A Call to Surrender

Гермиона сидела за массивным дубовым столом в своем временном офисе в Министерстве магии Австралии, уставившись в бумаги перед собой, но не видя ни одного слова из написанного. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, освещая кипы документов, которые она должна была обработать, но ее мысли были за тысячи километров отсюда – в холодном, дождливом Лондоне, в темном коридоре, где все изменилось навсегда. Прошло уже шесть дней. Шесть дней, как она сбежала со свадьбы, которая так и не состоялась. Шесть дней с тех пор, как она почувствовала вкус его губ на своих, почувствовала, как его руки дрожали на ее лице, услышала те слова, которые перевернули весь ее мир: "Какая же ты безнадежно, безвозвратно моя". Шесть дней, в течение которых она не спала нормально ни одной ночи, а каждое утро просыпалась с тяжелым чувством вины, смешанной с отчаянной тоской по нему. — Мисс Грейнджер? — раздался голос ее временного ассистента, молодого волшебника по имени Итан, который стоял в дверях с очередной кипой документов. — Вам нужно подписать эти отчеты о реформировании системы защиты магглорожденных. Они должны быть готовы к концу дня. Гермиона заставила себя улыбнуться – профессионально, отстраненно, так, как она научилась делать за последние дни. — Спасибо, Итан. Оставьте их на столе, я обработаю в течение часа. Он кивнул и вышел, оставляя ее наедине с документами, которые она должна была закончить перед тем, как наконец сможет вернуться домой. Домой в Лондон. Домой к нему. Потому что она собиралась вернуться. Это не было бегством навсегда, хотя каждая клетка ее тела кричала, что именно так это и выглядит со стороны. Особенно с его стороны. Гермиона закрыла глаза, прижимая ладони к лицу, и позволила себе на короткий миг вспомнить тот момент в коридоре. Как он смотрел на нее так, словно она была единственной реальной вещью в его мире. Как его голос дрожал, когда он признавался, что любит ее так, что это физически больно. Как она чувствовала себя в его объятиях – наконец, наконец на своем месте, после стольких лет скитаний. А потом она вспомнила Рона, который стоял в полутьме с тем пустым, опустошенным взглядом. Джинни в свадебном платье, которая ждала церемонии, что так и не состоялась. Всю семью Уизли, которая собралась праздновать, а вместо этого стала свидетелем катастрофы. Она не могла остаться там. Не тогда, не в тот момент, когда ее собственные эмоции были настолько сильными и хаотичными, что она едва могла нормально дышать, не говоря уже о том, чтобы принимать какие-то рациональные решения. Ей нужно было время. Время, чтобы понять, что именно произошло между ними, чтобы осознать масштаб того, что они сделали, чтобы продумать, как сложится их жизнь дальше. Потому что их поступок не был просто признанием в чувствах. Это было землетрясением, которое навсегда изменило ландшафт их жизни. Они разрушили отношения с одной из самых важных семей в их жизни. Они причинили боль людям, которых любили больше всего на свете. Они пересекли черту, после которой пути назад уже не существовало. И Гермиона должна была все это осмыслить, прежде чем броситься обратно в его объятия. Потому что она собиралась броситься обратно. В этом не было никаких сомнений. Она любила его так долго, так глубоко, что даже мысль о жизни без него вызывала физическую боль в груди. Но она также знала, что если они действительно хотят построить что-то вместе, они должны сделать это правильно. Не в хаосе эмоций, не в порыве отчаянной страсти, а осознанно, понимая все последствия своих действий. Поэтому она уехала сюда, в Австралию, использовав в качестве оправдания ту незаконченную работу, которая осталась после ее отмененного перевода. У нее действительно было несколько важных проектов, которые требовали ее личного присутствия, несколько встреч, которые нельзя было провести дистанционно. Полторы недели – именно столько ей нужно было, чтобы закончить все это и вернуться. Десять дней, чтобы собраться с мыслями. Десять дней, чтобы найти мужество вернуться и столкнуться с последствиями того, что они сделали. Но каждая ночь без него была адом. Позже в тот же день Гермиона сидела в небольшой кофейне неподалеку от Министерства вместе со своей коллегой, Амелией Чен, которая руководила отделом международных магических отношений. Они должны были обсудить детали будущей конференции, но Гермиона едва могла сосредоточиться на разговоре, ее мысли постоянно возвращались в Лондон. — Гермиона, — мягко позвала Амелия, и Гермиона резко подняла взгляд, осознав, что пропустила последние несколько предложений. — Ты в порядке? Ты кажешься… отсутствующей последние дни. Гермиона заставила себя улыбнуться, хотя чувствовала, что улыбка вышла натянутой. — Прошу прощения. Просто… о многом думаю. Амелия внимательно посмотрела на нее, и в ее глазах было что-то похожее на понимание. — Это из-за мужчины, да? Гермиона замерла с чашкой кофе на полпути к губам. — Как ты поняла? — Двадцать лет работы с людьми, — улыбнулась Амелия. — Я видела это выражение лица десятки раз. Когда женщина выглядит так, словно половина ее души находится в другом месте, – обычно это из-за мужчины, которого она там оставила. Гермиона опустила чашку на стол, не доверяя своим дрожащим рукам. — Это сложно, — наконец тихо сказала она. — Когда это бывает просто? — Амелия отхлебнула свой кофе. — Если не возражаешь, что я спрошу, – почему ты здесь, а не с ним? Это был хороший вопрос. Вопрос, который Гермиона задавала себе каждый день, каждый час с тех пор, как прилетела сюда. — Потому что, — медленно начала она, подбирая слова, — между нами произошло нечто, что изменило абсолютно все. И прежде чем мы сможем быть вместе по-настоящему, мне нужно убедиться, что я понимаю все последствия этого. Что я готова к тому, что ждет нас впереди. — А он? — спросила Амелия. — Он знает, что ты собираешься вернуться? И вот тут Гермиона замерла, чувствуя, как вина снова разливается в ее груди. — Нет, — едва слышно призналась она. — Он не знает. Я… я сбежала, не объяснив ему ничего. И сейчас он, наверное, думает, что я бросила его навсегда. Амелия молчала несколько секунд, просто глядя на нее, а потом медленно покачала головой. — Гермиона, я не знаю деталей вашей ситуации, и я не собираюсь тебя судить. Но если этот мужчина важен для тебя настолько, насколько я вижу по твоим глазам, – ты должна связаться с ним. Хотя бы написать письмо, объяснить, что ты собираешься вернуться. Потому что неопределенность – это худшее, что ты можешь причинить человеку, который тебя любит. Той ночью Гермиона лежала в постели своей съемной квартиры, глядя на потолок и не в силах заснуть, думая о словах Амелии. Женщина была права, конечно. Гарри заслуживал знать, что она не бросила его, что это не конец. Но каждый раз, когда Гермиона пыталась представить, как объясняет ему это письмом, слова казались недостаточными, неправильными, неспособными передать всю сложность того, что она чувствовала. Как объяснить, что она любит его так сильно, что ей иногда трудно дышать? Что мысль о жизни без него вызывает физическую боль? Но в то же время она так напугана тем, что они сделали, так виновата перед Джинни и Роном, так не уверена в том, как они смогут построить жизнь на руинах того, что разрушили? Гермиона повернулась на бок, обхватив подушку обеими руками, и позволила себе представить его. Как он выглядел в тот момент в коридоре, когда держал ее лицо в ладонях и смотрел на нее так, словно она была центром его вселенной. Как его губы касались ее губ с такой отчаянной тоской, которая говорила о годах подавленных чувств. Как его голос дрожал, когда он признавался ей в любви. А потом она вспомнила другое выражение его лица – то, которое она видела последним, прежде чем трансгрессировала оттуда. Уязвимость, страх, надежда – все вместе в тех зеленых глазах, которые она знала лучше своих собственных. Она оставила его там, в коридоре, пообещав подождать. А потом сбежала, как трусиха. И вдруг, среди этой темной тишины австралийской ночи, Гермиона начала вспоминать. Она вспомнила один момент из их четвертого курса, во время Турнира Трех Волшебников. Это было после того, как Гарри прошел первое испытание с драконом, и вся школа праздновала его победу в общей комнате Гриффиндора. Рон тогда уже помирился с ним, и все как будто вернулось к нормальному. Гермиона помнила, как стояла в углу комнаты, наблюдая, как другие ученики окружали Гарри, хлопали его по плечам, поздравляли с победой. А он… он пробирался сквозь толпу прямо к ней, игнорируя всех остальных, пока не оказался рядом с ней. — Ты в порядке? — спросила она тогда, замечая, каким измученным он выглядит, несмотря на все улыбки. — Сейчас уже да, — ответил он тихо, и в его голосе было что-то такое, что заставило ее сердце пропустить удар. А потом он просто стоял рядом с ней остаток вечера, игнорируя всех остальных, кто пытался привлечь его внимание. Он стоял рядом с ней, и она чувствовала, как напряжение медленно покидает его, как он успокаивается просто от ее присутствия. Тогда она подумала, что это просто потому, что они лучшие друзья. Что он искал в ней поддержки после ужасного испытания. Но сейчас, вспоминая тот вечер, она вдруг осознала что-то другое. Он искал не просто поддержки. Он искал ее. Конкретно ее. Потому что даже тогда, еще в четырнадцать лет, она уже была его точкой отсчета, его безопасной гаванью, местом, где он мог просто быть собой. Или тот момент на пятом курсе, после особенно ужасного урока окклюменции со Снейпом. Гарри вернулся в общую комнату разъяренным, разбитым, едва контролирующим себя. Рон пытался с ним поговорить, но Гарри просто оттолкнул его, крича, чтобы его оставили в покое. А потом Гермиона подошла к нему. Она не говорила ничего, просто села рядом на диване и осторожно взяла его за руку. И Гарри… Гарри мгновенно успокоился. Гнев и отчаяние на его лице медленно сменились на что-то другое – на облегчение, на благодарность, на что-то, что она тогда не смогла идентифицировать. Он крепко сжал ее руку, переплетая пальцы с ее пальцами, и просто сидел так остаток вечера, не отпуская ее. А когда пришло время идти спать, он так тихо, едва слышно прошептал: "Спасибо, что ты есть", – и в его голосе было столько искренности, что у нее перехватило дыхание. Тогда она тоже списала это на дружбу. На их особую связь. Но сейчас она видела то, что не хотела видеть тогда: он не просто благодарил ее за поддержку. Он благодарил ее за то, что она была той, кто мог успокоить его, когда никому другому это не удавалось. За то, что она была его якорем в самые темные моменты его жизни. А потом был шестой курс. Мерлин, шестой курс. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как что-то болезненно перевернулось в ее груди при воспоминании о том годе. Году, когда Гарри начал встречаться с Джинни. Она помнила тот день, когда Гарри впервые поцеловал Джинни – после победного квиддичного матча, прямо посреди общей комнаты. Все праздновали, кричали, подбадривали их. А Гермиона… Гермиона стояла в стороне и чувствовала, как что-то острое и болезненное пронзает ее грудь, хотя она отчаянно пыталась убедить себя, что это не ревность, что она счастлива за своего лучшего друга. Но худшим был не тот момент. Худшим был период после того. Потому что даже когда Гарри встречался с Джинни, даже когда он как будто был счастлив с ней, – он все равно приходил к Гермионе. Он все равно сидел рядом с ней в библиотеке, когда ему было тяжело. Он все равно искал ее взгляд в толпе, прежде чем принять важное решение. Он все равно касался ее – легко, почти бессознательно, – всегда, когда они были рядом. И Джинни это замечала. Гермиона помнила тот разговор, когда Джинни осторожно, но твердо попросила ее держаться чуть дальше от Гарри. "Я знаю, что вы лучшие друзья, — сказала тогда Джинни, — но иногда кажется, что между вами… что-то большее. И мне тяжело с этим". Гермиона тогда заверила ее, что она ошибается, что между ней и Гарри только дружба, ничего больше. Она даже убедила в этом саму себя. Или по крайней мере пыталась убедить. Но сейчас, лежа в темноте австралийской ночи, Гермиона вдруг с болезненной ясностью осознала: Джинни не ошибалась. Между ними всегда было что-то большее. Гермиона просто не хотела это видеть. Или боялась это видеть. А потом был седьмой год. Тот ужасный, долгий год охоты на крестражи, когда они с Гарри остались вдвоем после того, как Рон покинул их. Те месяцы были самыми тяжелыми в ее жизни, но в то же время самыми значимыми. Потому что именно тогда она по-настоящему увидела Гарри. Не Мальчика-Который-Выжил, не Избранного, а просто Гарри – уязвимого, напуганного, но бесконечно смелого парня, который нес на своих плечах судьбу всего волшебного мира. Она помнила те ночи, когда они сидели в палатке, держась за руки, просто потому что физический контакт с кем-то живым помогал не сойти с ума от одиночества и страха. Она помнила, как Гарри клал голову ей на колени, а она часами проводила пальцами по его волосам, и оба находили в этом какое-то странное спокойствие. Она помнила тот вечер, когда они танцевали посреди обшарпанной палатки под звуки радио, и весь мир вокруг них казался таким далеким, таким нереальным. В тот момент существовали только они двое, и Гермиона чувствовала, как что-то меняется между ними, как какая-то невидимая граница становится тоньше. Но потом вернулся Рон, и все вернулось к "нормальному". Или к тому, что они привыкли считать нормальным. И Гермиона снова убедила себя, что то, что она чувствовала к Гарри, – это просто результат экстремальных обстоятельств, близости, совместно пережитых испытаний. Что когда война закончится, эти чувства исчезнут, и все станет таким, как было раньше. Но они не исчезли. Наоборот – они только стали сильнее. Гермиона повернулась на спину, глядя в темный потолок, и позволила себе вспомнить еще один момент – тот, который она пыталась не вспоминать все эти годы, потому что он был слишком болезненным. Это было после битвы за Хогвартс. Через несколько недель, когда все еще пытались понять, как жить в мире без постоянной угрозы смерти. Рон тогда уже начал делать недвусмысленные намеки относительно их отношений, и Гермиона, не зная, что еще делать, согласилась попробовать. Она помнила их первое свидание – неловкое, натянутое, больше похожее на встречу двух хороших друзей, чем на романтический вечер. Они сидели в небольшом пабе на Диагон-аллее, пытались поддерживать разговор, но Гермиона все время чувствовала, что что-то не так, что чего-то не хватает. А потом, в середине вечера, в паб зашли Гарри с Джинни. Они не планировали быть здесь, это было просто совпадение. Но когда Гарри увидел Гермиону с Роном, что-то изменилось в его лице – лишь на секунду, но она это заметила. Что-то темное и болезненное промелькнуло в его глазах, прежде чем он заставил себя улыбнуться и поздороваться. Гермиона тогда не позволила себе подумать о том, что это означало. Она отвернулась, сосредоточившись на Роне, пытаясь убедить себя, что ей показалось. Но сейчас она точно знала, что не показалось. То, что она увидела в его глазах той ночью, было ревностью. Болью. Отчаянием от того, что он видит ее с кем-то другим. И если бы она позволила себе увидеть это тогда, если бы имела мужество признать, что чувствует что-то к нему, – может быть, все сложилось бы иначе. Может быть, им не пришлось бы ждать все эти годы. Может быть, не пострадали бы Джинни и Рон. Но она не позволила себе это увидеть. Она выбрала более легкий путь – убедить себя, что все это ей кажется, что Гарри счастлив с Джинни, а она должна попробовать построить что-то с Роном. "Как же я была слепа", – горько подумала Гермиона, чувствуя, как слезы начинают течь по щекам.

***

Следующий день прошел в тумане работы и воспоминаний. Гермиона завершала последние проекты, посещала встречи, подписывала документы, но все это казалось каким-то нереальным, отдаленным. Единственным реальным в ее жизни оставались воспоминания о Гарри и постоянное, нестерпимое желание вернуться к нему. Она знала, что должна ему написать. Амелия была права – он заслуживал знать, что она не бросила его, что она собирается вернуться. Но каждый раз, когда Гермиона садилась за стол с пергаментом перед собой, слова просто не шли. Как объяснить ему все это? Как передать на бумаге те сложные, запутанные чувства, которые она испытывала? Как сказать ему, что она любит его так сильно, что ей физически больно от разлуки, но в то же время ей нужно было это время отдельно, чтобы собраться с мыслями? Семь дней с тех пор, как она сбежала со свадьбы. Ее работа здесь почти закончилась – еще несколько дней, и она могла возвращаться. И наконец, поздно вечером, когда в Австралии уже наступила ночь, а в Лондоне, наверное, было утро, Гермиона села за стол, достала пергамент и заставила себя начать писать. Гарри, Я не знаю, с чего начать это письмо. Я написала и выбросила уже десятки вариантов, пытаясь найти правильные слова, но поняла, что правильных слов в такой ситуации просто не существует. Поэтому я просто напишу правду, какой бы болезненной она ни была. Во-первых, и это самое важное: я не бросила тебя. Я знаю, что именно так это выглядит. Я обещала подождать, а потом сбежала, не объяснив ничего, и за это мне нестерпимо стыдно. Но, пожалуйста, поверь мне – это не расставание. Это не конец. Я в Австралии не потому, что хочу сбежать от тебя. Я здесь, потому что мне нужно было время, чтобы понять, что произошло между нами, чтобы осмыслить масштаб того, что мы сделали. Не потому, что я жалею о том поцелуе. Мерлин свидетель, я не жалею ни о секунде того, что произошло между нами в коридоре. Но потому, что наш поступок изменил абсолютно все. Мы разрушили свадьбу. Мы разбили сердце Джинни. Мы, возможно, навсегда потеряли дружбу с Роном и всей семьей Уизли. Наша жизнь после того дня пошла абсолютно новой дорожкой, и мне нужно было время, чтобы понять, готова ли я ко всем последствиям этого. И ответ – да. Я готова. Потому что я люблю тебя, Гарри. Я люблю тебя так долго, что даже не могу точно определить, когда это началось. Может быть, в тот момент на первом курсе, когда ты и Рон спасли меня от тролля. Может быть, на втором, когда я окаменела, и ты так волновался. Может быть, на четвертом, когда ты проходил испытания Турнира, и я не могла дышать от страха за тебя. А может быть, это было всегда, и я просто не позволяла себе это видеть. Последние недели я много думала обо всем, что происходило между нами на протяжении всех этих лет. И я вдруг осознала, насколько я была слепой. Сколько моментов я пропустила, сколько знаков не заметила, потому что боялась посмотреть правде в глаза. Я вспоминаю, как ты всегда искал меня в толпе, прежде чем принять важное решение. Как ты автоматически вставал между мной и любой опасностью, даже не задумываясь об этом. Как ты мог успокоиться просто от моего присутствия, когда никому другому это не удавалось. Как ты касался меня – постоянно, почти бессознательно, – даже когда ты был с Джинни. Я вспоминаю те месяцы, когда мы были вдвоем в палатке, охотясь на крестражи. Как мы держались за руки просто потому, что это помогало не сойти с ума. Как ты клал голову мне на колени, а я часами гладила твои волосы, и оба находили в этом покой, который не могли найти больше нигде. Как мы танцевали посреди пустой палатки, и в тот момент казалось, что существуем только мы двое во всем мире. Тогда я убеждала себя, что это просто дружба. Просто близость, рожденная экстремальными обстоятельствами. Но это была ложь, Гарри. Я лгала самой себе, потому что боялась признать правду. А правда в том, что я всегда тебя любила. Может быть, по-разному в разные периоды нашей жизни, но всегда – глубже и сильнее, чем должен любить просто друг. И если бы у меня хватило мужества признать это раньше, может быть, нам не пришлось бы проходить через весь этот ужас. Может быть, не пострадали бы Джинни и Рон. Но я не могу вернуть время назад. Я могу только двигаться вперед. И я хочу двигаться вперед с тобой, если ты все еще хочешь меня после того, как я так тебя подвела. Мне нужны были эти дни, чтобы понять, что я готова ко всему, что нас ждет. Что я готова столкнуться с гневом Уизли, с осуждением магического общества, со всеми последствиями нашего поступка. Потому что альтернатива – жизнь без тебя – это не жизнь вообще. Я вернусь через три дня. Я уже забронировала портключ на субботу, в девять утра по лондонскому времени. У меня есть еще несколько встреч здесь, которые я не могу отменить, но после этого я лечу домой. Домой к тебе. Я знаю, что не имею права просить тебя о чем-то после того, что сделала. Но я все равно попрошу: пожалуйста, подожди меня еще немного. Не приезжай сюда. Дай мне закончить то, что я начала, и вернуться к тебе сама. Я обещаю, в этот раз я не убегу. В этот раз я останусь. Адрес моей квартиры здесь: 47 Collins Street, Melbourne, квартира 12B. Я пишу его не потому, что хочу, чтобы ты приехал (на самом деле я умоляю тебя не делать этого, дай мне эти последние три дня), а потому, что ты должен знать, где я. После всей неопределенности, которую я тебе создала, ты заслуживаешь по крайней мере этого. Я люблю тебя, Гарри Поттер. Я любила тебя большую половину своей жизни, даже когда не позволяла себе это осознавать. И я хочу любить тебя всю оставшуюся жизнь, если ты дашь мне этот шанс. Увидимся через три дня. Навсегда твоя, Гермиона Гермиона перечитала письмо трижды, каждый раз чувствуя, как слезы наполняют ее глаза. Слова казались такими недостаточными, такими беспомощными по сравнению с тем, что она на самом деле чувствовала. Но это было лучшее, что она могла сделать. Это была правда. Сырая, честная, болезненная правда. Она осторожно свернула пергамент, запечатала его и привязала к лапе совы, которую арендовала специально для этого. Сова – крупная серая птица по имени Афина – терпеливо ждала на подоконнике, глядя на Гермиону своими большими, умными глазами. — Отнеси это Гарри Поттеру, — тихо сказала Гермиона, поглаживая сову по голове. — Адрес на конверте. И, пожалуйста, поспеши. Он ждет этого уже слишком долго. Сова ухнула в знак понимания и взлетела в окно, исчезая в ночном небе. Гермиона смотрела ей вслед, пока та не стала лишь маленькой точкой на фоне звезд, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное, что сидело в ее груди последние две недели, наконец начало отпускать. Она написала ему. Она сказала правду. Теперь оставалось только ждать и молиться, что он сможет ей простить. Лондон. На следующий день. Гарри сидел на полу своей квартиры, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в пустоту перед собой. Он не знал, сколько времени уже просидел так – мог быть час, а могло быть и пять часов. Время потеряло всякое значение после того дня, когда Рон сообщил ему, что Гермиона в Австралии. Восемь дней. Больше недели ада, в течение которого он не спал нормально ни одной ночи, не мог нормально есть, не мог даже заставить себя пойти на работу. Он просто существовал в каком-то полусознательном состоянии, балансируя между отчаянием и слепой надеждой, что она вернется. Но она не возвращается. Она там, на другом конце света, и, может быть, она вообще не собирается возвращаться. Может быть, тот поцелуй в коридоре был прощанием, а он просто был слишком глупым, чтобы это понять. Гарри закрыл глаза, прижимая ладони к лицу, и позволил себе вспомнить тот момент в последний раз. Вкус ее губ. Отчаянность, с которой она тянулась к нему. Слова, которые она прошептала сквозь слезы: "Я не могу жить без тебя". Ложь. Все это было ложью. Потому что если бы это была правда, она бы не сбежала. Она бы осталась и боролась за них вместе, как они всегда боролись за все важное в их жизни. Но вместо этого она сделала то же самое, что всегда делала, когда ситуация становилась слишком эмоциональной, слишком сложной – сбежала. И в этот раз Гарри не был уверен, что сможет ее простить. Он открыл глаза, глядя на волшебную палочку, которая лежала на полу рядом с ним. Одна трансгрессия. Одна единственная трансгрессия – и он мог бы быть в Австралии. Мог бы найти ее, заставить посмотреть ему в глаза, заставить объяснить, почему она так с ним поступила. Гарри уже почти решился это сделать. Уже протянул руку к палочке, готовый аппарировать прямо сейчас, несмотря на поздний час, несмотря на то, что он выглядел как труп после двух недель без нормального сна и еды. И именно в этот момент что-то тихо стукнуло в окно. Гарри замер, поднял взгляд и увидел крупную серую сову, которая сидела на подоконнике и стучала клювом в стекло. К ее лапке был привязан пергамент. Сердце Гарри на миг остановилось, а потом забилось так безумно, что он едва мог дышать. Он поднялся на дрожащих ногах, прошел к окну и открыл его. Сова влетела внутрь, села на спинку кресла и терпеливо протянула лапу с письмом. Руки дрожали так сильно, что он едва мог развязать веревку. Наконец пергамент был в его руках, и он узнал ее почерк на конверте – аккуратный, немного наклонный, который он видел тысячи раз на протяжении их жизни. Гарри Поттеру. Лично. Он распечатал конверт, достал письмо и начал читать. Гарри, Я не знаю, с чего начать это письмо… С каждым словом, которое он читал, в его груди происходила какая-то странная трансформация. Сначала облегчение. Такое острое, такое сильное, что он едва не упал на колени. Она не бросила его. Это не было концом. …я не бросила тебя… это не расставание… это не конец… Но потом, когда он продолжал читать, облегчение начало медленно меняться на что-то другое. Что-то темное и горячее, что медленно росло в его груди с каждым новым предложением. …мне нужно было время, чтобы понять… осмыслить масштаб… мне нужно было время… Время. Ей нужно было время. А ему что нужно было? Он восемь дней сидел здесь, в этой проклятой квартире, медленно съедая себя изнутри от неопределенности и отчаяния. Он развалил всю свою жизнь на куски ради нее, разбил сердце Джинни, почти потерял дружбу с Роном, разрушил отношения с семьей Уизли. А ей нужно было время. …я вернусь через три дня… не приезжай сюда… дай мне закончить то, что я начала… Гарри остановился на этом предложении, перечитывая его снова и снова, и с каждым разом гнев в его груди становился сильнее, горячее, неконтролируемее. Она просит его не приезжать? Она смотрела ему в глаза, обещала подождать, а потом сбежала без объяснений, оставив его в аду неопределенности на ВОСЕМЬ ДНЕЙ, – и теперь имеет смелость просить его не приезжать? Он продолжил читать, и слова, которые должны были его успокоить, делали только хуже. …Адрес моей квартиры здесь: 47 Collins Street, Melbourne, квартира 12B… Она дала ему адрес. Дала, а потом попросила не приезжать. Словно он должен просто покорно сидеть здесь и ждать, пока она милостиво решит вернуться. …Я люблю тебя, Гарри Поттер. Я любила тебя большую половину своей жизни… увидимся через три дня. Гарри закончил читать письмо и просто стоял неподвижно несколько долгих секунд, глядя на пергамент в своих руках. Сова все еще сидела на спинке кресла, наблюдая за ним своими большими, мудрыми глазами. А потом что-то в нем сломалось. Не так, как сломалось две недели назад, когда он плакал на полу. Нет. Это было что-то другое. Что-то холодное, решительное и абсолютно неконтролируемое. Она думает, что может просто управлять всем? Решать за них обоих, когда ей нужно время, когда она вернется, когда он может приехать к ней? Она думает, что может просто написать письмо, объяснить свои причины, и он покорно примет это? Нет. В этот раз все будет иначе. Гарри медленно, очень медленно свернул письмо и положил его на стол. Его руки больше не дрожали – наоборот, они были абсолютно твердыми, когда он взял волшебную палочку. Сова ухнула, словно пытаясь его предупредить, но Гарри не обращал на это внимания. Его решение было принято. 47 Collins Street, Melbourne, квартира 12B. Он знал, где она. И он не собирался ждать еще три дня, пока она милостиво решит вернуться. Нет, он полетит туда прямо сейчас. И когда он ее найдет, когда она увидит его там, – он покажет ей, что она не может просто принимать все решения за них обоих. Он покажет ей, что он не тот покорный мальчик, который будет тихо ждать, пока она определится со своими чувствами. Он покажет ей, кто он на самом деле. Отчаяние, которое жило в его груди последние две недели, трансформировалось во что-то другое. В холодную, решительную ярость, смешанную с неудержимым желанием. Он вернул себе контроль. И теперь он возьмет то, что принадлежит ему. Гарри взмахнул палочкой, призывая к себе некоторые вещи, которые ему понадобятся. Он не планировал долго там задерживаться – лишь достаточно для того, чтобы сказать Гермионе все, что он думает о ее решении сбежать. Достаточно долго, чтобы показать ей, что происходит, когда она оставляет его в неопределенности на восемь дней. Достаточно для того, чтобы напомнить ей, кому она принадлежит. С этой мыслью Гарри крепко сжал палочку, сконцентрировался на адресе, который она так любезно предоставила, и почувствовал знакомое ощущение трансгрессии, которое охватило его тело. Последнее, что он подумал перед тем, как исчезнуть из квартиры: "Три дня? Нет, Гермиона. Мы поговорим прямо сейчас".