставился на Аделину. Можно было почти слышать, как в её голове щёлкают шестерёнки, выстраивая безупречную логическую цепь. — Хорошо, — она отложила карандаш и сложила руки на коленях. Поза идеального менеджера на совещании. — Если их цель это люди с особой, сильной душевной болью, то у нас есть ограниченный круг знакомых, которые подходят под эти критерии. Мы должны составить список и поставить их под круглосуточную охрану. — Её голос был холоден, лишён всякой эмоции, кроме прагматизма. — Начнём с самых очевидных. Уилл отправился с моими родителями  и Майком к родственникам, остается Макс. Словно по команде, Стив и Аделина вскочили с мест. — Нет, — голос Аделины сорвался на низкий, хриплый шёпот, полный такой первобытной ярости, что Робин невольно отшатнулась. — Нэнси, нет. Абсолютно нет, — Стив произнёс это властным, не терпящим возражений тоном, каким он когда-то отчитывал нерадивых подростков, которые чуть не разбили аппарат с кассетами в их магазине. В комнате повисла гробовая тишина. Нэнси удивлённо подняла брови. — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — заговорила Аделина, и её слова, наконец, прозвучали громко и чётко. Она смотрела на Нэнси, но видела перед собой белые стены лаборатории, равнодушные лица в белых халатах. — Для тебя это «список для защиты». Для меня это… это «меню». Меню, которое я составляла годами в «Лазаре», решая, чью боль считать перспективной для экспериментов, а чью «браком», подлежащим утилизации. — она сделала шаг вперёд, и её глаза горели зелёным огнём. — Я не буду этим заниматься. Я не буду оценивать и каталогизировать боль своих друзей! Она чувствовала, как подкашиваются ноги, как сжимается горло. Стив шагнул к ней, встал плечом к плечу, создавая живой барьер между ней и холодной логикой Нэнси. — Она права, — он не сводил глаз с бывшей девушки, и в его взгляде не было былой влюблённости, только твёрдая, стальная решимость. — Мы не выставляем наших друзей мишенями. Мы не решаем за них, чья жизнь более «потенциально полезна» для этих тварей. Мы защищаем всех, но не таким способом. — Это неэффективно, Стив! — Нэнси всплеснула руками, и в её голосе впервые прорвалось раздражение. — Мы будем метаться, не зная, куда смотреть! Это эмоциональное решение, а не стратегическое! Мы должны использовать все доступные данные! — Эй, а можно мы сначала переведём дух? — робко встряла Робин, пытаясь сбить накал. Её взгляд метался между ними, как на теннисном матче. — Я всё ещё не отошла от того, что видела выжженную землю, пахнущую как сломанный телевизор. Может, есть вариант без создания списка «смертников-кандидатов»? Но спор был бесполезен. Стены между ними выросли мгновенно и стали непроницаемыми. Аделина больше не могла здесь находиться. Она резко развернулась и, не глядя ни на кого, вышла из гостиной в прихожую, а оттуда  на кухню. За спиной она услышала тяжёлые, уверенные шаги Стива. На кухне она ухватилась за холодный край раковины, пытаясь унять дрожь в руках. Отражение в тёмном окне было бледным, искажённым гримасой отчаяния. — Она не понимает…— прошипела она, когда его тень упала на неё. — Она не знает, каково это быть инструментом, когда твою судьбу решает кто-то другой.  — Я знаю, — его голос прозвучал тихо и очень близко. Он не пытался её обнять, просто стоял рядом, являясь своей массой, своим присутствием, живым щитом. — И я с тобой, мы найдём другой путь. В этот момент её взгляд упал на окно. По ту сторону стекла, по освещённой фонарем улице, на своем скейте ехала  Макс. Одна. И тело Аделины среагировало раньше сознания. Оно почувствовало её. Не просто боль. А идеальный, выверенный и отполированный страданием сигнал. Глубокое, холодное отчаяние, замешанное на таком ярком, обжигающем изнутри гневе, что у Аделины перехватило дыхание. Именно то, что нужно им. Идеальная приманка. — Боже… — вырвалось у неё шепотом, полным леденящего ужаса. Она отшатнулась от окна. — Макс…её боль… Она именно та, что им нужна. Идеальная. Она повернулась к Стиву. Решение кристаллизовалось в одну секунду, твёрдое и неоспоримое, как алмаз. — Я не позволю им забрать её, но сделаю это по-своему. Я пойду к ней, не как часть операции, а как друг. Я должна предупредить её. Научить её, как скрыть эту боль… как построить щит. Так, как научилась я. Стив смотрел на неё несколько секунд, и в его карих глазах она увидела не страх и не возражение, а глубочайшее, безоговорочное уважение. Он медленно кивнул. — Хорошо. Иди. Я разберусь с ними, — он мотнул головой в сторону гостиной. — У меня есть план, как направить их пыл в более технологическое русло. Без списков. И только Аделина покинула кухню, её догнал Стив: — Возьми мою машину, она уже довольно далеко уехала на скейте, тем более уже стемнело.— он вложил в её руку ключи, их руки вновь соприкоснулись. Разряд тока прошелся по всему телу у обоих, и они бы простояли так ещё долго, но вовремя вспомнив что Аделина вообще собиралась делать, отстранились друг от друга.  — Спасибо, Стив— она улыбнулась своей привычной, уже ставшей такой родной для Харрингтона, улыбкой и вышла из дома.  *** Аделина ехала по спящей улице, воздух, из открытого окна, был свеж, но её собственное дыхание казалось густым и тяжёлым. Она чувствовала себя тенью, призраком, плывущим на невидимый зов. Эхо боли Макс вело её, как нить Ариадны, только выводила она не из лабиринта, а прямиком в его сердцевину. Дом Мэйфилдов стоял тёмным и безмолвным. Лишь в одном окне, на втором этаже, тускло светился оранжевый квадрат, свет от настольной лампы или, возможно, телевизора. Аделина остановилась, внезапно осознав всю абсурдность своего действия. Что она скажет? «Привет, я чувствую твою экзистенциальную боль с расстояния в два квартала, давай-ка поговорим об этом»? Она вышла из машины, постаяв пару секунд и  уже собралась развернуться, когда дверь на крыльце скрипнула и открылась. На пороге стояла Макс, закутанная в тот самый красный худи. Она не выглядела удивлённой. — Вижу, Хоппер прислал мне няньку, — её голос был плоским, безразличным, но в глазах, прищуренных от слабого света с улицы, читалась настороженность. — Не няньку, — тихо ответила Аделина, закрывая машину и делая шаг вперёд. — И Хоппер не присылал. Это заставило Макс на мгновение смягчиться. Она молча отступила вглубь прихожей, жестом приглашая войти. Дом был тихим и пустым. Пахло остывшей пиццей и одиночеством. Макс повела её наверх, в свою комнату. Плакаты с рок-группами, разбросанная одежда, скейт у стены стандартный набор подросткового бунта, за которым, как знала Аделина, скрывалась куда более тёмная и сложная реальность. — Ну? — Макс плюхнулась на кровать, поджав ноги. — Что случилось? Стив наконец надоел тебе своими мамашкиными замашками? Аделина села на стул у письменного стола, отодвинув стопку комиксов: — Со Стивом всё в порядке. Дело не в нём, а в тебе. И она начала говорить. Говорила без прикрас, без попыток смягчить удар. О Морглах. Об их «кастинге». О том, как они ищут не просто жертв, а определённый «энергетический профиль» — насыщенный болью, страхом, отчаянием. Она видела, как с каждой фразой каменная маска на лице Макс даёт трещины. — И что, — голос Макс дрогнул, прорвавшись сквозь притворное разводушие, — я теперь должна извиниться за то, что чувствую? Сказать: «Ой, простите, я сейчас перестану быть такой несчастной, как только найду инструкцию»? — Нет, — Аделина покачала головой. Её собственное сердце сжималось от знакомой, до боли узнаваемой боли, звучавшей в голосе девочки. — Ты не должна ничего менять. Твои чувства — это твои чувства. Они настоящие. Но ты можешь научиться не светиться ими, как сигнальная ракета в ночи. Я могу научить тебя, как построить щит. Мне пришлось научиться, чтобы выжить. Она не сказала «в Лазаре». Не нужно было. Макс и так понимала. Они смотрели друг на друга через пропасть разного возраста и разного горя, но в ту секунду пропасть эта исчезла. Их объединяло знание того, каково это — быть помеченными. Избранными против своей воли. Макс опустила голову, её пальцы бессознательно комкали край одеяла. Когда она снова заговорила, её голос был тихим и сломанным. — Все думают, что я должна горевать. Что я должна плакать по нему. По герою. — она с силой сжала кулаки. — А я… я до сих пор злюсь на него. За всё. За то, каким он был, за то, что он ушёл и оставил мне этот… этот ком колючей проволоки в груди, который я не могу ни вытащить, ни переварить. И я ненавижу себя за это.— выдохнула Макс, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Все видят героя. А я помню, как он кричал на меня. Как он был… ужасен. И этот ком колючей проволоки внутри… он не рассасывается. Аделина молчала, давая ей выговориться. Ее собственное сердце сжималось, узнавая в этих словах отголоски собственных, невысказанных мук. — Боль не обязана быть красивой, Макс, — тихо начала она, когда та замолчала. — И твоя боль это твоя территория. Ты имеешь право на любой уродливый, чёрный, колючий комок чувств, который у тебя внутри. Макс сгорбилась, уткнувшись подбородком в колени. — Но иногда… — её голос стал тихим, почти исповедальным, — иногда этот ком становится таким тяжелым, что я иду туда. На кладбище. Аделина не шелохнулась, давая ей продолжать. — Я сажусь на траву напротив его имени и жду. Жду, что почувствую что-то правильное. Ту самую чистую скорбь, о которой все говорят. А чувствую только пустоту. И злость. И… стыд. Она замолкает, глотая воздух. — А в прошлый раз… я вдруг вспомнила, как он однажды, в самый ужасный день, когда всё было совсем плохо, купил мне «Эскимо». Просто так. Без слов. Сунул мне в руку и ушёл. И тогда… тогда я поняла. Я не злюсь на того, кто лежит в этой земле. Я злюсь на того, кто не дал нам шанса стать… нормальными братом и сестрой. Я злюсь, что он забрал с собой все «могло бы быть». И под всей этой злостью… да, я любила его. Потому что иначе было бы не так больно. Последние слова она выдохнула, словно признаваясь в чём-то постыдном. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Аделина медленно поднялась с кресла и подошла к окну, глядя на тёмный сад. — Знаешь, что самое сложное? — её голос прозвучал приглушённо. — Простить себя за то, что ты выжил. За то, что твои чувства не такие, как в кино. За то, что ты можешь ненавидеть и любить одного человека одновременно. Эта война внутри тебя… она и есть та самая цена. И её не нужно «отпускать». Её нужно принять, как шрам. Она повернулась к Макс. — Мы не будем пытаться вырвать этот ком. Мы научимся жить с ним так, чтобы он не рвал тебя изнутри. Чтобы его острота чувствовалась только тебе. И чтобы никто, слышишь? Никто не мог использовать его против тебя. Макс смотрела на неё, и в её глазах, полных слёз, наконец-то появилось нечто, кроме боли. Понимание и крошечная, слабая искра надежды. — И… как? — прошептала она. — Начнём завтра, в девять утра. Я буду ждать тебя на заднем дворе своего дома. — сказала Аделина. — Я покажу. Они не обнялись. Не побратались в слезах. Просто сидели в тишине, и эта тишина была полна договорённости, понятной только им двоим. Заговор сестёр по несчастью, по невысказанной боли, по любви, которая оказалась сложнее и страшнее, чем они могли представить. Спускаясь по темной лестнице, Аделина чувствовала не тяжесть, а странное, горькое облегчение. Она сделала первый шаг. Не как оружие, не как инструмент. Как щит. Вернувшись в дом Стива, она застала неожиданное затишье. Робин и Нэнси сидели за столом, склонившись над схемами какого-то прибора, которое Робин яростно чертила на обороте старой карты. Нэнси что-то записывала в блокнот, её поза была всё такой же собранной, но напряжение в плечах спало. Стив встретил Аделину у двери, молча протянув ей кружку с уже остывшим чаем. Его вопросительный взгляд был красноречивее любых слов. — Всё нормально, — тихо сказала она, принимая кружку. Их пальцы опять ненадолго соприкоснулись. — Мы договорились о тренировках. Он кивнул, и в его глазах она прочитала не просто поддержку, а гордость. — А они? — Аделина кивнула в сторону гостиной. — Переключились, — так же тихо ответил Стив, поправляя волосы — Обсуждают, как на основе твоих описаний «шрамов» и энергетики собрать портативный детектор. Что-то про электромагнитные аномалии и резонансы. Без списков, — он сделал небольшую паузу, подчёркивая это. — Нэнси всё ещё считает это неэффективным, но… согласилась, что это единственный вариант, который всех устроит. Аделина прислонилась к косяку двери, наблюдая, как Робин что-то горячо доказывает Нэнси, размахивая карандашом. Они нашли свой фронт работ. Свой способ бороться. Она закрыла глаза, чувствуя глухую усталость во всём теле, но и странное, новое чувство. Не надежды, нет, до неё было ещё далеко, а… скорее цели. «Они будут охотиться на монстра с помощью транзисторов и проводов. А я буду стоять на страже душ. Начинается наша война. И впервые мой дар  это не клеймо, не проклятие и не инструмент. Это моя личная ответственность. Мой выбор»— подумала Аделина про себя. *** Через сорок минут Робин, схватив свою куртку, на прощание бросила: «Ладно, я пас. Мой мозг уже превратился в кашу. Нэнси, подбросишь?». Нэнси, всё ещё с блокнотом в руках, кивнула и последовала за ней, бросив на прощание короткий, деловой взгляд. Дверь закрылась, и в маленьком доме Стива наступила тишина, густая и звенящая, после часового хаоса. Они остались одни. Аделина стояла у стола, всё ещё глядя на карту, но уже не видя её. Вся решимость, всё адреналиновое бесстрашие, что держали её на плаву, испарились, оставив после себя лишь оглушительную усталость и тяжёлый камень на душе. Она чувствовала себя выжатой как лимон. — С ней всё будет хорошо, — тихо сказал Стив. Он не подошёл ближе, давая ей пространство, но его голос был тёплым якорем в пустоте комнаты. — С Макс. Ты ей поможешь. — А если нет? — её собственный голос прозвучал хрипло и сломанно. — Если я не смогу её научить? Если они придут и... — Эй, — он перебил её мягко, но твёрдо. — Хватит, посмотри на меня. Сегодня ты сделала больше, чем кто-либо мог потребовать. Включая себя. Она наконец оторвала взгляд от карты и посмотрела на него. Он видел её истощение, видел тени под глазами и лёгкую дрожь в руках. И вдруг его лицо озарила странная, почти озорная улыбка. Он отошёл к старому магнитофону в углу. — Что ты делаешь? — с лёгким подозрением спросила Аделина. — Прописываю терапию, доктор, — парировал он, перебирая  стопку дисков. — Психологическую, называется «отвлечься любой ценой». Он поставил диск, и через секунду комната наполнилась энергичными, победными гитарными риффами и барабанной дробью. Это была не медленная лиричная баллада, а что-то дерзкое, заводное, заставляющее кровь бежать быстрее. — Харрингтон, ты с ума сошёл? — у неё вырвался сдавленный смешок, больше похожий на всхлип. — Вполне вероятно, — согласился он, грациозно подойдя к ней и протягивая руку с театральным поклоном. — Мисс Паркер, танец? — Я... я не умею танцевать, — растерянно призналась она, отступая на шаг. — И я не Фред Астер, — парировал он, его рука всё ещё была протянута, а в глазах плясали весёлые искорки. — Никто не оценивает. Никто не смотрит. Просто... двигайся. Дай всему этому дерьму внутри вырваться наружу. Хотя бы на три минуты. Она колебалась, глядя на его ладонь, словно это была граната, но в его настойчивом, тёплом взгляде не было ни капли насмешки. Была только забота и вызов. Медленно, почти не веря себе, она положила свою руку в его. Стив потянул её на импровизированный «паркет» посреди гостиной. Сначала её движения были скованными, неловкими, она чувствовала себя идиоткой. Но Стив не пытался вести её в каком-то строгом танце. Он просто двигался рядом энергично, немного нелепо, отбивая ритм каблуком и покачивая плечами, и его заразительная, глупая улыбка была невыносимой. И вдруг что-то щёлкнуло. Её смущение начало таять, подтачиваемое его абсолютным, беззастенчивым весельем. Уголки её губ дрогнули, затем её плечи расслабились, и наконец из её груди вырвался настоящий, лёгкий смех. Она перестала думать и просто позволила музыке нести её, движения стали свободнее, увереннее. Они кружились, смеялись, сталкивались плечами, и в какой-то момент, когда песня достигла кульминации, Стив, смеясь, схватил её за талию и раскрутил. Она вскрикнула, инстинктивно цепляясь за него, и когда тот остановил её, они оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Смех стих. Музыка всё ещё играла, но теперь она была просто фоном для внезапно наступившей тишины между ними. Они стояли, тяжело дыша, её ладони всё ещё лежали на его груди, его руки на её талии. Она чувствовала тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, видел, как бьётся пульс у него на шее. Его взгляд, ещё секунду назад полный веселья, стал томным, глубоким, сосредоточенным только на ней. Химия между ними, всегда тлеющая где-то на заднем плане, вдруг вспыхнула ярким, ослепительным пламенем. Воздух зарядился электричеством. Он смотрел на её губы, и она увидела, как он сглотнул. Это длилось всего мгновение, которое для них показалось вечностью. Потом Харрингтон медленно, почти неохотно, разжал руки и отступил на шаг, давая ей пространство, которое она вдруг отчаянно не хотела. — Видишь? — его голос был низким, немного хриплым. — На три минуты можно забыть. Аделина, всё ещё пытаясь отдышаться, кивнула. Её щёки горели, а внутри всё трепетало, но уже не от страха. А от чего-то нового, тёплого и пугающе прекрасного. — Да, — прошептала она. — Можно. Он выключил музыку. Внезапно наступившая тишина была уже не пугающей, а умиротворяющей. Они стояли друг напротив друга, и в воздухе всё ещё висело невысказанное «что-то», обещание, которое только ждало своего часа.