Глава 12

POV Стелла

Тренировочный зал был пуст. Только я, зеркала во всю стену и глухие удары шагов по полу. Воздух звенел, я чувствовала его кожей, как живое существо, послушное и опасное одновременно. Я закатала рукава и выдохнула. Когда в голове слишком много мыслей, тело — единственное, что не врёт. Я подняла ладонь, и поток воздуха рванулся вперёд, срываясь в резкий вихрь. Слишком резко. Я поморщилась. — Соберись, — пробормотала я себе под нос. Мысли всё равно лезли. Прошло больше недели со Дня Первого Света, и в голове до сих пор слишком ясно сохранялась картинка. Бледная Флора с пустым взглядом, который пугает больше слёз. Сломанный Огрон, упрямо выбирающий не смотреть туда, где больнее всего. И я. Вечно между, вечно держу равновесие, будто это моя личная ответственность. Я снова сделала выпад, закручивая поток воздуха вокруг себя. На этот раз ровнее и мягче. Я училась не давить, а направлять. Забавно, именно этому меня пыталась научить Флора. Тогда я не воспринимала это всерьёз, но поняла это сейчас, телом. Когда дверь зала скрипнула, я уже была вся взмокшая, с растрёпанными волосами и лёгкой дрожью в руках. Я даже не обернулась сразу, узнала его по шагам. — Я так и знал, что ты здесь, — сказал Думан. Я опустила руки, позволив потокам рассеяться, и наконец повернулась к нему. — Привет, — выдохнула я. — Решил проверить, не сдула ли я академию к чертям? Он улыбнулся и подошёл ближе, оглядывая зал. — Судя по стенам, нет. Но выглядишь так, будто очень старалась. Я хмыкнула и села на скамью, вытирая лоб полотенцем. — Тренировка странная была, — честно сказала я. — Сначала вообще ничего не выходило. Слишком много злости. Потом усталость. А потом будто щёлкнуло. Я перестала бороться с воздухом и начала его слушать, — я пожала плечами. — В итоге стало легче. Не идеально, но… тише внутри. Думан прислонился к стене напротив, скрестив руки. — Значит, хорошая тренировка. — Да, — кивнула я после паузы. — Именно такая, какая мне сейчас была нужна. Я посмотрела на него и усмехнулась чуть теплее: — Спасибо, что пришёл. Кажется, сегодня я уже не вывезла бы ещё один вечер наедине с мыслями. — Идём, тебе пора отдохнуть. Я кивнула и убежала переодеваться. Минут через десять мы вошли в нашу комнату. — Странно, я была уверена, что Флора здесь, — сказала я, включая свет. Я оглядела комнату внимательнее. Кровать Флоры была аккуратно застелена, плед сложен, на тумбочке ни чашки, ни книги, ни блокнота, куда она записывает сны. Слишком аккуратно для человека, которому плохо. — Она либо ушла подышать, либо спряталась в каком-нибудь месте, где её никто не найдёт, — вздохнула я. — У неё талант исчезать, когда ей хуже всего. Думан прошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. — Думаешь, она вернётся сегодня? — Вернётся, — уверенно сказала я, хотя внутри ёкнуло. — Всегда возвращается. Просто иногда ей нужно побыть… не Флорой. Я села на край кровати и стянула резинку с волос. Плечи внезапно налились тяжестью, будто я только сейчас позволила себе устать. — Я за неё боюсь, — призналась я тише. — Не потому что она слабая, а, наоборот, потому что она слишком сильная и привыкла всё тянуть сама. Думан сел рядом, не слишком близко, но так, что я чувствовала его присутствие. — Ты делаешь для неё больше, чем кто-либо, — сказал он. — Иногда даже больше, чем она позволяет. Я усмехнулась, глядя в пол. — А иногда мне кажется, что я просто пытаюсь всех спасти, потому что не знаю, что делать со своими собственными чувствами. Я подняла на него взгляд и тут же отвела, будто сказала лишнее. — Прости, — пробормотала я. — Это уже нытьё. — Нет, — спокойно ответил он. — Это честно. Он помолчал пару секунд, потом добавил: — Ты редко позволяешь себе быть уставшей или растерянной. Ты всё время та, на кого можно опереться. Но даже опорам иногда нужно, чтобы им тоже было на кого опереться. Я тихо фыркнула. — Ты что, на Земле учился на психолога? — Нет, вообще-то на историка, — он улыбнулся. — Я говорю это, как человек, который видит тебя и которому не всё равно. Я медленно выдохнула и, не глядя, прислонилась плечом к его руке. Ненадолго, просто чтобы проверить, можно ли. — Знаешь, — сказала я почти шёпотом, — мне сейчас страшно. Не из-за Флоры даже, а из-за того, что всё меняется. И я не уверена, что готова к этим изменениям. Думан не отстранился. Наоборот, чуть придвинулся ближе. — Никто не готов, — ответил он тихо. — Но ты не обязана проходить через это одна. — Подожди, на историка? Почему? — усмехнулась я. Он чуть усмехнулся, опустив взгляд, будто этот вопрос задел что-то личное. — В школе мне всегда нравилась история, но… я немного философски смотрю на неё. Я вопросительно посмотрела на него, ожидая объяснений. Думан улыбнулся и продолжил: — История — это про последствия, про то, как одно решение тянет за собой другое. Про людей, которые думали, что поступают правильно, а потом мир менялся, и им приходилось с этим жить. — Звучит не слишком оптимистично. — Зато честно, — пожал он плечами. — Мне всегда было важно знать, почему всё пошло так, а не иначе. Не чтобы осуждать, а чтобы не повторять чужие ошибки вслепую. Я хмыкнула. — И как, получается? — Иногда, — он улыбнулся краем губ. — А иногда я просто снова наступаю на те же грабли, но уже с более умным видом. Я тихо рассмеялась. — Знаешь, — сказала я, немного помедлив, — ты сейчас очень… к месту. Я не уверена, что выдержала бы этот вечер одна. Он посмотрел на меня прямо, без шуток. — Я рад, что ты это сказала. Между нами повисла тёплая пауза. Не неловкая, а скорее осторожная, как шаг по тонкому льду, когда ещё не знаешь, выдержит ли, но уже не хочешь отступать. — Если честно, — добавила я тише, — я привыкла быть той, кто всех вытаскивает. А сейчас вдруг поняла, что сама стою по колено в воде и не знаю, куда плыть. Он чуть повернулся ко мне, настолько близко, что я чувствовала его дыхание. — Тогда давай просто постоим рядом, — сказал он спокойно. — Хотя бы денёчек. Я кивнула, не убирая плечо. — Договорились. Я какое-то время молчала, прислушиваясь к этому редкому ощущению, когда не нужно ничего доказывать. Потом слова сами тихо вырвались, почти неосознанно. — Забавно, — сказала я, — ты говоришь про последствия, про историю, а я всё чаще думаю о том, как сильно мы зависим от тех, кто был до нас. Думан повернул голову ко мне. — Ты про пророчество Флоры и Огрона? — И про это тоже, — я пожала плечами. — Но сейчас… скорее про семью. Я замялась. Обычно на этом месте я либо шутила, либо резко меняла тему. Но сегодня не хотелось. — Мой отец тоже всегда думает на несколько шагов вперёд, — продолжила я. — Настолько, что забывает спросить, хочу ли я вообще идти в ту сторону, куда он меня толкает. Думан не перебил. Только кивнул, давая понять, что слушает. — Он сильный, умный, влиятельный, — усмехнулась я без радости. — И всегда прав. По крайней мере, в своих глазах. Для него мир — это система, где всё должно работать чётко. А я часто бываю сбоем в его расчётах. — Он часто давит на тебя? — спросил Думан мягко. — Не напрямую, — я покачала головой. — Это даже хуже. Он никогда не говорит: «делай так». Он просто смотрит так, будто разочарован тем, что я не оправдываю ожиданий, — я вздохнула. — И я всю жизнь пытаюсь доказать, что могу быть достойной, даже когда не понимаю, чего именно он от меня ждёт. Я наконец посмотрела на Думана. — Иногда мне кажется, что я боюсь перемен именно потому, что тогда точно не смогу быть «правильной дочерью». А если я перестану соответствовать… кто я тогда? — Тогда ты будешь собой, — сказал он тихо, накрыв мою ладонь своей. — И, возможно, это единственное, чего тебе на самом деле не позволяли. Я сглотнула, чувствуя, как внутри что-то болезненно отзывается, но вместе с тем становится легче. — Я редко говорю об этом, — призналась я. — Обычно всем кажется, что у меня идеальная жизнь. — У тех, у кого всё идеально, обычно самые сложные трещины, — сказал он с лёгкой грустью. Я слабо улыбнулась. — Знаешь… спасибо, что не пытаешься меня чинить. — Я и не собирался, — ответил он. — Ты не сломана. — Нет, сломана, — я грустно усмехнулась. — Честно говоря, ты не всё знаешь. — Я не заставляю тебя выкладывать все свои секреты, — он мягко улыбнулся, но я видела по его глазам, что он хочет знать. — У моего отца есть оружие, которое считается его приметным знаком. Оно всегда принадлежало ему, только Дьявол мог им пользоваться, кроме него. Это клинок, единственное оружие, которое может оставлять шрамы на теле бессмертного. Я тяжело вздохнула, отводя глаза. Говорить об этом без слёз было трудно. — Отец — человек жёсткий. Если в его системе что-то рушится, он быстро и без сожалений устраняет помеху. Свою дочь он устранить не может, но… может сделать так, чтобы ошибка запомнилась надолго. Или на всю жизнь. Я снова замолчала, собираясь с мыслями. Думан, кажется, понял, к чему я веду, и крепче сжал мою руку. — Стелла, не продолжай, — почти шёпотом произнёс он. — Тебе тяжело, я вижу. Ты не обязана… — Нет, я хочу тебе рассказать, — перебила я его. — Ты уже догадался, какие методы воспитания были у моего отца? Думан медленно кивнул. — Каждый раз когда я делала что-то не так, он использовал клинок на мне. Так, чтобы эти шрамы не были видны всем, но я-то знаю о них. Я замолчала, чувствуя, как пересыхает горло. Несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку, будто решалась сделать шаг с обрыва. Потом медленно, почти механически, убрала его руку со своей ладони, не потому что не хотела контакта, а потому что дальше это нужно было сделать самой. — Знают только Флора и Анаган, — сказала я глухо. Я наклонилась, подтянула ногу и медленно задрала ткань штанов выше колена. Шрамы были тонкими, неровными, но слишком аккуратными, чтобы быть случайными. Старые, давно затянувшиеся, но даже время не сможет стереть их полностью. Такая магия не исчезает бесследно. Она впитывается в кожу, оставляя ту самую историю, о которой говорил Думан. — Он был… точен, — тихо сказала я. — Никогда не бил на эмоциях, всегда хладнокровно, чтобы я поняла, за что. Чтобы запомнила. Я подняла глаза на Думана. Он смотрел на шрамы так, будто они были не на моём теле, а на его собственном. Лицо побледнело, челюсть напряглась. Он ничего не говорил, и за это я была ему благодарна. — Его целью не было просто причинить мне боль, — продолжила я, с трудом подбирая слова. — Боль проходит. Его цель — контроль, страх сделать шаг в сторону. И теперь каждый раз, когда я ошибаюсь, у меня внутри что-то сжимается, даже если он за тысячи миров от меня. Моя рука дрогнула, и я поспешно опустила ткань обратно, словно закрывая не ноги, а пытаясь стереть из своей памяти свое же прошлое. — Вот почему я всегда «собранная», — усмехнулась я криво. — И поэтому я так боюсь перемен. Где-то глубоко внутри всё ещё живёт триггер, что за ошибку будет наказание. Я ожидала вопросов, сочувствия, ужаса, чего угодно. Но Думан просто аккуратно, почти благоговейно взял мою ладонь обеими руками. — Это не ты сломана, — сказал он очень тихо, но в голосе была сталь. — Это с тобой так поступили. Я моргнула. И вдруг поняла, что беззвучно плачу, без истерики, просто потому что больше не было сил держать это в себе. — Ты не обязана быть идеальной, чтобы заслуживать безопасность, — продолжил он. — И никто никогда не имеет права оставлять на тебе такие «уроки». Я закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе не быть сильной. Просто быть рядом с человеком, который смотрел на мои шрамы и видел не слабость, а историю, мою личную. — Не знаю, стоит ли тебе об этом говорить, — я неловко усмехнулась и шмыгнула носом. — Это причина, по которой я боюсь близости. И очень долго я не подпускала Анагана слишком близко, даже когда мы уже встречались. Потому что он был первым. Наверное, я… стесняюсь этих шрамов. — Стелла, — он произнёс моё имя тихо, будто пробуя его на вкус, — эти шрамы не про тебя, а про чужую жестокость. И ты не должна всю жизнь расплачиваться за это. Я пожала плечами, пытаясь отшутиться, но голос всё равно дрогнул: — Головой я это понимаю, а внутри всё равно живёт страх, что если кто-то увидит меня полностью, то однажды отвернётся. Он медленно придвинулся ближе и притянул меня к себе за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Я не отвернусь, — сказал он просто. — И мне не нужно, чтобы ты была готова ко всему сразу. Мне достаточно, что ты сейчас здесь со мной настоящая. В его глазах не было спешки и ожиданий, а только спокойное, тёплое «я рядом». — Ты даже не представляешь, насколько это для меня важно, — прошептала я. Он осторожно коснулся моей щеки, словно спрашивая разрешения. Я не отстранилась и чуть наклонилась навстречу. В тот миг я почувствовала, что готова доверять ему полностью, что снова хочу быть любимой и нужной. Он целовал меня мягко, не требуя ничего взамен. Это не было похоже на проверку или бегство от боли. В нём не было ничего, кроме тепла и желания быть ближе. Настолько, насколько я смогу позволить. Я закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении безопасности, в том, что меня не торопят, не тянут и не ломают. Не помню, как мы оказались лёжа на моей кровати, и как поцелуй стал более нервным, быстрым и резким. Но меня всё более чем устраивало. Слова были не нужны. Думан был внимателен к каждому моему движению, к каждому вздоху, будто считывал границы и не собирался их пересекать без моего согласия. Когда я прижалась к нему, позволив себе эту близость, внутри впервые за долгое время не было паники. Мир за пределами комнаты перестал существовать. Не было ни прошлого, ни страхов, ни чужих голосов. Только мы. Он старался быть осторожным, но его переполняло желание, когда он снимал с меня одежду. Когда он помогал мне расстегнуть мои брюки, он остановился, заметив, как дрожат мои пальцы. — Если ты боишься, нам не обязательно делать это сегодня, милая, — прошептал он. Его «милая» снесло мне голову. — Я не боюсь. Предохранитель щёлкнул. Больше он не пытался сделать всё аккуратно, да и я тоже. Желание пересилило все страхи. Мы в безумном порыве срывали друг с друга одежду. Его пальцы прошлись по каждому миллиметру моего тела, по всем самым чувственным зонам. Он целовал меня так, будто завтра не существовало. Думан двигался медленно, но с каплей сладкого безумства. Он выдерживал идеальный темп, иногда был чуть более резким, иногда наоборот почти останавливался. А я шептала, чтобы он никогда не останавливался. Я млела от его прикосновений, будто я была его единственным спасением в этом мире драм. Но правда в том, что это он меня спасал.

POV Флора

Я никогда не думала, что расставание — это так больно. Неделя и два дня прошло. С момента, когда я последний раз появлялась на занятиях. С момента, когда я последний раз видела Огрона. С момента, когда я сломалась. Всё это время я в основном спала, переодически плакала и говорила со Стеллой по душам. Единственное, что я не забросила, — это медитации с Валтором, потому что ещё и пожар внутри себя я бы не пережила. Я раньше думала, что боль — это вспышка, что она накрывает, жжёт, а потом отступает, оставляя после себя пепел и тишину. Но оказалось, что это не взрыв, а медленное, вязкое утопание. Боль не уходила, просто меняла форму. Утром — тупая тяжесть в груди, будто кто-то положил туда камень. Днём — пустота, в которой я ловила себя на том, что ищу его энергию, его шаги, его привычное присутствие, и каждый раз натыкалась на ничего. Ночью — воспоминания, самые подлые и самые тёплые. Его смех, его голос, то, как он смотрел на меня и видел больше, чем я позволяла кому-либо. Неделя и два дня — странный срок. Достаточно долгий, чтобы перестать ждать, что он вот-вот войдёт в комнату. И слишком короткий, чтобы перестать надеяться, что всё можно вернуть. Я не была готова видеть его отсутствие повсюду. Наши маршруты, его привычные места. Заброшенную башню, которую теперь хотелось стереть с Небес. А ещё я не была готова встретиться с ним взглядами. Это было бы ещё одно зрелище после того спектакля, что он устроил на Дне Первого Света, будь он неладен. Иногда я злилась. На него, на себя, на Дакоту, на Рейнара, на Харона, на пророчество, на весь этот проклятый мир, который решил, что имеет право лезть в чужие судьбы. Иногда мне казалось, что если бы я рассказала правду раньше, всё было бы иначе. А иногда, что это всё равно было неизбежно. Что трещина появилась задолго до того, как он узнал, кто его отец. Я прокручивала тот вечер снова и снова, будто надеялась найти другую развилку. Тот момент, где я могла бы остановиться, где могла бы не увидеть их. Но больше всего меня пугало другое. Я скучала не только по нему. Я скучала по той версии себя, которая была рядом с ним. По той, что не боялась чувствовать так сильно. По той, что верила, что любовь может быть опорой, а не уязвимостью. Пару дней назад Стелла передала, что Фарагонда спрашивает обо мне и просит заглянуть к ней. Я долго собиралась с мыслями, чтобы выйти из комнаты. Выбрала момент, когда в коридорах должно было быть практически пусто, — во время занятия Валтора, и отправилась в её кабинет, молясь, что никого не встречу. — Проходи, — Фарагонда встретила меня привычной улыбкой, на столе стояли две чашки чая, в кабинете пахло ромашкой. Я села в кресло напротив неё. Она смотрела на меня взволнованно, на секунду я узнала в этом взгляде маму, когда папа, на одной из наших тренировок, переборщил с силой и я отключилась на несколько часов. Проснувшись, я увидела маму и такой же взволнованный взгляд. — Выпей чаю, милая, — она придвинула чашку ко мне. — Что с тобой? Ты не ходишь на занятия, не тренируешься, тебя нигде не видно. — Я всё нагоню, что пропустила. — Я не сомневаюсь в этом, твои знания давно выходят за рамки учебной программы. Об этом я не переживаю, — улыбнулась она. — Я не понимаю, почему так происходит. Я отвела взгляд и сделала глоток чая. — Это что-то личное? — тихо спросила Фарагонда после молчания. Я прерывисто вздохнула. — Мы могли ошибиться насчёт меня и Огрона? Может, это не мы исполнили пророчество, а всё это просто невероятное совпадение? — Таких совпадений не бывает. Я кивнула. Знала это и так, но всё же надеялась услышать другой ответ. — Что у вас случилось? — Огрон и я… мы больше не вместе, — я грустно улыбнулась. — Связь между нами пропала, причём уже давно. Я не сразу это поняла, но я давно не чувствовала его эмоций, а он не чувствовал боли, когда у меня были проблемы с балансом. Фарагонда задумчиво нахмурилась, словно в её голове уже выстраивались цепочки, которые ей совсем не нравились. — Это… странно, — медленно произнесла она. — Очень странно, Флора. Я подняла на неё взгляд. — В пророчестве говорилось о трудностях, — продолжила она, осторожно подбирая слова. — Любовь, о которой там сказано, не обещала быть простой, но нигде не было сказано, что связь может исчезнуть сама по себе. Она слегка постучала пальцами по краю чашки, будто это помогало ей думать. — Связь такого рода, — сказала Фарагонда, — не должна рваться из-за ссор. Она может искажаться, глохнуть на время, становиться болезненной, но не пропадать. Она резко замолчала на несколько секунд, глядя куда-то в стол. У меня было ощущение, что она о чём-то промолчала, скрыла от меня, но сил разбираться в этом не было. — Возможно, — продолжила она поле молчания, — связь действительно просто заглохла на время из-за трудного периода ваших отношений. Извини, я не могу дать тебе точный ответ. И, наверное, никто не сможет. В кабинете повисла тишина. Даже запах ромашки вдруг показался слишком навязчивым. — Что мне делать? — наконец спросила я. — Мне обещали вечную любовь, а теперь я заперлась в своей комнате и рыдаю, как дура. Фарагонда откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня с той самой взрослой, тяжёлой заботой, от которой хотелось снова стать ребёнком. — Для начала, — сказала она, — перестать винить себя. То, что происходит, выходит за пределы твоей ответственности, — она чуть мягче улыбнулась. — А затем — восстановиться. Ты не сможешь ничего изменить, пока сама находишься в разбитом состоянии. Отдыхай, сколько тебе потребуется. Медитации главное не пропускай. Я кивнула и ушла, не допив чай. До своей комнаты я практически бежала, потому что занятие должно было вот-вот закончится. В тот день я больше не выходила из комнаты. Иногда, сидя в тишине, я ловила себя на страшной мысли: а если это и есть цена? Цена за силу, за выборы, которые я делала, даже когда думала, что защищаю других, за мнимый контроль над ситуацией. В те моменты я вспоминала старую фразу из своего сна, когда всё только начиналось, — выбери кого потерять. Я выбрала попытаться не потерять никого и заплатила за это высокую цену. А он выбрал потерять меня.