Глава 3

      Поезд “Хогвартс-экспресс” в это время года обычно был пуст.       Он стоял на платформе, будто забытый реликт, и лишь ветер шевелил красные буквы на табличке. Гарри, Гермиона и Рон поднялись в один из последних вагонов, где вместо детей в форме сидели двое усталых мужчин и женщина с папкой, набитой свитками.       — Знаете, — сказал Рон, опускаясь на сиденье и взъерошивая рыжие волосы, — я, конечно, рад снова ехать в Хогвартс, но обычно, когда нас туда звали, всё заканчивалось либо взрывом, либо призраками.       — Или нападением, — мрачно добавил Гарри.       — Приятно, что мы такие оптимисты, — заметила Гермиона, открывая папку. Снаружи промелькнули холмы, и знакомый ритм колёс отозвался где-то глубоко в памяти. Гарри смотрел в окно, и сердце его наполнялось странной смесью ностальгии и тревоги.       Хогвартс всегда был для него домом — но теперь, после писем, само понятие “дом” казалось зыбким.       Невилл Долгопупс встретил их у ворот.       Он был всё тем же — только морщин на лбу прибавилось, а взгляд стал мудрее. Его мантия преподавателя травологии была испачкана землёй, а за ухом торчал бутон какого-то редкого растения, похожего на миниатюрную хищную лилию.       — Гарри! Гермиона! Рон! — воскликнул он с искренней радостью. — Не ожидал, что вы приедете вот так, без предупреждения.       — Мы бы и рады предупредить, — ответил Гарри, — но дело… необычное.       — Всё, что связано с вами, обычно необычное, — усмехнулся Невилл. —             Проходите, в теплицах холодно, но в замке тепло. Минерва будет рада вас видеть, хотя она сейчас в Хогсмиде на заседании совета.       Хогвартс встретил их привычным скрипом лестниц и запахом воска и старых книг.       Казалось, за годы почти ничего не изменилось: картины по-прежнему перешёптывались на стенах, привидения плавали по коридорам, а доспехи по-старому хлопали забралами, приветствуя Гарри Поттера.       Но под этим уютом чувствовалось что-то иное — лёгкое дрожание воздуха, словно сама магия замка знала, зачем они пришли.       Они собрались в кабинете Невилла, где повсюду стояли растения: одни шевелили листьями, другие дремали, а третьи угрожающе посапывали. Гермиона разложила письма на столе и коротко рассказала Невиллу всё — от находки футляра до таинственных надписей.       Невилл слушал молча, хмурясь.       — Знаешь, — сказал он наконец, — в прошлом месяце я заметил странность. Внизу, в подземельях Слизерина, где мы храним старые зелья, иногда слышен шорох, как будто кто-то пишет. Я думал, это просто сквозняк или эхо воды, но теперь... — он посмотрел на Гарри, — может быть, это связано.       Гарри с Гермионой переглянулись.       — Покажи, — коротко сказал Гарри.       Слизеринские подземелья были прохладны и пахли влагой. Каменные стены блестели от сырости, а факелы, зажжённые Гермионой, отбрасывали длинные, дрожащие тени.       Идти туда снова — после всего, что здесь произошло когда-то — было странно. Гарри не мог не вспомнить, как именно в этих коридорах он впервые столкнулся с тайной Тома Реддла.       — Всё здесь как прежде, — сказал Рон, озираясь. — Даже паутина на месте. Хоть бы Слизеринские хоть раз пыль вытерли за сто лет.       Невилл усмехнулся, но в его голосе чувствовалось напряжение.       — Вот, сюда. — Он остановился перед стеной из серого камня. — Несколько недель назад я случайно уронил сюда горшок с мангровым корнем. Когда убирал, заметил... вот это.       Он провёл рукой по шершавой поверхности. Гермиона осветила участок стены — и все трое увидели: между камнями выцарапаны слова. Старые, едва различимые, будто камень сам пытался скрыть их.       “Время — мой последний крестраж.”       На миг повисла тишина.       Даже огонь факела затрепетал слабее, словно воздух в подземелье стал плотнее.       — Крестраж... — выдохнул Рон. — Но ведь... все уничтожены! Мы же...       — Мы думали, что уничтожили все, — тихо сказала Гермиона. — Но если это правда… Если Реддл оставил частицу души не в предмете, а во времени...       Гарри поднял взгляд.       — Это возможно?       Гермиона задумалась, и голос её стал почти шёпотом:       — Теоретически — да. Заклинание “Tempus vinculum”, которое я нашла на письмах, могло быть использовано для привязки души к определённому моменту. Не к объекту, а к эпизоду — фрагменту времени, который повторяется, пока не наступит нужное условие.       Рон нахмурился.       — То есть... часть Волан-де-Морта живёт где-то... в прошлом?       — Или между прошлым и настоящим, — ответила Гермиона. — В месте, где время сворачивается само в себя.       — Это безумие, — пробормотал Гарри, но глаза его не отрывались от надписи. Буквы, казалось, слегка дрожали, как если бы их только что выцарапали. Внезапно воздух вокруг стал ледяным. Где-то за стеной послышался слабый шелест — будто пергамент скользнул по камню.       — Гермиона... — произнёс Гарри. — Свет приглуши.       Она повиновалась, и в тусклом полумраке над надписью проступило едва заметное свечение — зелёное, как в тех снах, где всё окутано смертью.       Из тьмы донёсся голос.Тихий, ровный, без эмоций.       “Я не умер.Я ждал.И время — теперь моё тело.”       Факел погас.       Когда они выбрались обратно в коридор, Гермиона дрожала, но глаза её сверкали.       — Это подтверждает мою теорию      Крестраж — это не просто кусок души. Это якорь существования. Если Реддл нашёл способ привязать свою сущность к моменту времени, тогда он мог сохранить себя в вечном повторении.       — И теперь, когда кто-то коснулся письма... — добавил Гарри.       — ...он проснулся, — закончила она.       Рон обхватил голову руками.       — Отлично. У нас снова Волан-де-Морт, только теперь он — время. Что дальше? Он начнёт появляться на часах?       Гарри не ответил. Он стоял у окна, глядя на озеро. Луна отражалась в чёрной воде, и её свет казался странно тусклым.       — Если часть его действительно запечатана во времени, — сказал он тихо, — значит, прошлое больше не безопасно.       Гермиона подошла ближе.       — Что ты хочешь сказать?       — Что, возможно, прошлое... начинает меняться.       И в тот момент из глубины замка донёсся тихий звук — будто кто-то внизу, под Хогвартсом, открыл дверь, которая должна была остаться навеки запертой.