Призраки

Когда Поляков увидел Гертруду Лазареву в следующий раз, он едва узнал ее. Они наступали на Лодзь: огромный полуразбитый город, казавшийся крошечным после всех пройденных красной армией и уже освобожденных земель, выглядел при том неприступной крепостью, и все — до последнего солдата — ждали от грядущей битвы слишком много смертей.  А потому идея устроить грандиозный праздник, чтобы унять растревоженные нервы, виделась замечательной всем — даже работавшим без продыху и, казалось, совершенно утратившим чувство юмора сотрудникам СМЕРШа. А потому, надев все свои ордена, как древние воины надевали золотые браслеты, офицеры подконтрольного уже полковнику Полякову подразделения вошли в зал полуразрушенного особняка на окраине города в намерении хотя бы несколько часов не думать о грядущей смерти. Зал гудел: казалось,сборище и впрямь приобретало какой-то сакральный характер. Люди плясали отчаянно, не слыша мелодии, так крепко прижавшись друг к другу, что, казалось, боролись, а не находили друг в друге утешения. Пехота истерично смеялась, девушки из числа помогавших выслеживать маскировки противника «ночных ведьм» галдели, будто напоминая всем, что в них осталось еще что-то приторно-девчачье, патефон с французской пластинкой какой-то громогласной разбитной певички стрекотал под затупившейся иглой. И во всей этой дьявольской суматохе Поляков, с трудом ловя остатки еще не пропитанного отчаянием воздуха, вдруг увидел ее: Капитан Лазарева, еще больше исхудавшая, сидела в окружении десятка «ведьм» и с видом бывалого декламатора рассказывала им какую-то историю. Девушки слушали, затаив дыхание, не отрываясь от рассказа даже тогда, когда осмелевшие офицеры пытались пригласить их на танец. Лазарева показалась Полякову отчего-то очень красивой — то ли волосы ее отросли и теперь очаровательно были убраны на висках роговыми заколками, то ли весь этот образ — наглый, дерзкий, уверенный в себе — слишком выбивался из общей толпы отчаянно ждущих смерти, и когда капитан Лазарева подняла глаза и столкнулась взглядом с новоявленным полковником, в сердце у Полякова приятно заныло.  — Товарищ под…полковник! — неверяще улыбнулась Лазарева, подскочив с места и впиваясь взглядом то в его лицо, то в звездочки на погонах, и Поляков уже больше не мог унять забившееся сердце. Она была рада ему! — Вы не хромаете! Полковник нервно улыбнулся и бросил взгляд на новую, хоть и уже изрядно потасканнцю форму на исхудавшей женской фигуре. — А вы, я вижу, теперь целый майор, — он смотрел в черные, казавшиеся совершенно бездонными в плохом освещении зала глаза и, как ни пытался, не мог найти в них былого следа вечной издевки. Из-за спин захмелевших от крепленого вина красноармейцев продолжала дребезжать нахальным голосом запихнутая в пластинку молодая французская певичка. — Товарищ майор, не желаете ли тур вальса? — Поляков решил пойти ва-банк. Он сам себе удивлялся. «День видно такой» — убеждал он себя на задворках создания, — «Отчаянный». И тут же выдохнул от странного облегчения — Лазарева вновь взглянула на него в прежней издевательской усмешке.  —  Будем танцевать с вами вальс под песню о малолетней проститутке?* Поляков нервно усмехнулся. Они, кажется, были единственными, кто понимал всё звучащее из уст французской певички. И от этого становилось смешно: в гомоне всеобщего панического ликования их одних охраняло от паники страннное, почти запретное знание. — Вас это смущает? — на всякий случай спросил он, бросив взгляд за ее плечи: Девушки из летного полка оживленно переговаривались, посматривая то на своего командира, то на внезапно «похитившего» ее старшего офицера. Лазарева улыбалась, уже не смущаясь, во весь рот. — Меня смущает только то, что это не вальс, а фокстрот. Идемте! Но это был не фокстрот, не вальс — ни один из тех танцев, что мог бы считаться пристойным, потому что они — и все люди в этом удушливом зале — вцепились друг друга так, что, казалось, собрались припаяться. Поляков, пытаясь хоть как-то вести в этом сумбурном танце, чувствовал, как горячий курносый нос уткнулся ему в то место на шее, где линия челюсти переходит в ухо, и, борясь с мурашками, позволил себе зарыться щекой в отросшие — блеклого, грязного цвета — женские волосы.  — Вы не представляете, как я рада вас видеть, — сказала вдруг Лазарева. — Неужели вам настолько не с кем было поругаться? — усмехнулся Поляков, чувствуя, что больше не может сдерживаться.  —Да, знаете, как-то неинтересно посылать к чертям собачьим кого-то другого, когда знаешь, что в мире есть идеально подходящий для этого человек. Поляков хмыкнул, непроизвольно касаясь губами в танце ее виска. — Действительно, если бы вы послали кого то другого, сидели бы уже под арестом. Лазарева чуть повела головой и, будто невзначай, поддела носом дужку его очков. — Как же вас мучает незакрытая потребность в моем аресте! Он лишь усмехнулся — даже сквозь сползшие очки он видел, как дрожали от странного трепета губы на всегда нагло ухмыляющемся лице. Странный был вечер.  Обнажающий всё телесное.  — Пойдемте покурим, что ли? — предложил он, и Лазарева уже сама тянула его за рукав к выходу, кидая своим подопечным какую-то смешную, не очень понятную «бескрылым» шутку напоследок. Девушки рассмеялись. Поляков почему-то был уверен, что они даже не слышали, что им сказал командир. Он даже не мог подтвердить наверняка, знала ли сама Лазарева, что крикнула — таким странным нервом пронзило всё помещение. Курить, конечно, никто не собирался — набросились, как голодные звери, друг на друга с поцелуями, едва зашли за угол галдящего, полупьяного дома. Грубые, яростные движения — так, чтобы до крови в губах, до онемения в пальцах, впивающихся в трещащую форму. Поляков грубости не любил — да и не видел он в этом грубости на самом деле: просто жадность, просто бесконечную потребность хоть ненадолго ощутить себя чьим-то. Лазарева, всхлипнув в поцелуй, теснее прижала его к себе за шею, и он, полностью дав пожару внутри вести себя, рывком приподнял ее от земли под колени. Какой-то сарай, заваленный соломой и хламом — всё сгодилось бы в тот момент, лишь бы чувство смертельной необходимости быть ближе никогда не заканчивалось.  Рухнув, поскользнувшись на гниющей траве у порога, они даже не подумали расцепить объятия — все так же яростно целовали друг друга до укусов, переплетясь руками и ногами.  Поляков сквозь пелену животного восторга вспомнил было, что его портупея затянута по-парадному, через три сложных узла, но женщина, потрясающе крепко сжимавшая коленями его бедра, уже со всем справилось. И не получалось думать ни о чем — ни о чистой еще днем форме, улетевшей в пыльный угол, ни о том, что сарай-то они не заперли, ни о том, что солома больно впивалась в кожу, ни об очках, которые, яростно сорванные с лица, небось разломились пополам всё в том же грязном углу. Все, о чем получалось думать, это женщина, чьего лица он даже не видел в темноте — только чувствовал, как впиваются неотрезанные ноготки в кожу на его спине, как дрожат коленки, когда он с силой проводит от них ниже, к внутренней стороне бедра, ощущая под пальцами тонкие, застарелые шрамы. А когда эта женщина вдруг тихо застонала, укусив кго в шею, мыслить хоть о чем-либо не представлялось больше возможным. Луч света выкатившегося недалеко на полосу самолета прострелил насквозь плохонькое сарайное оконце, и Поляков впервые за весь свой безумный порыв всмотрелся внимательно в женское лицо. Они лежали на соломе, голые, грязные, все еще тесно прижавшись друг другу — так крепко, что упершиеся друг в дружку лбы начинали саднить. Лицо у Лазаревой было расслабленное и какое-то болезненно-счастливое. — Ты тоже умрешь? — вдруг спросила она, будто не знала, что Поляков ее слышит, — Все, кого я люблю, умирают. Полковник мазнул губами по худой щеке и, вторив болезненной улыбке, вдруг честно удивился: — Но ты ведь меня не любишь. — Ты тоже меня не любишь, — отозвалась Лазарева, но будто в контру своим словам нежно погладила его по взъерошенным волосам, — но если бы ты не чувствовал, что я — твоя, мы бы сейчас здесь не лежали. Выходит, что и ты — мой. — Какое-то странное у тебя получается уравнение, — грустно усмехнулся Поляков, блаженно щурясь от того, как тонкие пальцы мягко отлаживали его лицо, — и я не планирую умирать вообще-то. Не каркай! — Или я умру, — спокойно ответила Лазарева. Поляков нахмурился. — Да что с тобой? — Ночь странная, — выдохнула женщина, крепче обнимая его, — будто последняя.  Взъерошенные волосы защекотали лицо, и Поляков чуть дернулся, ловя ладонью потянувшиеся к его лбу пальцы и поднося их к губам. — Если ты меня не любишь, — усмехнулся он, целуя ее костяшки, — значит, по твоей логике, умирать я не должен. Не люби меня еще пол годика, я как раз до Берлина дойду. А ты — долетишь. Лазарева вдруг взглянула на него с тоской. — Я больше не умею любить, — честно сказала она, уткнувшись, как котенок, носом в его шею, — Я не помню, как это чувствуется. Но тебя… Тебя я не хочу потерять. Не знаю, как еще это объяснить… Ты должен быть. Даже если не рядом, то просто быть. Мне теперь важно знать, что ты живой.  Поляков убрал прилипшую к женской щеке соломинку.  — Хочешь, женюсь на тебе? Лазарева усмехнулась.  — Хочу. Не ожидал? — она провела пальцем по складке на его лбу, — Только что мы будем с этим делать? — Что и раньше, — вторил Поляков ее усмешке, — ругаться, драться. Летать.  — Из Москвы в Ленинград? — Из Ленинграда в Москву. Лазарева приподнялась, положив подбородок на тёплую мужскую грудь. — А где мы жить будем? — В Ленинграде, конечно.  — Нет уж-ки! Я свою столицу не брошу!  Они замолчали. Вся эта беседа — с планами, с глупыми шутками — должна была бы подействовать на обоих отрезвляюще. Но Поляков вдруг отчетливо представил, как мотается туда-обратно из Ленинграда в Москву, чтобы вступить в очередной раз в перепалку с этой невозможной женщиной, и глупо, по-детски улыбнулся. Это казалось — о, ужас! — не такой уж плохой идеей.  Может, они и не любили друг друга — в их собственном, имевшим опыт понимании. Но отпустить друг друга, потерять из виду было бы настоящим преступлением. — Только знаешь что, — заговорила Лазарева, глядя на полковника сонными глазами, — если ты и впрямь надумал на мне жениться, то давай для начала всё-таки дойдём до Берлина? А то вдруг тебя и правда убьют. Не хочу за одну войну дважды вдовой становиться. И вдруг она замолчала — болезненно, как сломавшаяся кукла, упершись взглядом куда-то в стену. И Поляков понял этот взгляд: так, осуждающе, изо всех стен смотрели в ответ из прошлого те, кого обещаешь вечно любить — и теряешь однажды. Те, о ком горюешь, не давая себе дальше жить.  Вот и Лазарева — явно ведь видела теперь перед собой своего неизвестного Полякову, но явно любимого мужа. И боролась с собой, с виной — о том, что позволила себе жить, пока тот лежит в могиле. И он сам, взглянув на новоявленно майора, увидел сквозь темноту сарая иное, куда более красивое лицо — нежное, но такое же упрямое, то, которое он любил, и о котором так много горевал, что, казалось, вырвал у себя частицу сердца. Но мертвые при всей своей власти над живыми всё-таки не могли забрать их с собой. Если сердце билось, значит, в нём еще было для чего-то место. Для чего-то в этом биении был еще смысл. И если уж оно — постаревшее, аритмичное, — больше не умело любить, то это вовсе не значило, что оно выкинуло из себя все остальные теплые чувства. Болезненное мерцание еще с секунду терзало черные глаза, а затем вдруг всё вернулось, как прежде. Призраки исчезли.  — Хорошо, до Берлина так до Берлина, — тихо сказал Поляков, вытягивая из угла сарая перемазанный пылью киткль и укрывая их обоих от тянущего по полу сквозняка, — а до Берлина, или хоть до завтра, давай все-таки попробуем…  Он взглянул вновь с опаской на темные стены, но там — блаженная — чернела абсолютная пустота. —… не умереть.