Правильно

В ближайшие несколько дней была суматоха — постоянно то приезжало, то убывало пополнение летного состава, переворачивались с ног на голову предположения о связных в отрядах лесных диверсантов (и углядел же Таманцев на вокзале ту старуху, что количество вагонов узелками на шали мерила!), мотался туда-сюда растревоженный генерал, мучили нерасторопностью дешифровщики, и вздорная капитанша казалась из всех навалившихся проблем настолько мизерной, что Поляков в какой-то момент и вовсе перестал обращать внимание на то, что у него над ухом вечно брызжет ядом навязанная обстоятельствами подчиненная.  Вспомнил он о ней случайно — когда не обнаружил в столовой на завтраке за офицерским столом. — А где Лазарева? — как бы невзначай поинтересовался он у Алехина, но тот лишь пожал плечами.  — Может, в биплане своём копается, его ж починили почти, — сказал он, — а, может, от Таманцева с его патефоном прячется. Поляков вопросительно поднял брови.    — Ну как же, — продолжил Алёхин с плохо скрываемым весельем, — наш старший лейтенант так взялся за обеспечение хорошего настроения раненого штурмана, что едва девчонку на ноги поставили, он тут же праздник организовать задумал! — А комсостав в свои планы он посвятить не собрался случайно? — нахмурился Поляков. Праздник им теперь, следящим за каждым шорохом из леса, был совсем не кстати. — Праздник это громко сказано, — поспешил успокоить его Алёхин, — он у авиаторов отжал… одолжил в смысле патефон с пластинками, вот и собрался вечером что-то вроде танцоплощадки сорганизовать. Да будет вам, Николай Федорович, когда для танцев-то нужно было разрешение начальства? — Действительно, — пробормотал Поляков, в душе уже мечтая раствориться в воздухе так же, как это сделала Лазарева.  Не то, что бы он не любил веселья — он просто еще не был к нему готов. В последний раз он был на танцплощадке с женой, еще в сороковом, когда вернулся в увольнительный с затянувшейся Финской войны. Жена его тогда специально с репетиции из Музкомедии сбежала — как была, в сценическом платье графини из кальмановской оперетты. Из-за этой же глупой оперетты она не уехала в эвакуацию. «У тебя своя служба» — упрямо говорила она, когда Поляков на колени готов был встать, лишь бы уговорить жену бежать из города, — «А у меня своя. Я труппу не брошу. Плевать, что война. Людям нужна сказка! И кто, если не я, если не мы все ее будем давать?» Писем из дома с сорок третьего больше не было, а квартира, куда он все же добрался однажды после прорыва блокады, превозмогая страх перед воздухом, оказалась пустой.  Поляков до последнего верил, что жена уехала — не собирая вещей, просто убежала куда-то. Что сделала хоть что-то, чтобы он мог найти ее — живой. Но в театре сказали, что уже месяц играли без ведущей солистки, и надежды Полякова рухнули. Его жена могла бы бросить его, но бросить театр — этого он представить себе не мог. Уже потом, летом, он узнал, что ее накрыло бомбежкой — но он и без этого понимал, что навсегда остался один. Поляков, погрузившись в тяжелые мысли, вышел из столовой с заднего крыльца, и тут же нашел утреннюю «пропажу» — будто мало ему было переживаний за последние минуты: Капитан Лазарева, неприлично оголенная (мужчинам-то можно было ходить без гимнастерки, в одной нательной майке поверх галифе, по аэродрому, но женщина в таком виде казалась абсолютным нонсенсом), сидела на составленных один на другой, как детский трон, деревянных ящиках и подвязывала горло выданного ей огромного бадлона самодельным крючком из проволоки. — Не смотрите так, товарищ подполковник, будто демона увидели, — хмыкнула капитан вместо приветствия. Поляков подошел ближе. — Я просто не ожидал застать вас за…кхм… женским занятием. Пистолет у вас в руках выглядит органичнее. В глазах Лазаревой промелькнула грустная насмешливость. — Не забывайте, когда-то я тоже была женщиной. Она вновь уткнулась в свое вязание, а Полякову вдруг стало совестно.  — Если я заставил вас думать, что вы не выглядите, как женщина, то прошу меня… — Товарищ подполковник, не утруждайтесь, — спокойно сказала Лазарева, — никому не сдалась женствннность, пока мы не дойдем до победы. Я сама выбрала, кем мне быть. И здесь, по вашим же словам, я нужна в качестве офицера. За девчоночий дух у нас вон, Лида отдувается. Она кивнула куда-то в сторону: там, без устали болтая, старший лейтенант Таманцев нарезал круги вокруг очаровательной блондинки в такой же застиранной, как у Лазаревой, гимнастерке. — «И дева юная во мгле тебя искала», — полупропела речитативом строки из рахманиновского романса непривычно спокойная капитанша, а Поляков снова вздрогнул: Уж пение-то вкупе с вязальным крючком никак не сочетались с тем, что ему нужно было — по его же собственным словам — смотреть на эту грубую даму как на офицера. — Говорят, танцы будут, — как бы невзначай продолжил Поляков, предлагая Лазаревой папиросу. Та мгновенно затянулась.  — Слышала, Лидка мне сказала, — усмехнулась невесело капитан, — но я своё уже оттанцевала. Перед взглядом Полякова вдруг снова пронеслись воспоминания — о танцплощадке, о жене в театральном костюме, о счастливых месяцах до войны, — и он, не слишком думая о том, как прозвучит теперь, спросил: — А вы замужем? Лазарева подняла на него опешивший и чуть насмешливый взгляд. — А вы с какой целью интересуетесь, товарищ подполковник? — произнесла она с наигранным кокетством, но тут же смех угас в ее глазах, — была замужем. Он на киностудии работал. Поехал с группой в Ташкент в эвакуацию… Не доехал. Поляков невольно взглянул, как напряглись на крючке тонкие, сильные пальцы. — Простите, не будем раны бередить… — Вы тоже? — спросила она, подняв глаза, и Полякову даже переспрашивать не пришлось, чтобы понять, что на самом деле имелось в виду под этим вопросом. «Вы тоже остались совершенно один?» И она тоже поняла его ответ без слов.  — Как вам удается жить с этим? — Лазарева отложила вязание и взглянула на него со странным выражением, — Вас не мучает вина за то, что они умерли, а мы, которые сами пошли на смерть, до сих пор живы? Поляков тяжело вздохнул. — Сначала мучила, — честно сказал он, — но потом я понял… Не мы виноваты. А те, кто скидывал чертовы бомбы… И если я еще жив, значит, у какого-то проведения я еще на особом счету. И мне дают шанс отомстить.  — Выходит, у нашей жизни осталась только одна цель, — отрешенно сказала Лазарева, — что мы будем делать, когда отомстим всем, кому сможем? Что нам останется? Поляков поймал ее взгляд, и в глазах — черных, пугающих, — внезапно увидел то, что уже не надеялся встретить на этой войне. Абсолютное понимание. Лазарева украдкой вытерла выступившую в уголке глаза предательскую слезу, сделав вид, что глаза от яркого солнца заболели, и вдруг привычно, нахально улыбнулась. — Ну что, товарищ подполковник,что у нас выходит по зениткам? Удалось что-то новое понять? Поляков с благодарностью улыбнулся в ответ.  Грусть и скорбь съедали его, едва он давал им волю.  Лучше было снова вернуться к работе. — По зениткам пока ничего, — он затянулся следующей папиросой, — но я получил ответ из военной комендатуры. Если их сведения верны, за последний месяц у них при вылете или пролете через Лиду отметилось восемь экипажей «ведьм», и ни один из них не прибыл в место назначения. — Только не говорите, что все в том лесу полегли, — насторожилась Лазарева, — это ведь наверняка кто-то бы заметил! Шутка ли? Восемь потерянных Ушек! — В том-то и дело, — Поляков понизил голос, и капитанше пришлось наклониться, чтобы слышать каждое его слово, — данные о крушениях везде разные. У самолета Ароновой, который вы вчера так ловко приметили, местом исчезновения записано болото в ста километрах отсюда. Лазарева поджала губы. — Выходит, кто-то в штабе знал, в каком месте отстреливают экипажи, и вписывал заранее ложные места их падения… Но кто? Это должен быть человек, имеющий доступ к картам полетов, а по распоряжению командования карты выдаются только выходящим в ближайший месяц в полет командирам и их штурманам… Они взглянули друг на друга в странном, жутком осознании и одновременно перевели взгляд на ворковавшую с Таманцевом белокурую девицу.  — Как давно вы летаете со своим штурманом? — Да не может быть!… Лазарева от возмущения едва не порвала вязание, но быстро взяла себя в руки. Взгляд ее из огненно-яростного снова стал расчетливым. — Это наш третий полет. Лиду перевели из-под Минска. — Это она вам сказала? Лазарева в тяжелом раздумии закусила кончик пальца. — Это ведь она забирала наши карты на вылет… Да нет, товарищ подполковник, это бред какой-то! Лида очаровательное создание, у нее в голове только мальчишки! Карты она читает, конечно, гениально, но в остальном — ветер в голове! Поляков смерил веселящуюся вдалеке блондинку взглядом. — Вот и думайте, капитан: это всё — немного не стыкующееся поведение. Чтение карт подразумевает серьезный аналитический талант и умение концентрироваться. Штурманы зачастую люди угрюмые и, даже если нет, то обязательно обладают должной степенью занудства. А теперь посмотрите на эту вашу Лиду.  Лазарева взглянула в ту же сторону, что и подполковник. — Вы считаете, это всё притворство? — Мы не можем делать выводы, не проверив. — И что вы предлагаете? Поляков вместо ответа вдруг встал с места и громко — не слишком, чтобы слова звучали буднично, но достаточно, чтобы услышала штурман, — сказал: — Капитан, я вечером передам поддельные карты в прокуратуру. На них обнаружились интересные шифры, думаю, с ними мы выйдем на нужную диверсионную группу. Лазарева, с секунду помедлив, встала следом и сказала так же отчетливо: — Они в вашем кабинете? — Да, можете сходить взглянуть, если что, может, и вы там что-то узнаете. И тут же поймал ее за рукав наскоро натянутой поверх майки лётной куртки, утягивая за собой в сторону столовой: — Крючок заброшен. Полагаю, вы не сильно расстроитесь, если мы пропустим суматоху перед этими, с позволения сказать, танцами и посидим в засаде? Лазарева смерила его хитрым насмешливым взглядом. — И на какие жертвы я иду ради великой победы! Поляков не ошибся: едва во дворе аэродрома загалдели приготовления к вечернему сборищу, дверь его кабинета тихо скрипнула.  — Недальновидно, товарищ штурман, — вкрадчиво произнёс Поляков, когда над его столом показалась «фарфоровая» ручка, — лейтенант Таманцев слишком скоро заметит ваше отсутствие.  Лида (если ее действительно звали Лида) тут же бросилась в коридор, но напоролась, едва успев переступить порог, на дуло пистолета своего капитана. — Не стрелять! — приказал Поляков, вскакивая с места, — Брать живьем! Но штурман браться живьем не собиралась: рванув кабуру, она обернулась, и Поляков на секунду испугался даже, что успеет попасть под пулю, но девушка вдруг вскрикнула, обмякла и, как мучной пакет, осела на пол. — Сука ты, — выплюнула Лазарева, вытирая о гимнастерку окровавленную рукоятку револьвера. Поляков допросил девицу лично, как только та пришла в себя: его предположения оказались верны за исключением одного — штурман Лида, хоть и сдавала документы диверсантам, сама оказалась далеко не гением, и даже не хорошим стратегом. Иначе не угораздило бы ее оказаться самой в экипаже «ведьмы», направляемой на смерть. Впрочем, как рассудил Поляков, не будь Лазарева таким асом, не выжили бы обе — дотянуть самолет до аэродрома с пробитым движком было абсолютно высшим пилотажем. «Нужно будет рапорт написать, чтобы ее к награде приставили, зря я что ли тут ее терпел» — подумал Поляков, наблюдая, как заходящуюся в истерике Лиду выводят под конвоем, и вдруг осознал, что с момента задержания не видел своего «крылатого» компаньона. Таманцев, шокированный, но не сломленный, держащий, как ярмарочный медведь, в руках патефон, так и не заряженный пластинкой, кивнул куда-то в сторону самолетного ангара. «В биплане копается» — вспомнил Поляков смешную формулировку Алёхина и направился на поиски. Он ожидал чего угодно: ярости, мерзкой брани, неуместного смеха или такой же, как у штурмана, истерики, но увидел капитана, упершуюся лбом в перетянутую свежим металлом кабину и на секунду забыл, как дышать. Капитан Лазарева тихо, по-девчачьи плакала, обняв себя руками. Он не должен был этого видеть. Это были слишком личные слезы. И Поляков, донельзя смущенный, начал уже осторожно, стараясь не наделать шума, пятиться назад, к выходу, но Лазарева вдруг повернулась к нему, и за ее личными, пугающими слезами вдруг открылось еще не знакомое подполковнику лицо. «Причастный к тайнам плакал ребенок» — неуместно загремели в голове поэтические строки, но тихий голос капитана в миг рассеял их. Голос, донесшийся из растрескавшихся губ, был страшнее стихов. — Почему они все исчезают? — спросила Лазарева хрипло, борясь с очередным приступом рыданий, — Прчему все, кому ты хоть на долю доверяешь, либо умирают, либо… так? Поляков не знал, что ответить. Он сам не раз задавался этим вопросом.  Капитан вдруг дернулась, как от разряда тока, и Поляков так и не смог объяснить, испугался он за нее, или же просто сработал рефлекс, но он, не думая, вдруг одним шагом преодолел разлелявшее их расстояние и прижал всхлипнувшую женщину к себе в объятии.  Он не умел утешать — разучился за войну. Что говорить убитой очередным разочарованием женщине он не знал тем более. — Теплый вы, — пробурчала спустя несколько мгновений куда-то в погон ему начинавшая успокаиваться капитанша, и он понял, что всё сделал правильно. Как-то странно ощущалось женское тело в объятиях — как будто деталь мозаики встала наконец на свое место. Поляков знал точно, что не испытывал к этой бешеной авиаторше ничего — ничего похожего на то, что вызывала в нём его жена когда-то или хотя бы те милые дамы, которыми он имел неосторожность увлекаться до всех своих потерь. Но всё-таки, держать ее в объятиях ощущалось очень правильным. Она — эта грубая невыносимая женщина — ощущалась правильной.  — Вы тоже, — ляпнул он, прижимая Лазареву крепче к себе. Предписание о возвращении капитана в Москву поступило утром. — Вы свой бадлон не довязали, — сказал заче-то Поляков, уныло наблюдая за тем, как авиаторша затягивает на плечах лямки парашюта. На ней снова был утепленный летный комбинезон — тот же, в котором она упала недавно на этот самый аэродром.  — Оставьте себе, он вам больше по размеру, — невесело усмехнулась Лазарева, — будете в нём греться и вспоминать, как я отправила в жопу ваши приказания. Поляков невольно расплылся в улыбке. Ему нравилось, что вечерние объятия она никак не старалась вспомнить. «И правильно» — убеждал себя он.  Ощущение нервозной насмешливости между ними чувствовалось куда привычнее. — Был рад послужить с вами бок о бок, капитан, — он протянул ей руку, — хотя, надеюсь, после моего рапорта звездочек на ваших погонах прибавится. — Не пытайтесь казаться вежливым, товарищ подполковник, я знаю, что попортила вам нервы, — ухмыльнулась Лазарева, отвечая на рукопожатие, — напоследок можете обматерить меня вдоволь. Пока мне звездочек не насыпали! — Нет уж, — улыбка стала шире, — Не хочу думать, что это «напоследок».  — Вам так понравилось со мной ругаться? — рассмеялась очень искренне Лазарева. — Ну, хоть что-то ведь должно иногда заставлять меня чувствовать себя живым. Сказал — и испугался своего признания. Слишком много искренности было в этих простых словах. Но капитан его переиграла: сверкнув глазами — то ли с усмешкой, то ли с ласковой теплотой — она вдруг наклонилась и оставила на щеке опешившего подполковника осторожный поцелуй. — Так, значит, до следующей ссоры, — смущенно улыбнулась капитанша и, одним махом запрыгнув в кабину, крикнула звонко механику, — от винта! Алёхин, наблюдавший странное прощание со стороны, рискнул подойти к подполковнику лишь когда резвый биплан, прощаясь, выписывал над лагерем немыслимые фигуры, прежде чем скрыться из виду, но все равно, приблизившись, заметил, что Поляков не отнимает от щеки — алой, как свекла, — свою ладонь. Открыл было рот, чтобы спросить что-то, но взглянул в глаза оторопевшего старшего по званию, и, усмехнувшись в кулачок, оставил его в одиночестве. Не его это было дело — что там происходило между подполковником и странной авиаторшей, — но знал он одно точно: Если проскальзывает что-то между людьми, что заставляет их хоть на секунду дольше думать друг о друге, за это нужно было держаться изо всех сил. Война ведь шла. А на войне все лучше, чем оказаться ничейным.