Маски

Едва покинув кабинет, Поляков понял, что от головной боли ему избавиться в этот день было не суждено: аэродром галдел, как растревоженная стая, и, что было самым противным, подполковник настолько вымотался, что не хотел проявлять к шуму больше ни малейшего интереса. Хватило ему за утро. Но, только он приблизился к раздухарившейся толпе, то понял, что проявить интерес всё-таки придется, и очень быстро: Группа частично подотчетных ему мальчишек-авиаторов, несдержанно гогоча, перебрасывала друг другу что-то белое, с отливавшей на солнце кремовым атласной оторочкой. Поляков пригляделся и мысленно выругался самым нелицеприятным образом — мальчишки-летчики кидались друг в друга женским нижним бельем. — А ну отставить! — рявкнул Поляков и почувствовал, что сосуды лопаются и во втором глазу, — что здесь происходит?! — Да ладно вам, товарищ подполковник, — виновато протянул старший из мальчишек, вытягиваясь по струнке и неловко пряча за спину свой «снаряд», — пошутили мы. Вы б слышали, как она визжала! Поляков на секунду похолодел. «Она», способная визжать, на аэродроме теперь была только одна.  — Вы что с ней сделали? — страшным голосом спросил он, мысленно готовясь отправлять подопечных идиотов на гауптвахту как минимум, как максимум — под строгий арест, — это офицер в звании капитана! Черти вы проклятые, да я вас под расстрел! Где она?!  Грубая женщина, свалившаяся с неба, была ему малоприятна, но все же она была женщиной, и требовала — черт ее дери — защиты. — Да ничего, товарищ подполковник, честно! — тут же выпалил еще один лейтенант, — она в душе стоит, небось, до сих пор. Мы только шмотки взяли! Вернули бы потом, чес-слово! Поляков в требовательном жесте протянул руку. Виновато потупившиеся мальчишки тут же вложили в нее некогда белый комплект исподнего.  Пальцы ощутили — впервые за долгие годы — нежность атласной ленты на оторочке бюстгалтера, и подполковник, подавив приступ смущения, грозно спросил. — А остальное где? — Так не было ничего больше, — пожал плечами лейтенант, — Мы только то, что на кабинке висело, спёрли. Ой, то есть, взяли, товарищ подполковник! «Она что, через всю часть в одних трусах скакать собиралась?» — подумал Поляков, но вслух сказал грозным басом: — Всем участвовавшим объявляю выговор с занесением в личное дело, принесете мне вечером объяснительные. И запомните: еще одна попытка как-то оскорбить наших гостей, и вы вылетите отсюда через руки военной комендатуры! Женщина на войне — такой же товарищ, как и другие. Не сметь оскорблять товарищей своими мерзкими выходками! По группе проползло едва слышное «да что с этих баб, убудет что ли», но так тихо, что Поляков счел излишним наказывать мальчишек за их неисправимое закостенелое хамство. Белье в руках все еще странно грело пальцы, и подполковник, отпустив виноватых авиаторов, на всякий случай зашел по пути к завхозу — очень уж он сомневался, что грозная валькирия, кричавшая на него в кабинете, была настолько недальновидна, что забыла взять с собой одежду. — Ах ты ж мать за ногу собачью! — картинно стукнул себя по лбу завхоз, хватая со стола какой-то сверток, — я ж ей обещал все принести, чего у нее нету, и забыл! Дурья моя башка! Она ж там, бедолага, мерзнет небось… сейчас,сейчас… — Давайте мне, я отнесу, — сухо предложил Поляков, но завхоз посмотрел на него с недоумением. — А надо ль вам оно, товарищ подполковник? Не по чину как-то… — Я сам решаю, что по чину, а что нет, — рявкнул Поляков, выхватывая из мозолистых рук перевязанную ремнем одежду, — ваша задача слушаться и выполнять! И тут же стыдливо спрятал под связку из чьей-то десять раз перестиранной гимнастерки и теплого свитера с высоким горлом предательски белевшее белье. Душевая будка — четыре убогие деревянные стенки без крыши и с торчавшей лейкой — стояла позади самолетного ангара. Громыхали моторы, стучали инструментами механики, доносились сквозь узкие расщепы в спайках металлических листов грозные приказы командира эскадрильи, но даже сквозь весь этот шум подполковник Поляков, подошедший к кривому деревянному сооружению и уже занесший руку, чтобы, как полагается, постучать, услышал четкое: — Тронешь дверь, и я тебе хер отстрелю к чертям собачьим. Я не шучу! И звук — отчетливый — взведенного курка. Поляков опешил, борясь внутри с отчего-то подкатившим хохотом. — Это подполковник Поляков, я принёс вам одежду, — произнёс он, с трудом скрывая усмешку, — Вы что, моетесь с пистолетом? — А что, прикажете снаружи его оставить, чтобы свистнули, как остальное?! — грубо фыркнула капитан Лазарева, и Полякову вдруг стало не смешно:  Что и сколько раз пережила эта отчаянная женщина, раз револьвер в душе был для нее обыденностью и логичным положением вещей? И ведь угроза ее звучала странно — не яростно, как остальные, а холодно, заученно. Как нечто много раз произнесенное. — Оставьте вещи и уходите, — продолжила она, — я не уберу пистолет, пока вы не уйдете. Знаем мы таких подполковников! Поляков нахмурился. — Одежда в свертке, — искренне отозвался он, — как я вам его оставлю? Откройте дверь, хоть на щелку, и забирайте… И тут подполковник услышал, не веря своим ушам, тихое, брошенное под нос из-за стены душевой кабины, как плевок под ноги: — Ah, quel crétin… (фр. «О, ну что за кретин…») Поляков часто-часто заморгал, борясь со странной смесью ошеломления и оскорбленности, и, всё-таки, совладав с собой, выбрал отреагировать на второе: — Je ne suis pas un crétin, madame. C'est stupide d'insulter quelqu'un qui essaie de vous aider. (Фр. «Я, мадам, не кретин. Глупо оскорблять человека, который пытается вам помочь»). Повисла неловкая тишина, прерываемая ангарным шумом. И Поляков уже готов был поверить в то, что весь этот странный диалог ему почудился — ну, не могла замарашка с манерами беспризорника знать французских слов, сколько бы ни была она, по ее же словам, уроженкой столицы, — но вдруг щелкнул замок, и дверь душа отворилась на маленькую щелку. — Désolée… (фр. «Я прошу прощения»), — тихо проговорила женщина по ту сторону, и протянула в образовавшийся проем руку.  Поляков, отдавая даме — он наконец-то смог в уме назвать так капитана Лазареву, — одежду, старался не смотреть в щель, но, когда из его рук выскользнуло белье с атласной строчкой, забывшись, все-таки столкнулся взглядом с блеснувшими в темноте душевой кабины черными — не злыми, но растерянными, — глазами. — Не думайте, что я убрала пистолет, — тут же грозно заверила она, захлопнув дверцу у него перед носом, — буду вам признательна, если всё-таки уйдёте. Что-то странное было в этой женщине. Та «биндюжница», которая ввалилась в кабинет начальства полчаса назад, не могла употребить слово «признательна», и уж тем более не могла бы поддержать разговор на союзническом, но всё-таки чужом языке. Поляков сам скрывал его знание столько лет — шутка ли? Узнай кто, что начальник отдела контрразведки в свое время четыре года в гимназии отучиться успел, без разбора бы во враги записали. «Слишком много странностей за одно утро» — мысленно возрыдал он, уходя от душевой с намеренно громкими шагами. Не хотелось бы получить от нервной дамы пулю в причинное место за попытку — даже мнимую — приставания. Поляков почему-то был уверен, что капитан Лазарева не шутила.  Через час Поляков нашел ее — как и предполагал — у санитарного блока.  По правде сказать, понять, что это именно та женщина, с которой он собачился всё утро, подполковник смог лишь по тому признаку, что других дам — кроме раненого штурмана — на аэродроме не было. Воистину вода с мылом могли порой сотворить чудо: Чумазое хтоническое чудище, вылезшее из разбитого биплана, преобразилось в недурную собой молодую женщину. «Девушку» — хотел было мысленно поправить себя Поляков, но взглянул на то, как залегает складка на щеке у капитана от того, что та слишком крепко прикусывает папиросу, и решил, что этой странной причине всеобщей утренней суматохи наверное было около тридцати лет.  Сидела капитан Лазарева не по-женски, согнув ногу в колене и уместив ее на ступеньке лазарета, курила также по-мужски — глубоко затягиваясь и выпуская дым из оказавшегося симпатично курносого носа. Волосы у нее были по-военному остриженные, но отросшие, зачесанные влажными назад, из-за чего было в облике капитана что-то от актрис из американских дурных комедий.  — Не пускают? — решил первым заговорить Поляков, кивая на дверь санчасти. Женщина вздрогнула, из-за чего пепел с папиросы некрасиво испачкал ее скулу, и кивнула. — Да, говорят, без сознания, — нервно выдохнула она и посмотрела на Полякова сквозь полуопущенные веки, — товарищ подполковник, пожалуй, мне стоит извиниться.  Этого Поляков не ожидал совершенно. — Извиняться нужно мне, это же мои люди так гадко над вами подшутили… —Нет, я не о том, — она подвинулась, приглашая старшего по званию присесть рядом на ступени, и Поляков, хоть и понимал, как неправильно с точки зрения субординации выглядит ответ на этот жест, решил, что стоит его принять, — Я вам грубостей наговорила, и в кабинете, и там, в душе… Вы меня тоже поймите, пожалуйста, мне трудно. Я женщина, и если без угроз, то каждый норовит мне жизнь испортить. Даром, что война, за товарища все равно никто не принимает.   — Я понимаю, — соврал Поляков. Он знал, что даже понятия не имел о том, как тяжело было женщине находиться на этой чертовой войне. — Вы не понимаете, — спокойно отозвалась Лазарева, и, столкнувшись с изумленным взглядом подполковника, коротко ухмыльнулась, — но я благодарю вас, что вы хотя бы пытаетесь соответствовать. Что-что было странное в этом разговоре — будто вместе с грязью с капитана сошла какая-то мерзкая личина, и говорил теперь Поляков не с той жуткой гарпией, с которой познакомился, а с принцессой, которую в нее превратили. — Я обещаю вам, ничего подобного больше не повторится, — искренне заверил ее подполковник, — Вы и ваш штурман наши гости. Но всё-таки я должен предупредить вас, что, пока мы не завершим расследование нападения на ваш транспорт, мы не можем вас отпустить. — Я это уже поняла, — хмыкнула, затягиваясь, капитан, — тогда я попрошу вас направить рапорт в Москву о том, что я задерживаюсь по независящим от меня обстоятельств. Поляков вместо ответа достал из кармана кителя сложенный втрое листок. — Я уже получил телефонограмму с разрешением переноса вашего задания и временного переподчинения вашего экипажа нашему ведомству. Мне очень нужна ваша помощь, Гертруда Ивановна. Если в вас действительно стреляли из зенитки, мы должны выяснить конкретную точку, где они могут стоять. Капитан устало провела ладонью по лбу, поправляя выпавшие из «зализа» волосы. — Можете расчитывать на меня. Тем более, как вы сами сказали, я никуда не могу деться, пока мой штурман лежит в вашем лазарете.  Поляков не выдержал. — Вы же разумная женщина, — сказал он, в упор глядя на капитана, — что за цирк вы устроили у меня в кабинете?! Гертруда Ивановна вдруг искренне рассмеялась, обнажая ряд очень мелких, широко расставленных зубов. — Ну простите, — весело, но все еще устало взглянула она на подполковника, — но вы тоже меня поймите правильно: думаете, сколько вот таких начальников я уже обошла, которые меня всерьез не воспринимали, если с ними болтать вежливо? Скажешь ему «простите» или «будьте добры», а тебе в лицо «не до тебя сейчас, бабонька» или, того хуже, «здесь вам не институт благородных девиц», да еще хорошо если за зад никто не ущипнет. Даром, что я «ночная ведьма», если я не в воздухе, то нет мне никакого уважения… Приходится «кусаться» и нападать первой. Так меня хотя бы боятся. — Да, угроза «отстрелить хер» звучала очень убедительно, — хмыкнул Поляков и с удовлетворением отметил, что улыбка капитана дернулась в гримасе смущения. — Если бы я знала, что жизнь на этой чертовой войне наконец-то сведет меня с интеллигентным человеком, я бы придумала угрозу поизощреннее. Они в унисон хмыкнули и рассмеялись — так походила их сцена на отрывок из какой-нибудь комедии Островского. — А откуда вы французский знаете? — спросил вдруг Поляков. Лазарева напрягалась всем телом. — А вы сейчас интересуетесь как интеллигентный ленинградец или как начальник управления контрразведки? Поляков понимающе кивнул. — Я ответил вам на том же языке. Мы с вами в одном положении, так что не стоит бояться. Капитан секунд с пять вглядывалась в покрытые сеточкой лопнувших сосудов голубые глаза под линзами очков и наконец сказала: — Я родилась в Париже, в эмиграции. Но родители не смогли там жить и запросили советские паспорта. Благо, тогда ценные специалисты возвращались без последствий. «Так тебе еще и меньше тридцати» — подумал Поляков, а вслух сказал с улыбкой: — Это что же выходит, вы действительно норманнская богиня, а не Героиня Труда? Капитан вдруг рассмеялась. — А черт его знает, как меня звали на самом деле. Имя мне уже в Москве на «правильное» в документах переписали. И тут же взглянула тяжелым, хитрым взглядом на своего собеседника без тени былой улыбки: — А Вы-то сами, товарищ подполковник, надо полагать, не ленинградец а — как же раньше-то было?… — петербуржец?  Непривычное, выговоренное почти по слогам слово подполковника повеселило. — Звучит как-то по-дурацки. Отдает дуэлями и приёмами. — Вы, уж простите, не кажетесь человеком, сильно противищимся хоть одному из этих слов. Тут Поляков напрягся: капитан была проницательной донельзя, и это могло стать опасным. — Отдыхайте, — суше, чем надо, сказал он, вставая со ступеней, — жду вас завтра на совещании. Будем думать, что делать с лесными зенитками. И собрался уже уйти восвояси, но наглая — хоть и какими-то немыслимым образом такая же, как он, испорченная интеллигентностью — капитанша вдруг встала за ним следом.  — Вы напрасно меня опасаетесь, — она говорила тихо, но достаточно четко, чтобы Поляков, стоя к ней спиной, все слышал, — вы не представляете, как ценно для меня встретить такого человека, как вы… черт, не так… Вы…. Вы как я. Опять не так, да что ж…. В общем, не бойтесь, что сказали что-то не то, ладно? Уж ваше-то доверие я не предам. Вы же понимаете, почему? Поляков обернулся, смерил заплутавшуюся в признаниях капитаншу непроницаемым взглядом и кивнул. Хотя все в душе его ликовало, как на праздник: Среди грязи и жути бесконечной войны он наконец-то мог не держать перед кем-то — пускай и мало знакомым — маску грубого человека.