Лес

На совещания Поляков не опаздывал никогда, но, то ли месяц август этот был поистине проклятый, то ли головная боль лишила его последних крупиц разума, да только в кабинет он влетел уже тогда, когда прибывший накануне генерал, истошно вопя, набрасывался с угрозами на взъерошенную и — уже привычно — грубую капитана Лазареву. — Вы совершенно безумная, я не собираюсь с вами больше об этом говорить! — брызгал слюной генерал, и, пока Поляков, поймав за локоть его адъютанта, пытался понять, с чего вдруг разгорелся спор, Лазарева отвечала генералу с неменьшей злобой: — Но вам придется! Потому что вы знаете, что я права! — Давайте вы не будете указывать мне, что мне «придется» делать! — Давайте без «давайте»!  — Да как ты… Поляков, резко дернувшись, из-за чего травмированная нога заныла адски, встал между «спорщиками». — Кто вообще пустил эту девку на совещание?! — заорал теперь на него краснолицый генерал, — Она хамит мне с утра, пока вы где-то прохлаждантесь!  — Капитан Лазарева находится здесь, товарищ генерал, потому что я позвал ее, — попробовал успокоить истерику Поляков, в душе радуясь уже тому, что он не застал хотя бы поножовщину, — у нее есть сведения по поводу расположения зениток, и с ее помощью мы можем… — Да вы слышали вообще, что эта сумасшедшая предлагает?! — перебил его генерал, — она собралась лететь над лесом и бомбить его! — Товарищ генерал, не искажаете мои слова! — кричала в ответ капитан Лазарева, — я предложила посильную помощь, полететь над лесом и в случае обнаружения зениток пальнуть по ним разок снарядом, зачем вы дурой-то меня выставляете?! — Да потому что это идиотизм чистой воды, пойми ты! — сорвался на «ты» начинавший задыхаться генерал, — если скинуть бомбу на лес, все, кто в нем сидят, еще сильнее попрячутся! К тому же, будут в курсе, что мы знаем про их зенитки!  Гертруда Ивановна, набрав в грудь воздуха, уже явно собиралась выплюнуть в лицо генералу такое оскорбление, за которое вышла бы из кабинета уже под конвоем, но подполковник Поляков оказался проворнее: — Бомбить может и не нужно… Но вот слетать и посмотреть, что там творится в лесу, с расстояния биплана, а не бомбардировщика, может быть очень хорошей идеей. Шума мы не привлечем, а изучить местность с воздуха вполне сможем. Есть же на аэродроме учебный «кукурузник»? Генерал выдохнул и вытер выступившую от спора на шее испарину. — Отлично. Тогда вы с этой бешеной и полетите. — Я? — не поверил своим ушам Поляков, — но я… — Никаких «но». Возлагаю на вас эту вами же и выдуманную дурацкую миссию. Ладно, от вас действительно не убудет… А то чего доброго спроизвольничаете мне тут что-нибудь, уж лучше вся ваша самонадеянная дурь будет под контролем, пока я в части. — Но я могу отправить капитана Алехина… — попытался возразить в последний раз Поляков, но генерал взглянул на него с плохо скрываемым весельем. — Подполковник, вы еще в не настолько высоком звании, чтобы избегать прямых полевых приказов. Подчиняйтесь! А надыбаете если все-таки какую-нибудь важную информацию, то, глядишь, и полковничьи погоны не за горами. Что скажешь, Поляков? Поляков ничего не сказал. Он смотрел попеременно то в заплывшие веселящиеся глазки генерала, то в воодушевленное лицо грубой капитанши, и надеялся, что ему не придется никогда произвести в слух главную причину своего почти удавшегося отказа. — Вы что, боитесь? — вдруг спросила Лазарева, уже стоя на крыле самолета. Эфемерный учебный биплан, кое-как приведённый в порядок мастерами-механиками, уже призывно блестел винтами на солнце. Поляков поежился. — Еще чего! — резко крикнул он, пытаясь заглушить гомон винта, — просто не люблю воздушные перемещения…  Капитан, стоя уже одной ногой в кабине, посмотрела на него со смесью иронии и издевки, и затем, повернувшись на каблуках сапог, спустилась к нему. — Не теребите скобу, — строго сказала она, едва удержавшись, чтобы не шлепнуть подполковника, нервно крутившего лямку парашюта, по рукам, — у вас неправильно закреплен поперечный трос. Дайте сюда. И Поляков, давясь смущением, отчего-то ничего не сказал, когда женщина по-хозяйски схватила его грудки и крепко встряхнула, ослабляя натяжение в лямках.  — Ну простите, — скривилась она, прочитав эмоции у него на лице, — иначе вы бы в этой сетке задохлись. Вы вообще умеете парашютом пользоваться, товарищ подполковник? — Прекратите ёрничать, — негромко, но, как ему показалось, достаточно грозно рявкнул Поляков, и капитанша, коротко ухмыльнувшись, жестом позвала его в свою кабину.  — Вы сегодня вместо штурмана, — сказала она уже в рацию, — карта при вас? Берите!  — Вы вообще не забыли, что я старший по званию? — возмутился Поляков, пытаясь застегнуть летный шлем (дужки очков мешали), — вам кто дал право отдавать команды?!  Лазарева обернулась на сидении и скривила саркастично брови. — Право мне дает то, что из нас двоих я капитан воздушного судна. А вы — ничего не знающий о самолетах аэрофоб. Так что сидите спокойно, и у нас будет отличная увеселительная прогулка по лесу. Ну, над лесом. От винта! Поляков, покраснев до кончиков ушей, что-то крикнул о том, что не потерпит к себе такого отношения, но кабина заполнилась гулом, переднее стекло поднялось, и страшная «железная птица», коротко разогнавшись, рванулась в воздух так стремительно, что у подполковника захватило дыхание. Он до скрипа в зубах, до боли в сердце, до холодеющих кончиков пальцев боялся летать. Через несколько секунд убивающего напрочь и его слух, и его сознание перепада давления Поляков наконец-то заставил себя открыть глаза. Самолет выровнялся, и теперь, мягко взрезая потоки воздуха, шел в сторону огромного лесного массива. — Можете выглянуть из кабины, — донеслось из динамика рации, — поможет, если замутило. — Еще чего! — фыркнул Поляков, чувствуя, как на него снова находит волна смущения. — Зря, — весело заговорила капитан, — пропускаете премилое зрелище. Солнце в зените, отражается в реках, как в зеркале. Гляньте, не пожалеете! А то сейчас лес начнется, и будет не до красот. Поляков скроил недовольную гримасу — он знал, что капитан ее не увидит, но хотелось хоть так потешить свое самолюбие. — Исключительно из уважения к вам, — буркнул он в рацию, нехотя высовываясь из кабины, — хотя, по правде сказать, уважать мне вас пока совершенно не за что! — Вы особо-то не ругайтесь, товарищ подполковник, — едко отозвалась Лазарева, — а то я ведь вместо красот природных могу вам и «мертвую петлю» показать… И демонстративно подняла в кабине руку, будто театрально потягавшись к рычагу. — Доиграетесь до трибунала, — на всякий случай пригрозил Поляков, но в этот момент из-за облака выглянуло солнце, и он забыл, о чем только что собирался ругаться: Зрелище было неописуемые. Десятки тонких рек сходились, как венки на запястье, то в озера, то в замутненные болотца, и в каждой из них — даже в самой запруженной, заваленной переправным мусором и застроенной, — отражалось белое солнце, переливающееся в течении, как расплавленное золото. — Заглядение, да?  — весело застрекотало из динамика, — осторожно голову, товарищ подполковник, сейчас облако брюхом цепанём. И через миг золотые реки скрылись. В лицо Полякова врезался поток холодного воздуха, и сквозь невесть откуда взявшуюся пелену он разглядел, как крылья биплана окунулись в перистую «вату». Поляков тихо присвистнул. Собственное нахождение в воздухе все еще казалось ему злой шуткой судьбы, но теперь он по крайней мере знал, что, если всё-таки разобьется на этой посудине, то сможет рассказать чертям в аду, что видел перед смертью нечто прекрасное. — Так что там с картами? — спросила из динамика Лазарева, и Поляков понял, что она, несмотря на всю свою грубость, всё-таки деликатно подождала, пока тот насладится видами. Подполковник достал забранные накануне из разбитого биплана и составленные заново, с помощью Лазаревой, карты. — Если вы правильно всё запомнили, то лететь нам еще четыре квадрата. Но, полагаю, смотреть в оба можно начинать уже сейчас. Он дождался одобрительного поднятого вверх пальца из кабины пилота, опустил взгляд снова к картам и нахмурился.     — Что-то здесь неладно, — проговорил он, подтянув динамик к лицу и беря свободной рукой карандаш, — на вашей старой карте как будто не достает квадратов.  — Как такое может быть? — спросила недоуменно Лазарева, — погодите, дайте сверим… Если я помню правильно нашу с вами карту, которую мы составляли вчера, после шестого по диагонали идет тринадцатый? — В нашей карте да, — настороженно сказал Поляков, — а в вашей — десятый. — Ничего не понимаю, — голос капитана зазвучал напряженно, — нам на вылете вручили неверные данные? Но кто? Поляков нахмурился. — Проверим, когда вернемся. Запрошу журнальные выписки из комендатуры в Лиде, там должна была остаться запись, кто выдавал заправленные планшеты. Под бортом в пучине чёрного леса что-то странно сверкнуло, отражая натертый до блеска фюзеляж учебного биплана. — Мы на месте? — уточнила Лазарева. — Да, квадрат верный, — отозвался в рацию Поляков, — вы тоже видели? — Видела. Но ничего конкретного. Так может блестеть и озеро. — Мы можем опуститься ниже? Лазарева на секунду задумалась. — Есть идея получше. И направила медленно самолет на снижение. — Вы что задумали?! — встрепенулся Поляков, снова вспомнив о своей нелюбви к аэропланам. — Гляньте, там поляна, — как ни в чем ни бывало сказала капитан, — предлагаю приземлиться и изучить местность на своих двоих. — Это исключено! — отрезал Поляков, — там узкая опушка, как вы обратно-то взлететь собираетесь?! — Ну уж это-то не ваша забота, товарищ подполковник, — весело усмехнулась Лазарева, и у подполковника окончательно иссякло терпение. — Я приказываю вам оставаться в воздухе, капитан! Если вы сядете, то диверсанты могут захватить самолет! Нас двое, мы не отобьемся! — Пусть только попробуют! Биплан уже кружил над опушкой, и Поляков, хоть и продолжал кричать, понимал, что никакие его уговоры на безбашенную капитаншу все равно не подействуют. — Вы ослушались приказа старшего по званию! — шипел он от ярости и от головной боли, усиливавшейся от снижения, — я посажу вас под арест! — Товарищ подполковник, — процедила,выворачивая штурвал, Лазарева, — если бы за последние пару дней мне давали по звёздочке на погоны за каждый раз, как вы грозитесь меня арестовать, я бы уже была в генеральском чине. — Это не смешно!  Поляков чувствовал себя — впервые в жизни! —  абсолютно, до крайности беспомощным. — Да ну? А по-моему, всё очень даже весело, — хмыкнула Лазарева и отключила рацию, — держитесь, товарищ подполковник, идем на посадку. Ей стоило отдать должное — эта бешеная валькирия действительно владела самолетом, как своим собственным телом. Биплан, казавшийся со стороны огромной неповоротливой махиной, аккуратно пристроился на опушке так, что стоящие спереди высокие ели своими тенями закрывали его будто маскировочной сеткой. — Ну как, не укачало? — едко спросила Лазарева, откидывая перегородку и оборачиваясь к позеленевшему от ярости Полякову, — товарищ подполковник, вас не затруднит дотянуться до багажника? Поставим на машину защиту получше, раз вы переживаете. Поляков едва удержался, чтобы не застонать в голос — в багажном отсеке лежал медвежий капкан. — Вы что, собираетесь поставить его на педаль?! — изумленно воскликнул он. — Ага, — как ни в чем ни бывало отозвалась Лазарева, выуживая из кармана летной куртки здоровенный охотничий ключ, — всегда так делаю на задании. Пару раз кстати ловила фрицев, им потом наши в части ноги отрубали. Поляков обреченно вздохнул.  — Вы чёртова пиратка. На кой ляд я вообще с вами связался? Лазарева, спрыгнув наконец с крыла, сладко потянулась и, кривляясь, присела в издевательском книксене. — Ну простите, сударь из северной столицы, наши бандитские московские нравы! Но мы тут, знаете ли, воюем, не до реверансов. И тут у флегматичного подполковника сдали нервы. Слетев с крыла так, что от шума затрещали еловые иглы под ногами, он подскочил у наглой женщине и, сам себя не сознавая, схватил ее за шиворот и припечатал к фюзеляжу. — Ты думаешь, что одна за всю страну воюешь что ли?! — зашипел он, почти с ненавистью вглядываясь в наконец-то переставшее насмешничать лицо,— Я за эти четыре года тоже не по продуктовым базам шарился, я кровь проливал и родных терял! А совесть, как видишь, на месте, в отличие от некоторых! То, что я начальником теперь служу, не дает тебе право издеваться, раз ты вся из себя такая героиня! Бьешь немцев на самолете — молодец, возьми с полки пирожок! Но не смей вести себя так, будто ты имеешь право быть лучше кого-то! Мне плевать на твои капканы, на все твои придумки, но ты младше меня по званию, и ты вроде не глупая девка, чтобы нарываться на статью! Если ты не будешь подчиняться моим приказам… — То — что? — снова взяла себя в руки Лазарева, и в глазах ее полыхнул уже знакомый Полякову яростный отблеск, — Сдадите в военную прокуратуру? Или, может, ударите меня, товарищ подполковник? Давайте!  Борясь с гневом, Поляков резко разжал руки, и капитан, не удержав равновесия, шлепнулась, как мешок, на землю. — Я женщин не бью, — выплюнул он, — но вы, кажется, сами забыли, что вы женщина, капитан. Вы уж решите, кто вы: взбалмошная столичная девица или боевой офицер. И тогда у нас будет шанс работать вместе.  Лазарева усмехнулась, потерев место на шее, где только что покоилась рука ее внезапного командира. — Надо же, — вздохнула она, — а я-то уж думала, мы перешли на «ты». Поляков уже обернулся было, чтобы наконец отборным матом послать эту мерзкую, испорченную гордыней женщину, но вдруг в чаще снова блеснуло что-то, и он, поправив очки, с ужасом понял, что привлекло его внимание еще с воздуха. — Смотрите, — сказал он, и по его изменившемуся тону Лазарева тут же забыла все предыдущие споры. Позади них, метрах в пятнадцати, беспомощно повиснув на елях, поблескивал на солнце точно такой же, как и их, биплан. Лазарева непроизвольно потянулась к кобуре. — Борта все разбиты, — сказала она, подходя ближе, — глядите, такие же дыры, как в моём… — Зенитка, — заключил Поляков.  Ситуация становилась всё хуже. — Боже мой, — прошептала Лазарева (совсем не по-своему, а как-то трогательно, по-детски, так, что Поляков успел испугаться), — там еще один… Вдалеке, едва заметный, виднелся разбитый вдребезги, надвое, самолет. — Я знаю, чей это, — сказала капитан, когда Поляков с ней поравнялся, — это экипаж капитана Ароновой… У них на фюзеляже был лебедь нацарапан… Они пропали неделю назад, думали, их подбили за линией фронта! — Но где же тела? — спросил Поляков, и тут же сам нашел ответ на свой вопрос: там же вдали, на деревьях, виднелись два распластанных черных силуэта.  — Парашютов нет раскрытых, — настороженно отозвалась Лазарева, — выходит, они были живы, когда самолет упал, и они смогли выбраться… — И их расстреляли, едва они покинули кабину. Капитан посмотрела на него серьезным, будто заледеневшим взглядом. — Нам нужно срочно улетать отсюда… И, как по театральной команде, в подтверждение ее слов грянул выстрел.  Подполковник пригнулся, не глядя хватая Лазареву за рукав.  Та уже выпустила несколько патронов в сторону, откуда велась атака. — К самолету, быстро, — приказал Поляков, и вздорная женщина — о, чудо! — впервые послушалась. Она, отстреливаясь, пробежала одним махом несколько метров, сунула ключ в капкан, завела мотор, но вдруг заметила, что подполковник не прошел со своей позиции и двух метров. — Вы чего?! — соскочила она с крыла и ринулась к старшему по званию. — Нога, — вымученно простонал Поляков, — после ранения бежать не дает, зараза… Не ждите меня, заводите мотор, я запрыгну не взлете!  И вдруг опешил — капитанша, смачно выругавшись, подлезла у него под плечом и взвалила на себя, как раненого. — Черта с два я вас брошу, — рявкнула она, снова направляя выстрел в чащу. Оттуда послушался болезненный вопль,— вместе прилетели, вместе и улетим! Давайте, товарищ подполковник, чуть-чуть осталось! — Это приказ! Идите к самолету! — В жопу себе засуньте свои приказы! — рыкнула Лазарева и с нечеловеческим упорством дотянула-таки подполковника на себе до биплана. Тот, успев подстрелить последнего атакующего, подлезшего к самому крылу, подтянулся на руках, влез в кабину и только там наконец осознал, что только что ему сказала эта невыносимая женщина. — Что и куда вы там собрались засовывать?!  — кричал он, красный от смущения и боли от так невовремя отказавшегося работать колена, когда биплан уже набирал высоту. — Ой-ли, товарищ подполковник, — спокойно отозвалась с места пилота Лазарева, — Вы действительно хотите об этом поговорить? Они приземлились на аэродроме, когда у всего состава был обед.  Поле встречало непривычной тишиной.  — Будьте уверены, я напишу рапорт о вашем поведении! — никак не унимался Поляков, сходя с крыла с болезненной гримасой и вдруг застыл, не в силах понять происходящее: Лазарева, спрыгнув со своего места, не пошла вперед, не налетела на него для очередной колкости, а вдруг слегка толкнула его в грудь, заставив опуститься на крыло. — Вы что делаете?! — сорванным голосом попытался возмутиться подполковник, но вид у капитана был до того серьезный, что он сам поневоле напрягся. — Которое колено у вас не гнется? — спросила она,глядя тяжелым немигающим взглядом черных глаз исподлобья. — П-правое,— машинально ответил Поляков. И мгновенно на ноющую часть ноги легли теплые руки.  — Не пугайтесь, — предупредила Лазарева, — в нашей профессии это травма привычная. Кость вступила, защемился нерв… Сейчас я все поправлю. Вы уж простите, но я знаю, как это больно. Не могу на это смотреть... Поляков, уставший понимать хоть что-либо, вперился в капитана отрешенным взглядом. — Вы невыносимы, — проговорил он наконец, наблюдая, как ловкие пальцы возвращают его колену ощущение покоя, — сначала вы говорите, что рады встретить во мне интеллигентного собеседника, потом игнорируете мои приказы, потом оскорбляете, а теперь «чините» меня. Мне… неловко. Я мужчина, это я должен был выносить вас на руках из леса, а не наоборот… Чертова боль, я кажусь вам никчемным, наверное… но… Я старше по званию, в конце концов ! И я… Я не знаю, как на вас реагировать, Гертруда Ивановна. Женщина устало усмехнулась. — А как бы вам хотелось реагировать на меня? — Знаете, больше всего мне бы хотелось посадить вас в камеру под конвоем, — зло усмехнулся подполковник, — за два дня вашего пребывания в штабе разрушений здесь, как от всех диверсионных групп вместе взятых.  — Обязательно посадите, — снова с издевательскими нотками проговорила Лазарева, — только разберемся сначала с самолетами и зенитками. Думаю, бипланов в лесу погибло больше, чем мы видели, но над лесом никто не видел падений: наши самолеты идут низко, если падают в деревья, даже грохота не слышно.  — Получается, что это целенаправленная охота на «ведьм», — задумчиво предположил Поляков, — место выбрано идеально, да и время тоже. Воздушные подразделения меняют дислокации и мотаются туда-сюда за сменами заданий. А они отстреливают вас поодиночке. Лазарева на секунду задумалась. — Значит, в нашем штабе есть крыса. Иначе бы откуда диверсанты знали наши маршруты? — Здесь вопрос в ином: диверсанты-то маршруты вряд ли знают, но кто-то, кто имеет доступ к картам, специально прокладывает ваши пути над Шиловичским лесом. Только этим я могу объяснить различия в картах. — Тогда нужно отправить запрос в комендатуру… — Лазарева перехватила колено, — потерпите, сейчас будет больно. Поляков страдальчески закусил губу, давясь вскриком, но через секунду понял, что его раздробленное полгода назад колено снова начало гнуться. — Спасибо. Но как вы это сделали? — Я ничего особенного не делала, — капитан встала, отряхнув колени, и Поляков с удивлением обнаружил неуютный холод от того, что его ногу больше не сжимали женские пальцы, — у вас ведь работа сейчас в основном сидячая, вот колено и «запаялось» в одном положении. Нас, «ведьм», учат с таким разбираться. Это наша профессиональная, считайте, болезнь.  И вдруг взглянула на него по-доброму, как не делала никогда: — Не стоит чувствовать себя… Как вы сказали?… никчемным только из-за боли, товарищ подполковник. Я же вижу, вас не только нога мучает. Знаете, я когда ранение первое получила, год себя заставить превозмочь боль не могла. В пол силы летала. А вы — при всей своей боли — целый начальник. Это дорогого стоит! Но прежде, чем сбитый с толку Поляков успел бы сказать хоть что-то, она добавила: — Ну что, товарищ подполковник, вы прямо сейчас посадите меня под арест, или сначала доложим генералу о том, что в лесу обнаружили? Поляков, вздохнув, смерил капитана взглядом. Та как будто и впрямь поверила, что ей светило заключение. «И пошло бы оно на пользу» — мерзко усмехнулся про себя подполковник, но видя, как от затянувшийся паузы лезут на лоб глаза его невольной компаньонки, не стал нарываться на очередную грубость. — Я не собираюсь вас арестовывать. По крайней мере, сейчас. Но отныне вы будете слушаться моих приказов и действовать по заранее оговоренному со мной плану. Никакой самодеятельности! Любые идеи предварительно обсуждать, а уже потом действовать. И, капитан, клянусь, еще хоть одна мерзкая грубость с вашей стороны, и… — Поняла, поняла, — Лазарева подняла руки в жесте полной капитуляции, — держу язык за зубами.  И вдруг добавила — очень тихо, опустив голову. — Я нормальная, товарищ подполковник, правда… Просто… Вы сами всё верно поняли. Я не знаю, кем мне дальше быть.  Поляков вспомнил свой чудовищный выпад в лесу, и к груди подкатило предательское смущение.  И эту тонкую, поникшую шейку он был готов схватить в приступе ярости? При всей своей браваде и солдафонской грубости эта дикая, абсолютно невыносимая женщина всё-таки была чем-то трогательна: то ли дело было в этих внезапных признаниях, перемеженных грубостями, то ли просто в том, что вся ее фигура в лётной форме не по размеру напоминала беспризорника, которого хотелось накормить и обогреть. И всё-таки, этот «беспризорник» знал свое дело. Лазарева могла послушаться его там, в лесу, но она предпочла рискнуть жизнью. Ради кого — ради высокомерного подполковника, всю дорого грозившего ей трибуналом?  — Будте человеком, будьте верным товарищем, и этого вполне достаточно. Я большего от вас не жду. Он протянул ей руку в примирительном жесте, и Лазарева, поколебавшись с секунду, пожала ее. — Что ж, попробуем все же поработать вместе.  — Ох не нравится мне это тонкоматериальное «посмотрим» в вашем исполнении, товарищ подполковник… — Капитан Лазарева! — Молчу, молчу!