Кукла

— О, гляди-ка, оклемалась! — воскликнул Таманцев и подорвался с места так, что табурет под ним с грохотом шлепнулся на кафель. Никто его, конечно, не приставлял следить за раненой девчонкой, но задания для него у начальства на этот день не было — Алёхин объявил что-то вроде выходного, — а женщины с неба падали в их часть не каждое столетие, так что Таманцев, внеся субтильное существо в санчасть на руках с громкими словами о том, что он должен проконтролировать ход выздоровления, и никакие врачи ему не указ, пристроился на табурете, ожидая, что скоро-то его все-таки из палаты выпрут, но, то ли врачи в суматохе о нем забыли, то ли сел он удачно, незаметно, да только девчонку и прооперировать успели, и обратно в палату вернуть, и наорать на командиршу ее — здоровенную злую бабу, рвавшуюся в палату, — а на Таманцева внимания никто не обращал. Никто — кроме этой самой девочки, отошедшей наконец от наркоза. — Пить, — пропищала она, и Таманцев, сам себе удивляясь, подорвался за стаканом. Он отвык уже от этого — спасать, как чертов рыцарь, хрупких барышень в беде. А барышня, лежавшая перед ним на кушетке больничной, была не просто хрупкой — она казалась фарфоровой. Таких только в книгах рисовали — золотые кудри, челочкой спадающие на лоб, глаза с ресницами такой длины, что улететь можно, румянец — пусть и лихорадочный — на гладких щеках. Портила «кукольность» картины только ссадина на лбу прекрасной дамы да огромная марлевая перевязь, тянувшаяся через плечо. — Где я? — захнфкала девушка, — Мы упали, да? Где Герта?  — Тихо, тихо, не рыпайся особо, швы ж разойдутся, — Таманцев поднес стакан к раскарсневшимся в лихорадке женским губам, — У Шиловичского леса, подбили вас. Тебя зацепило. Сейчас все в порядке, отдыхай.  — Где Герта? — повторила девушка странное имя, и Таманцев лишь со второй попытки догадался, что оно принадлежало, должно быть, той самой «злой бабе». — Цела твоя командирша, с подполковником небось лясы точит. Надо ж выяснить, кто вас так изрешетил. — Известно кто, — девушка взглянула на него такими чистыми и искренними глазами, что Таманцеву неловко сделалось, — немцы проклятые. — Это ты, красивая, упрощаешь, — хмыкнул старший лейтенант, — у нас тут в лесу помимо немцев целый сборный ягодный компот из всякой швали. Тут вопрос в другом: кто из них таким оружием разжился, что аж целую Ушку продырявил? Видать, придется вам, девоньки, у нас пока в гостях пожить. Пока мы все не выясним. Девушка с обидой отвернулась. — Нам в Москву надо. У нас задание… — Ну надо или не надо, это уже теперь наше начальство решит. Ты давай этого, не того самого… — Таманцев запнулся, встретившись взглядом с ясными голубыми глазами, — тебе поправляться надо. Ишь, боевая!  — А чего это вы мне всё «тыкаете»? — возмутилась наконец раненая штурман. — А чего, претензии имеются? — уже вовсю веселился Таманцев, — извольте ж, милейшая барышня, буду к вами по имени-отвечству, как вас звать-величать? Девушка наконец улыбнулась — смущено и чисто, как школьница на линейке. «Совсем же кроха» — с тоской подумал Таманцев, — «ну куда тебя понесло на эту войну?» — Да не надо по имени-отчеству, — засмущалась она, — меня Лида зовут… — Как деревню соседнюю что ли? — усмехнулся лейтенант и тут же поправил себя, — то есть, конечно же, это деревню зовут, как тебя! Таманцев наклонился, чтобы подать трогательной девочке руку, и, мельком бросив взгляд в окно над койкой, вдруг увидел небывалое: Подполковник Поляков, суровый и ледяной настолько, что, казалось, сидеть в его присутствии мог позволить себе лишь героический Алёхин, о чем-то мило беседовал на крыльце лазарета с давеча исходившейся бранью злюшей командиршей женского экипажа. «Надо ж, до какой красоты ее оказалось отмыть можно» — хмыкнул про себя Таманцев и, сам не зная почему, зажмурился. Что-то неправильное было в этой беседе, которую он застукал.  И дело было не в том, что подполковник не мог с женщиной флиртовать — он еще молодой был, едва-едва к сорока, даром, что прихрамывал, да видел плохо, как мышь, — а в том, что не было в этой беседе, что он застал, женщины и мужчины. Все эти полуулыбки какие-то, взгляды, смешки — всё это было похоже на шпионскую игру, в смысле которой Таманцев уж никак не мог разобраться. —  Тебя-то как звать, лейтенант? — слабо позвала девочка с больничной койки, и Таманцев наконец избавился от странного видения. — Женя я, — улыбнулся он во все свои кривоватые зубы, — будем знакомы, Лида-как-деревня! Ручка у штурмана была маленькая и белая — снова точь-в-точь как у фарфоровой куклы.