Реальность 510039 — обратно-перпендикулярная

Прислонившись лбом к холодному кафелю, она замерла, надеясь ни о чём не думать хотя бы пару минут. Голова пухла и трещала, тело ломило от усталости, выворачивая чуть ли не все суставы и мышцы. И хотелось только одного: лечь и больше не проснуться. Уйти от всего в сон. Хотя бы на месяц. Лишь бы не запускать каждое утро заново этот проклятый замкнутый круг… При этом прекрасно осознавая, что выхода из него в ближайшие лет десять минимум не предвидится… Как же она устала. Смертельно. От всего. Ей уже смело можно играть живое воплощение того, что принято называть “усталостью”. Тем более что и играть-то не придётся: они давно срослись воедино. Горячая вода, струями бегущая по телу, всё-таки успокаивает и расслабляет. Пусть и не надолго. Всё-таки смывает с грязью и по́том часть согнувшей плечи тяжести. Иллюзия. Но какая приятная. И как же хочется в неё верить… Вяло, медленно и неохотно, но приходится всё же закончить принятие душа. Завернуться в полотенце. И выбраться из ванной. Потому что ещё обязательно надо успеть поспать. Хоть сколько. Два, час — не важно. Но поспать. Иначе она наверняка просто где-нибудь замертво рухнет. А допустить это ни в коем случае нельзя. Не тогда, когда ты несёшь ответственность сразу за две чужие жизни. И если на себя плевать можно сколько угодно, то на них — просто невозможно. Так получилось, что она осталась старшей. Самой старшей. Просто старшей она была всегда, а самой стала относительно недавно. Хотя и кажется, что прошла уже целая вечность. Так получилось, что у неё есть младший брат. Совсем младший. И не один. А фактически два. Так получилось, что в целом мире нет никого, кто мог бы ей хоть немного помочь. Так получилось, что она обязана быть сильной без права и возможности сдаться. Она на автомате нащупывает ночнушку, натягивает её и вешает сушиться полотенце. На автомате расстилает постель (хотя зачем, всё равно ведь скоро обратно сворачивать). На автомате идёт в соседнюю комнату — проверить всё ли в порядке. И… снова возвращается к жизни из мёртвой скорлупы автоматизма, увидев спящих. Она любит их и ненавидит, мечтает, чтобы они просто куда-нибудь исчезли, и лично убьёт любого, кто посмеет причинить им вред. Потому что они её братья. А она их сестра. И на всём белом свете друг у друга есть только они. Родной братец спит как всегда нараскоряку: широко раскинув в стороны руки и ноги, почти свесив с кровати голову и вцепившись одной рукой в угол скрученного одеяла, практически лежащего на полу. Это существо спит крепко, шумно сопит и, кажется, видит что-то хорошее во сне, поскольку на губах тихим бликом светится улыбка. Вздохнув, она отнимает одеяло, расправляет его и укрывает спящего. Переложить последнего в нормальную позу даже не пытается. Смысла нет. Всё равно через минуту он опять извернётся как попало. Братец второй спит совершенно иначе: сжавшись комочком, он зарывается в одеяло почти целиком, а маленькая мордашка сохраняет сосредоточенно-напряжённое выражение даже во сне. О чём же он, интересно, так серьёзно думает, что не может расслабиться даже во время сна? Какие могут быть у такого крохи тревоги? И снова, но уже иначе, вздохнув, она невесомо проводит рукой по очень светлому ёжику волос. Ласково и успокаивающе, но очень осторожно, чтобы не потревожить чуткий сон. Мягко ступая, она уходит, тихонько прикрыв дверь. Ложится в свою постель, ёжась от уже почти утренней зябкости. И улыбается. Улыбается, хотя ещё минуту назад хотела разреветься от выматывающей до предела безысходности. Пусть она вынуждена разрываться на тысячу частей одновременно, пытаясь успеть всё и сразу. Пусть она никогда не сможет заменить им мать, будучи всего лишь старшей сестрой, которую иначе они и не воспримут. Пусть всё болит и ноет на всех уровнях тела (и физическом и моральном). Но она не бросит, никогда не бросит тех, за кого взяла ответственность. И одного взгляда на этих спящих обормотов достаточно, чтобы окончательно понять для себя почему.