Mine, Against Logic

Гарри материализовался возле невысокого здания на Коллинс-стрит, чувствуя, как адреналин пульсирует в жилах после долгой трансгрессии через половину планеты. Мельбурн встретил его ярким солнечным светом – здесь сейчас был день, хотя в Лондоне, откуда он только что отправился, уже наступила глубокая ночь. Он не думал о том, что делает. Не позволял себе остановиться и переосмыслить своё решение. Потому что если он остановится, если позволит рациональности взять верх над эмоциями, он может передумать. А он не мог себе этого позволить. Не сейчас, не после тех восьми дней ада, через которые он прошёл. Гарри быстро нашёл нужный дом – невысокое кирпичное строение с чистыми окнами и опрятным фасадом. Квартира 12B была на втором этаже. Он поднялся по лестнице, чувствуя, как сердце бьётся где-то высоко в горле, и остановился у нужной двери. Магические замки не были проблемой для кого-то с его опытом. Несколько взмахов палочкой – и дверь мягко отворилась, впуская его внутрь. Квартира была небольшой, но уютной. Открытая планировка объединяла гостиную с кухней, большие окна выходили на улицу, пропуская внутрь много света. Мебели было минимум – очевидно, это было временное жильё, снятое лишь на время её командировки. Но даже в этом минимализме Гарри сразу узнал присутствие Гермионы. Стопка книг на журнальном столике, аккуратно выставленных по размеру. Чашка недопитого чая на кухонной стойке. Её любимый плед, тот самый голубой, который она всегда брала с собой в их странствия за крестражами, лежал на спинке дивана. Гарри прошёлся по квартире, обследуя каждую комнату. Спальня была такой же минималистичной – простая кровать, комод, шкаф. Но на комоде лежала её любимая книга – потёртый экземпляр "Истории Хогвартса", который она перечитывала уже Мерлин знает сколько раз. Рядом стояла маленькая рамка с фотографией, и Гарри замер, когда увидел, что на ней. Это была их совместная фотография, сделанная после битвы за Хогвартс. Они стояли рядом в разрушенном замке, оба измождённые, раненые, но живые. На фото он держал её за плечи, прижимая к себе, а она улыбалась – небольшая, усталая улыбка, но настоящая. Это был один из немногих счастливых моментов в тот ужасный период. Она взяла эту фотографию с собой. Среди всего, что могла привезти, она выбрала именно эту. Что-то болезненно перевернулось в его груди, но Гарри быстро подавил это чувство. Нет. Он не позволит себе сейчас размякнуть. Он примчался сюда не для того, чтобы любоваться её вещами и вспоминать старые добрые времена. Он здесь, чтобы сказать ей всё, что думает о её решении сбежать. Гарри вернулся в гостиную и выбрал самое большое кресло, которое стояло напротив входной двери. Он сел, опершись спиной на бархатную ткань, и только теперь позволил себе почувствовать всю усталость после трансгрессии через полмира. Но он не мог сейчас отдыхать. Он должен был собраться, должен был подготовиться к разговору, который неизбежно состоится, когда Гермиона вернётся домой. Он посмотрел на часы на стене – четыре часа дня по местному времени. Если она работает по обычному графику, то должна вернуться где-то между шестью и семью. Это означало, что у него есть как минимум два часа, чтобы успокоиться, собрать свои мысли в кучу и решить, что именно он ей скажет. Но чем дольше он сидел в этом кресле, чем больше времени проходило, тем труднее становилось держать эмоции под контролем. Гнев. Именно гнев был тем чувством, которое доминировало сейчас. Не ярость, не бешенство – просто холодный, твёрдый, контролируемый гнев на то, что она сделала с ним. С ними. Он представлял, что скажет ей. Как спросит, осознаёт ли она вообще, через что он прошёл эти восемь дней? Знает ли она, что он не спал, не ел, не мог нормально дышать от неопределённости? Что он искал её везде, перевернул весь Лондон, пытаясь найти хоть какой-то след? А она просто сидела здесь, в своей уютной квартире, спокойно завершала свои проекты и думала, что может просто написать письмо с просьбой подождать ещё три дня, и он покорно это примет? Нет. Гарри сжал подлокотники кресла так сильно, что почувствовал, как костяшки пальцев белеют. Его челюсти были сжаты настолько, что начали болеть височные мышцы. Он дышал медленно, контролированно, пытаясь удержать эмоции, но с каждой минутой ожидания это становилось всё труднее. Он представлял, как она войдёт в дверь. Как её лицо изменится, когда она увидит его здесь, в её квартире, вопреки её просьбе не приезжать. Удивление. Возможно, даже шок. А потом – что? Страх? Злость? Облегчение? Гарри не знал, чего именно он хочет от неё увидеть. Он знал лишь, что когда она появится, когда он наконец получит возможность посмотреть ей в глаза после всех этих дней, – он скажет ей абсолютно всё. Без ограничений, без того самоконтроля, который он всегда держал вокруг неё. Он скажет ей, что она не может просто убегать каждый раз, когда ситуация становится слишком сложной. Что она не может принимать все решения за них обоих. Что если они действительно хотят быть вместе, она должна научиться оставаться и бороться, а не убегать на другой конец света. И может быть, просто может быть, он наконец покажет ей, что он не тот покорный, терпеливый Гарри, который всегда будет ждать, пока она решит, что готова. Что он тоже может действовать импульсивно, может ломать правила, может брать то, что хочет, вместо того чтобы терпеливо ждать разрешения. Часы ползли нестерпимо медленно. Гарри так и сидел в кресле, не двигаясь, уставившись в дверь, через которую она должна появиться. Его мысли были тёмными, хаотичными, полными того гнева и разочарования, которые накапливались в нём в течение последних дней. Он вспоминал каждый момент того дня в коридоре. Как она смотрела на него сквозь слёзы, обещая, что никуда не уйдёт. Как её голос дрожал, когда она признавалась, что не может жить без него. Как её тело подходило к его телу так идеально, словно они были созданы друг для друга. А потом – пустой коридор. Рон с тем сочувственным выражением лица. Слова: "Она ушла. Она в Австралии". Восемь дней ада. Гарри закрыл глаза, прижимая голову к спинке кресла, и заставил себя сделать глубокий вдох. Он не мог сейчас потерять контроль. Не до того, как она придёт. Он должен был собраться, должен был быть холодным, рациональным. Он должен был показать ей, что он больше не тот мальчик, который покорно принимает любые её решения. Звук поворота замка заставил его мгновенно открыть глаза. Сердце застучало где-то высоко в горле, адреналин снова пульсировал в жилах. Сейчас она войдёт, и всё изменится навсегда. Дверь медленно отворилась, и в проёме появилась Гермиона. Она выглядела уставшей – тёмные круги под глазами, чуть растрёпанные волосы, плечи слегка опущены от усталости после рабочего дня. На ней было строгое серое платье, подчёркивающее её фигуру, а в руках она держала кожаную сумку с документами. Гермиона вошла внутрь, закрывая за собой дверь, и ещё не заметила его – она была слишком сосредоточена на том, чтобы снять туфли и положить сумку на подставку у входа. — Какой же это был день, — пробормотала она себе под нос, потирая шею. — Ещё немного, и я бы просто… Она наконец подняла взгляд и замерла на месте, когда увидела его. Гарри сидел в кресле, абсолютно неподвижный, и просто смотрел на неё. Его лицо было холодным, лишённым каких-либо эмоций, которые можно было бы прочитать. Челюсти сжаты. Глаза тёмные, почти чёрные в приглушённом свете гостиной. Он не сказал ни слова, просто продолжал смотреть, и эта тишина была страшнее любых криков. Лицо Гермионы прошло через несколько стадий – удивление, шок, непонимание, а затем, когда она наконец осознала, что именно видит, – настоящий страх. — Гарри? — её голос был едва слышным, почти беззвучным. — Что… что ты здесь делаешь? Он не ответил сразу. Продолжал просто сидеть и смотреть на неё тем холодным, тяжёлым взглядом, который заставлял её дрожать. Несколько долгих, нестерпимых секунд тишины, прежде чем он наконец медленно, очень медленно поднялся с кресла. — Я в письме просила тебя не приезжать, — прошептала Гермиона, инстинктивно отступая на шаг назад, пока её спина не уперлась в дверь. — Я сказала, что вернусь сама через три дня, почему ты… — Почему я не послушался? — наконец тихо спросил Гарри, и его голос был таким холодным, таким лишённым привычного тепла, что у Гермионы по спине пробежал мороз. — Возможно, потому что я больше не намерен покорно сидеть и ждать, пока ты милостиво решишь вернуться. Он сделал шаг в её сторону, медленный, выверенный, и Гермиона почувствовала, как дыхание перехватывает в груди. — Восемь дней, Гермиона, — продолжал он, делая ещё один шаг. — Восемь проклятых дней я не знал, где ты, что с тобой, собираешься ли ты вообще возвращаться. Ты смотрела мне в глаза, обещала подождать, а потом просто исчезла, словно того, что произошло между нами, никогда не было. — Я написала тебе письмо, — слабо возразила Гермиона, чувствуя, как её собственный голос дрожит. — Я объяснила, почему мне нужно было это время… — Письмо? — Гарри резко рассмеялся, и этот звук был таким горьким, таким лишённым какого-либо юмора, что Гермиона вздрогнула. — Ты сбежала на восемь дней, оставив меня в аду неопределённости, а потом написала письмо с просьбой подождать ещё три дня? И ты действительно думала, что я просто покорно это приму? Он сделал ещё один шаг, и теперь между ними оставалось всего несколько десятков сантиметров. Гермиона могла видеть его лицо чётко – сжатые челюсти, тёмные зрачки, в которых горело что-то опасное. Это был не тот Гарри, которого она знала. Это был кто-то другой – более тёмный, более опасный, более непредсказуемый. И самым страшным было то, что часть её – та маленькая, тёмная часть, о существовании которой она никогда не догадывалась, – испытывала не только страх от этого взгляда. Она испытывала что-то другое. Что-то горячее и запретное, что разливалось по всему её телу и заставляло сердце биться ещё быстрее. — Гарри, пожалуйста, — прошептала она, не узнавая собственного голоса. — Я могу всё объяснить, если ты просто… — Объяснить? — перебил её Гарри, делая последний шаг, и теперь он стоял вплотную к ней, его тело почти касалось её тела, и она чувствовала его тепло, его силу, его гнев, который едва держался под контролем. — Ты собираешься объяснить мне, почему ты сбежала после того, что произошло между нами? Почему ты обещала подождать, а потом исчезла на другом конце света? Почему ты решила, что можешь просто диктовать условия наших отношений, не спрашивая меня о мнении? Он поднял руку, и Гермиона инстинктивно вздрогнула, но он не коснулся её. Вместо этого он уперся ладонью в дверь возле её головы, нависая над ней, и теперь она была буквально зажата между его телом и дверью, без возможности сбежать. — Ты думаешь, что только ты имеешь право решать, когда нам быть вместе, а когда разъезжаться на разные концы планеты? — тихо, почти на ухо прошептал он, и его дыхание было горячим на её коже. — Ты думаешь, что можешь просто взять и сбежать каждый раз, когда ситуация становится слишком эмоциональной, а я должен покорно ждать, пока ты решишь вернуться? — Нет, я… — Гермиона попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, когда он наклонился ещё ближе, и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её лица. — Я разбил сердце Джинни ради тебя, — продолжал Гарри, и в его голосе появились первые нотки настоящей эмоции, пробивающие ледяную сдержанность. — Я почти потерял дружбу с Роном. Я разрушил отношения с семьёй Уизли. Я разломал всю свою жизнь на куски, потому что ты смотрела мне в глаза и говорила, что не можешь жить без меня. А потом ты просто сбежала, словно всего этого не было. Гермиона почувствовала, как первые слёзы начинают наполнять её глаза, но она не позволила им потечь. Она просто смотрела на него, на боль и гнев в его глазах, и внезапно осознала масштаб того, что она сделала. — Гарри, мне так жаль, — наконец прошептала она, и её голос дрожал. — Я не хотела сделать тебе больно, я просто… — Не хотела? — его голос снова стал холодным. — Но сделала. Ты оставила меня там, в коридоре, пообещав подождать. А когда я вернулся после разговора с Джинни, тебя уже не было. Ты знаешь, что я чувствовал в тот момент? Он наклонился ещё ближе, и теперь его губы едва не касались её губ, и Гермиона не могла дышать от его близости. — Я чувствовал, будто весь мир обрушился мне на голову, — тихо прошептал он. — Я думал, что потерял тебя навсегда. Что тот поцелуй был прощанием, а я был слишком глупым, чтобы это понять. — Нет, — Гермиона покачала головой, и одна слеза всё же вырвалась, скатываясь по её щеке. — Это не было прощанием. Я люблю тебя, Гарри. Я всегда тебя любила, я просто… — Ты просто сбежала, — закончил он за неё. — Как всегда, когда ситуация становится слишком эмоциональной. Но знаешь что, Гермиона? В этот раз всё будет иначе. Он наконец коснулся её – осторожно, но твёрдо взял её за подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. — В этот раз ты не сбежишь, — тихо сказал он, и в его голосе была такая абсолютная уверенность, такая властность, которую Гермиона никогда раньше не слышала. — В этот раз ты останешься и выслушаешь всё, что я должен тебе сказать. А потом мы вместе, слышишь меня, вместе решим, что делать дальше. Не ты одна. Вместе. Гермиона кивнула, не в силах произнести ни слова. Её сердце билось так быстро, что она была уверена – он мог слышать это. Всё её тело дрожало – от страха, от волнения, от того тёмного возбуждения, которое разливалось по её венам от его близости, от его властного тона, от того, как он смотрел на неё сейчас. — Я прилетел сюда не для того, чтобы милостиво выслушать твои объяснения, — продолжал Гарри, не отпуская её подбородок. — Я прилетел, чтобы показать тебе, что ты не можешь просто принимать все решения за нас обоих. Что я тоже имею право голоса в наших отношениях. И что если ты хочешь быть со мной, ты должна научиться оставаться и бороться, а не убегать каждый раз, когда становится трудно. Его большой палец осторожно провёл линию по её нижней губе, и Гермиона невольно задрожала от этого прикосновения. — Ты написала в письме, что любишь меня, — тихо сказал он, и его взгляд стал ещё темнее, ещё более интенсивным. — Что любила меня большую часть своей жизни. Тогда докажи это. Докажи, что это не просто слова. Докажи, что ты готова остаться в этот раз, несмотря ни на что. — Я готова, — прошептала Гермиона, и в её голосе было столько искренности, столько отчаянного желания убедить его в этом. — Гарри, я обещаю, я больше не сбегу. Я… Она не успела закончить фразу. Губы Гарри с силой обрушились на её губы, и этот поцелуй был абсолютно другим, чем тот, что произошёл в коридоре больше недели назад. Тот был отчаянным, полным тоски и невысказанных чувств. А этот… этот был обладанием. Чистым, неприкрытым обладанием, которое не оставляло места никаким сомнениям относительно того, кому она принадлежит. Гермиона застонала ему в губы, чувствуя, как её тело мгновенно отвечает на его прикосновение, как что-то горячее и запретное вспыхивает внизу живота. Она подняла руки, пытаясь обхватить его шею, но Гарри неожиданно схватил оба её запястья одной рукой и прижал их над её головой к двери, не разрывая поцелуя. Это было так неожиданно, так нехарактерно для него, что Гермиона на миг замерла, не зная, как реагировать. Но потом она почувствовала, как его свободная рука медленно, очень медленно скользит вниз по её телу – по шее, по плечу, по боку, пока не остановилась на её бедре, сжимая его сквозь ткань платья. — Гарри, — вырвалось с её губ, когда он наконец оторвался от поцелуя, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха. — Тихо, — прошептал он, прижимаясь губами к её шее и оставляя там лёгкие поцелуи, которые заставляли её дрожать. — В этот раз ты будешь слушать меня. Не возражать, не объяснять, не пытаться всё контролировать. Просто слушать. Его рука на её бедре двинулась выше, медленно поднимая ткань платья, и Гермиона почувствовала, как дыхание становится прерывистым, когда его пальцы коснулись голой кожи выше чулок. — Ты моя, Гермиона, — прошептал Гарри ей прямо в ухо, легко прикусывая мочку. — Всегда была моей, даже когда мы оба пытались это отрицать. И в этот раз я не позволю тебе убежать от этого факта. Он отпустил её запястья, но прежде чем она успела опустить руки, он осторожно, но твёрдо взял её за талию и одним движением поднял, заставляя обхватить его бёдрами. Гермиона инстинктивно обвила ногами его тело, крепко вцепившись руками в его плечи, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди. Гарри держал её так легко, словно она ничего не весила, и в его глазах горело что-то тёмное, когда он смотрел на неё снизу вверх. — Спальня, — тихо приказал он, и в его голосе не было ни намёка на вопрос. — Где? — Там, — едва слышно указала Гермиона на дверь в конце коридора, и её собственный голос показался ей чужим – удушливым, переполненным желанием, которое она больше не могла контролировать. Гарри понёс её туда, не выпуская из объятий, и Гермиона чувствовала каждый его шаг, каждое движение его мышц под одеждой, каждый удар его сердца, что было так близко к её собственному. Он толкнул дверь спальни ногой, и она отворилась с тихим скрипом. Комната была погружена в полумрак – последние лучи солнечного света пробивались сквозь полупрозрачные шторы, создавая интимную атмосферу. Гарри осторожно опустил её на кровать, но не отстранился. Вместо этого он навис над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, и просто смотрел на неё несколько долгих секунд, не говоря ни слова. — Ты даже не представляешь, через что я прошёл эти восемь дней, — наконец тихо сказал он, и в его голосе впервые за всё это время прозвучала настоящая уязвимость. — Ты не представляешь, как я страдал, не зная, где ты, вернёшься ли ты вообще. Я едва мог дышать, Гермиона. Мир потерял какой-либо смысл без тебя. Гермиона подняла руку, осторожно касаясь его лица, и почувствовала, как под её пальцами дрожат мышцы его челюсти. — Прости меня, — прошептала она, и слёзы снова наполнили её глаза. — Пожалуйста, прости. Я была такой глупой, такой трусливой. Я думала, что делаю правильно, давая нам обоим время подумать, но на самом деле я просто снова сбежала, как всегда делала, когда мне становилось страшно. — Я знаю, — тихо ответил Гарри, наклоняясь ближе. — И именно поэтому я здесь. Чтобы убедиться, что в этот раз ты не сбежишь. Что в этот раз ты останешься со мной, несмотря ни на что. Его губы снова коснулись её губ, но этот поцелуй был другим – более медленным, более глубоким, полным обещания. Гермиона ответила ему с той же интенсивностью, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе, чувствуя, как последние остатки её самоконтроля растворяются под его прикосновениями. Гарри медленно, почти лениво, провёл рукой по её телу, исследуя каждый изгиб, каждую линию сквозь тонкую ткань платья. Его прикосновения были одновременно нежными и властными, и каждое движение его рук оставляло за собой след жара на её коже. Гермиона чувствовала, как её тело реагирует на каждое его прикосновение, как что-то глубоко внутри неё откликается на его близость так, как никогда раньше не откликалось ни на кого другого. — Снимай, — тихо приказал Гарри, отрываясь от поцелуя и кивая на её платье. Его голос был хриплым и низким. Гермиона замешкалась лишь на мгновение, глядя на него широко раскрытыми глазами, всё ещё не до конца веря в то, что это происходит на самом деле. Этот Гарри – властный, уверенный, который приказывает ей, что делать, – был так далёк от того мягкого, заботливого парня, которого она знала всю жизнь. И самым странным было то, что это не пугало её. Наоборот, это возбуждало её так сильно, что она едва могла нормально дышать. Она медленно поднялась на кровати, чувствуя, как его взгляд не отрывается от неё ни на секунду. Её дрожащие руки потянулись к молнии на спине платья, но пальцы не слушались. — Не могу, — едва слышно прошептала она, чувствуя, как волнение парализует её движения. Гарри не сказал ничего. Он просто схватил её за талию и твёрдо развернул девушку к себе спиной, коснувшись молнии пальцами. Гермиона почувствовала, как он медленно, очень медленно расстёгивает её, и каждый сантиметр обнажающейся кожи он отмечал лёгким поцелуем. Шея. Плечи. Позвоночник. Поясница. Гермиона дрожала под его прикосновениями, чувствуя, как колени слабеют, и если бы она не сидела на кровати, наверное, уже давно бы упала. Когда молния была полностью расстёгнута, Гарри осторожно сдвинул ткань с её плеч, и платье упало на кровать, оставляя её лишь в белье и чулках. Гермиона инстинктивно подняла руки, пытаясь прикрыть себя, но Гарри мягко, но твёрдо перехватил её запястья, не давая этого сделать. — Не стесняйся, — прошептал он, разворачивая её к себе лицом. — Никогда не стесняйся передо мной. Ты – самое прекрасное, что я когда-либо видел в своей жизни. Он положил ладонь ей на грудь, прямо над сердцем, и Гермиона знала, что он чувствует, как безумно оно бьётся. — Я чувствую, как ты дрожишь, — тихо продолжил Гарри, не отводя взгляда от её лица. — Ты боишься? Гермиона покачала головой, хотя это было не совсем правдой. Она боялась, но не его. Она боялась интенсивности того, что чувствовала. Боялась того, насколько сильно она его хочет. Боялась, что если они переступят эту черту, то уже никогда не смогут вернуться назад. Но больше всего она боялась того, что не хочет возвращаться назад. — Хорошо, — прошептал Гарри, наклоняясь к ней. — Потому что сейчас я покажу тебе, Гермиона Грейнджер, что значит быть моей. По-настоящему моей. Его губы снова захватили её губы в поцелуе, который вынес весь воздух из её лёгких. Гермиона ответила с той же отчаянной страстью, притягивая его ближе, чувствуя, как его тело прижимается к её телу, и как каждая линия, каждый изгиб идеально подходят друг к другу. Гарри осторожно опустил её назад на кровать, не разрывая поцелуя, и его тело накрыло её тело сверху. Вес его был приятным, успокаивающим, и одновременно возбуждающим. Его руки исследовали её тело – медленно, методично, словно он хотел запомнить каждый сантиметр её кожи. Он касался её так, будто она была чем-то драгоценным и хрупким, и одновременно так, будто имел полное право на каждое это прикосновение. — Сколько раз, — прошептал он, целуя её шею, — я представлял это. Сколько ночей я лежал один и думал о том, каково это было бы – касаться тебя так. Целовать тебя так. Делать тебя моей во всех возможных смыслах. Гермиона застонала, когда его губы спустились ниже, оставляя след поцелуев на её ключицах, между грудей, на животе. Каждый его поцелуй обжигал её кожу, оставляя за собой невидимые метки обладания. — Гарри, пожалуйста, — вырвалось с её губ, хотя она сама не знала, о чём просит. Больше? Меньше? Быстрее? Медленнее? — Пожалуйста, что? — тихо спросил он, поднимая голову и глядя на неё тем полным желания взглядом, который заставлял её дрожать. — Скажи мне, чего ты хочешь, Гермиона. Скажи мне словами. Но она не могла. Слова застряли в горле, потому что то, чего она хотела, было таким первобытным, таким далёким от рациональной, контролируемой Гермионы Грейнджер, какой она всегда была. Гарри, кажется, понял это без слов. Улыбка коснулась уголка его губ – тёмная, обещающая, которая послала новую волну жара по её телу. — Не волнуйся, — прошептал он, возвращаясь к исследованию её тела. — Я знаю, чего ты хочешь. Я всегда знал. И он показал ей. Медленно, тщательно, мастерски он разбирал все её защиты, все барьеры, которые она так старательно строила годами. Его прикосновения, его поцелуи, его шёпот на её коже – всё это было атакой на её самоконтроль, и Гермиона сдавалась ему с радостью, позволяя себе наконец потерять контроль, потерять себя в нём. Когда он наконец вошёл в неё, когда они стали одним целым в самом буквальном смысле, Гермиона почувствовала, как что-то глубоко внутри неё встаёт на своё место. Как пазл, который наконец собрался. — Смотри на меня, — тихо приказал Гарри, когда она инстинктивно закрыла глаза от интенсивности ощущений. — Я хочу видеть твои глаза. Хочу, чтобы ты смотрела на меня и знала точно, кто заставляет тебя чувствовать себя так. Гермиона с усилием распахнула глаза и посмотрела на него. Зелёные зрачки смотрели на неё с такой смесью любви, страсти и обладания, что у неё перехватило дыхание. — Скажи это, — прошептал он, двигаясь в ней медленно, мастерски, доводя её до предела. — Скажи, что ты моя. — Я твоя, — вырвалось с её губ без каких-либо колебаний, потому что это была самая чистая правда, которую она когда-либо произносила. — Всегда была твоей. Всегда буду. Что-то вспыхнуло в его глазах – триумф, облегчение, любовь, всё вместе – и он наклонился, захватывая её губы в глубоком поцелуе, одновременно ускоряя темп своих движений. Гермиона потеряла ощущение времени. Мог пройти час, а мог и вечность – она не знала. Существовал только он, его тело внутри неё, его губы на её губах, его руки, которые держали её так крепко, словно он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Когда наслаждение наконец накрыло её, Гермиона выкрикнула его имя так громко, что была уверена – соседи услышали. Но ей было всё равно. Ей было всё равно до всего, кроме этого момента, этого человека, этого чувства абсолютной, полной принадлежности. Гарри кончил следом за ней, пряча лицо в её волосах и тяжело дыша. Несколько долгих минут они просто лежали так, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. — Не смей, — наконец хрипло прошептал Гарри, всё ещё не поднимая головы. — Не смей больше никогда так со мной поступать. Не смей убегать. Не смей оставлять меня в неопределённости. Потому что я не переживу это во второй раз. Гермиона обхватила его обеими руками, прижимая к себе так крепко, как только могла. — Не сбегу, — прошептала она, целуя его в висок. — Обещаю. В этот раз я останусь. Они лежали так ещё долго, переплетённые друг с другом, и Гермиона чувствовала, как напряжение медленно покидает тело Гарри. Он наконец мог расслабиться, наконец мог поверить, что она не исчезнет снова. Позже, когда на улице уже наступила ночь, они лежали в постели под тонким одеялом, и Гарри неспешно рисовал невидимые узоры на её обнажённом плече. — Расскажи мне, — тихо попросил он. — Расскажи, что происходило с тобой эти восемь дней. Что ты думала. Что чувствовала. Гермиона повернулась к нему лицом, устроившись поудобнее в его объятиях. — Я думала о тебе, — призналась она. — Каждую минуту, каждую секунду. Я вспоминала все те знаки, которые я пропустила, потому что боялась посмотреть правде в глаза. Она рассказала ему обо всех тех воспоминаниях, которые преследовали её последние дни. О четвёртом курсе и Турнире Трёх Волшебников. О пятом курсе и уроках окклюменции. О шестом, когда он начал встречаться с Джинни, а она пыталась убедить себя, что не испытывает ревности. О седьмом годе и тех месяцах в палатке, когда они были лишь вдвоём. — Я была такой слепой, — тихо сказала она, чувствуя, как слёзы снова наполняют глаза. — Если бы я позволила себе увидеть это раньше, если бы у меня хватило мужества признать свои чувства, возможно, нам не пришлось бы ждать так долго. Возможно, мы могли бы избежать всей той боли, которую причинили другим. Гарри осторожно вытер её слёзы большим пальцем. — Мы не можем изменить прошлое, — тихо сказал он. — Но мы можем решить, каким будет наше будущее. И я хочу, чтобы оно было вместе. Полностью, бескомпромиссно вместе. — Я тоже, — прошептала Гермиона. — Больше всего на свете. Они помолчали несколько минут, просто наслаждаясь присутствием друг друга, чувствуя, как их тела идеально подходят друг к другу, словно были созданы именно для этого. — У меня ещё три дня работы здесь, — наконец сказала Гермиона. — Я не могу просто бросить всё и улететь сейчас. У меня подписаны контракты, встречи, которые нельзя отменить… — Я знаю, — перебил её Гарри. — Я читал твоё письмо. Всё его, от начала до конца, несколько раз. Он помолчал, а потом добавил: — Я останусь здесь с тобой на эти три дня. Гермиона резко подняла голову, глядя на него с удивлением. — Что? Но твоя работа, твои дела в Лондоне… — К чёрту работу, — твёрдо сказал Гарри. — К чёрту всё, что там. Я не собираюсь отпускать тебя из поля зрения следующие три дня. Не после того, через что я прошёл. Мы останемся здесь вместе, ты завершишь свои дела, а потом мы вместе вернёмся в Лондон. Что-то тёплое разлилось в груди Гермионы при этих словах. Он останется. Он не отпустит её снова, даже на три дня. И это, возможно, было лучшим доказательством его чувств, которое он мог ей дать. — Хорошо, — тихо согласилась она, снова устроившись у него на груди. — Вместе. Они лежали в тишине, пока Гермиона не почувствовала, как сон медленно тянет её за собой. Последней мыслью перед тем, как она провалилась в сон, было осознание того, что впервые за все эти дни она чувствовала себя полностью спокойной. Полностью на своём месте. Утром Гермиона проснулась от ощущения тепла и веса на своей талии. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, где она и что произошло, а потом всё вернулось одним потоком воспоминаний. Гарри. Он здесь. Он прилетел к ней, несмотря на её просьбу не делать этого. Они были вместе прошлой ночью. По-настоящему вместе. Гермиона медленно распахнула глаза и увидела его лицо всего в нескольких сантиметрах от своего. Он всё ещё спал, выглядя намного моложе и беззаботнее, чем когда был неспокоен. Его рука крепко обхватывала её талию, прижимая к себе, даже во сне не желая отпускать. Она не могла не улыбнуться, наблюдая за ним. За все годы их дружбы она видела его спящим множество раз — в гостиной Гриффиндора, в палатке во время охоты на крестражи, в больнице после битвы. Но никогда раньше она не позволяла себе просто любоваться им так, как сейчас. Никогда не позволяла себе признать, насколько он ей дорог, насколько она его любит. Гарри медленно распахнул глаза, и первое, что он увидел, была она. Улыбка коснулась его губ — мягкая, тёплая, так отличная от того холодного, властного выражения, которое он имел вчера вечером. — Утро, — хрипло прошептал он, притягивая её ближе. — Утро, — ответила Гермиона, устроившись у него на груди и слушая ровное биение его сердца. Они лежали так несколько минут, просто наслаждаясь моментом, прежде чем реальность начала медленно возвращаться. — Нам нужно поговорить, — наконец тихо сказала Гермиона. — По-настоящему поговорить обо всём, что произошло. О том, что будет дальше. Гарри кивнул, не выпуская её из объятий. — Я знаю. Но сначала скажи мне честно — ты жалеешь о прошлой ночи? Гермиона резко подняла голову, глядя на него с нескрываемым удивлением. — Что? Конечно, нет! Как ты можешь даже думать… — Я просто хочу быть уверен, — тихо перебил её Гарри. — Я был… другим вчера. Более агрессивным. Я боюсь, что мог тебя напугать, заставить сделать что-то, к чему ты не была готова. Гермиона осторожно положила ладонь на его щёку, заставляя посмотреть ей в глаза. — Ты не заставил меня делать ничего, чего я не хотела, — твёрдо сказала она. — Гарри, да, ты был другим. Более решительным, более уверенным. Но знаешь что? Мне это понравилось. Мне понравилось видеть тебя таким — сильным, властным, таким, который знает, чего хочет, и берёт это. Что-то облегчённое промелькнуло в его глазах. — Ты уверена? — Абсолютно, — она наклонилась и мягко поцеловала его. — Я люблю все твои стороны, Гарри. И ту заботливую, мягкую, и ту тёмную, страстную. Ты не должен стыдиться того, что показал мне прошлой ночью. Гарри притянул её ближе, пряча лицо в её волосах. — Я просто так боялся потерять тебя, — тихо признался он. — Когда я прочитал твоё письмо и увидел, что ты просишь меня не приезжать, что-то во мне просто сломалось. Я не мог просто сидеть и ждать ещё три дня. Не после тех восьми дней ада. Я должен был увидеть тебя, должен был убедиться, что ты действительно собираешься вернуться. — Я понимаю, — прошептала Гермиона. — И я больше не злюсь на то, что ты прилетел несмотря на мою просьбу. На самом деле, я рада. Потому что если бы ты не приехал, я бы, наверное, сошла с ума от тоски по тебе эти последние три дня. Они снова помолчали, просто держа друг друга, прежде чем Гарри наконец заговорил: — Что мы будем делать, когда вернёмся в Лондон? Это был вопрос, который оба боялись задавать, но который был неизбежен. Гермиона глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Нам нужно поговорить с Джинни. И с Роном. И со всей семьёй Уизли, наверное. Мы причинили им такую боль, Гарри. Мы разрушили свадьбу, разбили сердца. Мы не можем просто прилететь назад и сделать вид, будто ничего не случилось. — Я знаю, — тихо согласился Гарри. — Я уже говорил с Джинни в тот день. Сказал ей правду. Она… она не приняла это хорошо. Она сказала, что никогда мне не простит. Не за то, что я полюбил другую, а за то, что не хватило мужества быть честным с самого начала. — Она права, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как вина снова сжимает её грудь. — Мы оба должны были быть честнее. С собой, с ними, со всеми. Может быть, тогда всё сложилось бы иначе. — Может быть, — согласился Гарри. — Но мы не можем изменить то, что уже случилось. Мы можем лишь попытаться исправить это насколько это вообще возможно. И первым шагом будет честный разговор со всеми, кого мы задели. Гермиона кивнула, чувствуя, как страх перед будущей конфронтацией смешивается с решимостью сделать всё правильно в этот раз. — А что с нами? — тихо спросила она. — Что мы будем делать с нашими отношениями? Мы… мы будем вместе официально? Или сначала должно пройти какое-то время? Гарри крепче обхватил её, прижимая к себе. — Я хочу быть с тобой официально, — твёрдо сказал он. — Я не собираюсь скрывать наши отношения или делать вид, что между нами ничего нет. Я люблю тебя, Гермиона. Я разрушил свою жизнь ради тебя, и я не жалею об этом. Поэтому да, я хочу, чтобы все знали, что ты моя. Что-то тёплое разлилось в груди Гермионы при этих словах. — Люди будут осуждать нас, — тихо предупредила она. — Магическое общество не забудет, что ты бросил Джинни Уизли в день свадьбы. Что мы разрушили отношения с одной из самых уважаемых семей в волшебном мире. Будут слухи, осуждение, может быть даже открытая враждебность. — Пусть, — просто ответил Гарри. — Пусть говорят что хотят. Я выдержал Волдеморта, выдержу и злые языки. Главное, что ты со мной. Остальное не имеет значения. Гермиона подняла голову и посмотрела на него, чувствуя, как слёзы снова наполняют глаза — но на этот раз от счастья, а не от сожаления или страха. — Я так тебя люблю, — прошептала она. — Я даже не могу передать словами, насколько сильно. — Тогда не передавай словами, — тихо ответил Гарри, наклоняясь к ней. — Покажи мне. И она показала. Медленно, нежно, совсем иначе, чем прошлой ночью — она показала ему всю глубину своих чувств, всю свою любовь, всю свою преданность. И он отвечал ей тем же, и в этом раннем свете, пробивающемся сквозь шторы, они снова стали одним целым. Позже, когда они наконец встали с постели и привели себя в порядок, Гермиона стояла на кухне, готовя завтрак, а Гарри сидел за барной стойкой, просто наблюдая за ней с такой нежностью в глазах, что у неё тепло разливалось по груди. — Три дня, — сказала она, перекладывая омлет на тарелки. — У меня ещё три важные встречи, которые я не могу отменить. Одна сегодня вечером, две завтра. А послезавтра вечером мы уже можем лететь домой. — Я пойду с тобой на эти встречи, — сказал Гарри, и в его голосе не было места для возражений. Гермиона подняла бровь. — Гарри, это рабочие встречи. Тебе будет скучно… — Мне будет скучно сидеть здесь и ждать тебя, — перебил её он. — По крайней мере если я буду с тобой, я смогу видеть тебя. К тому же, — улыбка коснулась его губ, — я хочу посмотреть, как ты работаешь. Я слышал, что ты довольно впечатляющая на переговорах. Гермиона не могла сдержать улыбки. — Хорошо. Но ты должен вести себя хорошо и не отвлекать меня. — Ничего не могу обещать, — ответил Гарри с той мальчишеской улыбкой, которую она так любила. Следующие три дня прошли в странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Днём Гермиона посещала свои встречи в Министерстве, завершала последние проекты, подписывала документы. Гарри действительно ходил с ней повсюду, и хотя он пытался быть незаметным, Гермиона чувствовала его присутствие каждую секунду — как он смотрит на неё с гордостью, когда она успешно ведёт переговоры, как напрягается, когда кто-то говорит с ней слишком резко, как улыбается, когда она демонстрирует свой блестящий интеллект. А вечерами они возвращались в её квартиру и просто были вместе. Иногда они разговаривали часами — о прошлом, о будущем, обо всех тех моментах, которые пропустили, боясь признать свои чувства. Иногда они просто молчали, наслаждаясь присутствием друг друга. А иногда слова были лишними, и они общались языком прикосновений, поцелуев, страсти, которая не угасала, а только становилась сильнее с каждым часом. Последним вечером перед возвращением в Лондон они стояли на балконе квартиры Гермионы, глядя на ночной город, что мерцал огнями. Австралийское лето было в разгаре, и тёплый воздух обнимал их тела, принося с собой аромат эвкалипта и моря. Гарри стоял позади, обхватив Гермиону руками за талию и прижимая её спиной к своей груди. Его подбородок лежал на её плече, и они оба молчали, просто наслаждаясь моментом. — Я боюсь, — наконец тихо призналась Гермиона, не оборачиваясь к нему. — Я боюсь возвращаться. Здесь, в этой квартире, в этом городе, где нас никто не знает, — мы можем просто быть собой. Но там… там нас ждёт реальность. Уизли, которые будут ненавидеть нас. Общество, которое будет осуждать. Гарри крепче сжал её в объятиях, прижимаясь губами к её виску. — Я тоже боюсь, — честно признался он. — Но знаешь, что я понял за эти три дня? Что я готов пройти через любой ад, если ты рядом со мной. Уизли, общество, руины — мы справимся со всем этим. Вместе. Как всегда справлялись со всем. Гермиона повернулась к нему лицом, и в её глазах блестели непролитые слёзы. — А если они никогда нам не простят? Если Джинни и Рон отрекутся от нас навсегда? Они были нашей семьёй, Гарри. Единственной настоящей семьёй, которую ты когда-либо имел. — Тогда мы создадим новую семью, — просто ответил Гарри, вытирая большими пальцами слезу, что скатилась по её щеке. — Ты и я. Это всё, что мне нужно. Остальное — бонус, но не необходимость. Он наклонился, касаясь лбом её лба, и они дышали одним общим воздухом. — Я не говорю, что это будет легко, — продолжил он тихо. — Я не говорю, что не больно терять людей, которых мы любим. Но я говорю, что если я должен выбирать между ними и тобой — я теперь всегда выберу тебя. Каждый раз, без колебаний. Гермиона обхватила его лицо обеими ладонями, глядя прямо в зелёные зрачки. — Навсегда? — прошептала она, и в этом вопросе была не только надежда, но и обещание. — Навсегда, — твёрдо ответил Гарри. — Я твой, Гермиона Грейнджер. Я всегда был твоим, даже когда не осознавал этого. И я останусь твоим до последнего вдоха. Она притянула его к себе, захватывая губы в поцелуе, который был одновременно нежным и отчаянным, полным любви и страха перед неизвестным будущим. Гарри ответил с той же интенсивностью, подхватив её на руки и занося назад в спальню, где они провели свою последнюю ночь в Австралии, показывая друг другу без слов, насколько глубоко простираются их чувства. Утро отъезда наступило слишком быстро. Гермиона методично упаковывала свои вещи, складывая одежду в чемодан с той тщательностью, которая всегда характеризовала её. Гарри сидел на краю кровати, наблюдая за ней. — Ты снова начинаешь, — тихо сказал он, и Гермиона замерла, держа в руках сложенную блузку. — Начинаю что? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Прятаться за своей организованностью и контролем, — Гарри поднялся с кровати и подошёл к ней. — Ты делаешь это всегда, когда нервничаешь. Начинаешь всё структурировать, контролировать каждую мелочь, словно это поможет тебе контролировать ситуацию. Гермиона опустила блузку в чемодан и повернулась к нему. — Может быть, потому что это единственное, что я могу контролировать сейчас, — тихо призналась она. — Я не могу контролировать реакцию Уизли. Не могу контролировать то, что скажет магическое общество. Не могу контролировать боль, которую мы причинили людям, которых любим. Но я могу контролировать то, как сложены мои вещи в чемодане. Гарри осторожно взял её за руки, притягивая ближе. — Гермиона, послушай меня внимательно, — его голос был мягким, но твёрдым. — Ты не должна контролировать абсолютно всё. Иногда нужно просто довериться процессу, довериться мне, довериться нам. Мы справимся со всем, что нас ждёт. Может быть, не идеально, может быть, не так, как ты планировала в своей голове, но мы справимся. Она посмотрела на него, и в её глазах боролись страх и надежда. — А если нет? Если мы разрушили слишком много, чтобы можно было это восстановить? — Тогда мы начнём с начала, — просто ответил он. — С чистого листа. Но вместе. Всегда вместе. Гермиона наконец позволила себе расслабиться, прижавшись к его груди и слушая ровное биение его сердца. Портключ в Лондон должен был активироваться в девять утра. Они прибыли на точку телепортации в Министерстве Магии Австралии за пятнадцать минут до необходимого времени, Гарри держал чемодан Гермионы, а она тем временем пыталась не показывать нервозность, которая кипела внутри. Служащий, отвечающий за портключи, – пожилая ведьма с доброжелательной улыбкой – подала им старый чайник, который должен был перенести их через полмира. — Счастливого пути, — пожелала она, и в её голосе не было ни намёка на то, что она знала, кто они такие. Для неё они были просто ещё одной парой, возвращающейся домой. Если бы она только знала, подумала Гермиона, какой ужас ожидает их в этом "доме". — Готова? — тихо спросил Гарри, протягивая ей руку. Гермиона взглянула на его ладонь – большую, сильную, со шрамами от многих битв, – и вдруг осознала, что эта рука всегда была здесь для неё. В Запретном лесу, когда он шёл на смерть. В палатке, когда они остались вдвоём против всего мира. В коридоре в день свадьбы, когда он коснулся её впервые не как друг, а как нечто гораздо большее. Эта рука всегда была её якорем, её защитой, её домом. — Готова, — твёрдо ответила она, беря его руку и крепко сжимая пальцы. Они оба коснулись портключа, и Гермиона почувствовала знакомое, неприятное ощущение, словно её тянут за пуп сквозь узкую трубу. Мир вокруг размылся в цветные пятна, и последнее, что она почувствовала перед телепортацией, – тепло его руки в своей. Вместе. Они возвращаются вместе. И что бы ни ждало их в Лондоне, они встретят это плечом к плечу.