Per Ignem et Terram

Concursus Fortium, Natus Intellectus.

Русский: «Столкновение сильных — рождение понимания.»

Утренний воздух был прохладен. Ангелина, Влад и Олег неспешной группкой двигались по направлению к месту съёмок проходки, их сонность растворялась в лёгкой, бессвязной болтовне.       — Нет, я серьёзно, — говорила Ангелина, жестикулируя. — Так громко храпеть — это, конечно, пиздец полный.       Олег фыркнул, засунув руки в карманы косухи. — Ладно вам, Ангелин, никто не виноват, что стены тонкие.       — Тонкие стены — это ещё полбеды! — всплеснула руками. — А вот когда сосед — обводит слово в кавычках. — сверху храпит так, что люстра дрожит… Это уже форменный акт вандализма!       Олег засмеялся, потянулся и сонно прищурился. — Может, он просто репетирует? Ну, типо, вокальные упражнения. Перед сном. Для голоса полезно, говорят…       — Вокальные упражнения? — колдовка уставилась на него, не веря своим ушам. — Олег, ты сейчас серьёзно? Это же не оперный театр, а обычный отель! — вздыхает сонно, рукой аккуратно потирая глаза. — Нет, это точно какой-то пиздец. Издевательство в чистом виде.       — А вдруг он мечтает о большой сцене? — Олег зевнул, прикрыв рот ладонью. — Представляешь, через год он выиграет «Голос», выйдет на сцену и скажет: «Своим успехом я обязан соседям, которые терпели мой храп все эти годы…» Ангелина на секунду замерла, потом рассмеялась:       — Господи, теперь я буду представлять его на «Голосе»… И каждый раз, когда он захрапит, мысленно вручать ему золотую кнопку! Не дай бог, конечно, такого певца… Нам и Бузовой хватает.       В разговор вклинился Влад, ухмыляясь. — Мамуль, тебе‑то не привыкать, — бросил он с лукавой улыбкой, легонько хлопнув её по плечу.       Ангелина резко развернулась к нему, прищурившись. — Это ты сейчас на что намекаешь? — она шутливо замахнулась на Влада.       — Мамуль, не гневи, — смеётся Череватый, беря женщину за руку, так и не ответив на вопрос. Ангелина, не выдержав, прыснула со смеху. — Да уж, ребята, с вами хоть на край света. Или хотя бы в квартиру с толстыми стенами! — компания весело смеётся. — Ой, блять, главное, чтобы я не убила или не запорчевала того, кто так сильно храпит. Они свернули между двумя корпусами. Их смех отозвался эхом от кирпичных стен. Чернокнижник, увлечённый разговором, шёл первым.       — Представляешь, — продолжил он, обернувшись к Олегу. — если бы они вдруг объединили… Из глубокой тени ниши за углом резко возникла фигура. Молниеносное движение — и железная хватка вцепилась в ведьмин локоть, резко дёргая на месте. Крика не последовало — воздух вырвался из лёгких одним коротким, перекрытым ужасом выдохом. Перед ней из мрака выплыло бледное, аскетичное лицо Максима Левина. Его глаза за стёклами очков были пусты и непроницаемы.       — Зажигалка есть? — его голос прозвучал ровно, тихо и оттого леденяще. Она нахмурилась, начав крутить пальцем у виска, намекая, что у того явно проблемы с головой. Сердце застучало где-то в висках, а по спине пробежала мелкая, предательская дрожь.       — Совсем больной, блять? — встала в позу руки-в-боки. Олег замер на месте, его лицо выражало скорее острую неловкость, чем испуг. Он и Влад явно ждали какой-то схватки, готовые в случае чего разнимать. Левин медленно, почти с издевкой, разжал пальцы, освобождая локоть Ангелины. На её коже остались красные отметины.       — Прости, — сказал он тем же бесстрастным тоном, не глядя на остальных. Его взгляд всё ещё был прикован к Изосимовой, которая наконец отшатнулась, судорожно потирая онемевшую руку.       — Вы так громко смеялись. Подумал, не случилось ли чего весёлого.       Он выдержал паузу, давая ей прийти в себя, и повторил уже как ни в чём не бывало. — Так зажигалка есть? Она лишь молча, с преувеличенной скоростью, потянулась в карман, чтобы достать зажигалку. Её пальцы всё ещё дрожали от испуга.       — Спасибо, — выхватив заветную вещицу, Левин уходит в другом направлении, утыкаясь в телефон.       — Пугало огородное, а, — качает головой, приходя в себя. — И вот это его излюбленное дело; лишь бы до инфаркта довести.       — Мамуль, ну что ты как не родная? А энергетические волны его не чувствовала, что ль?       — От пиздюк, получишь у меня когда-нибудь. Каменная дорожка тянется вдаль — серая, шершавая, испещрённая трещинами времени. По ней, один за другим, идут экстрасенсы. Шаги звучат глухо, будто каждый шаг приходится делать сквозь невидимую вязкую пелену. Когда последний участник достигает верхней ступени, камера берёт общий план: фигура в полумраке, рука на дверной ручке, за спиной — каменная лестница, уходящая вниз, как след в прошлое.       — Добрый вечер, уважаемые экстрасенсы, — начал Марат Башаров, обводя взглядом каждого участника. — На прошлой неделе испытание проходили вот эти трое сильнейших: Влад Череватый, Виктория Райдос и Ольга Якубович. Две ведьмы и один чернокнижник, — его лицо оставалось невозмутимым, а голос был спокоен и ровен.       — Итак, в бой уже рвётся очередная тройка экстрасенсов. Легендарный медиум — Александр Шепс, очаровательная ведьма — Соня Егорова и… — он на секунду задержал паузу, переводя ехидный взгляд на знаменитую парочку, и уголки его губ поползли вверх. — Любимый колдун Ангелины Изосимовой — Максим Левин. Атмосфера в студии после реплики Марата Башарова изменилась мгновенно. Воздух, только что наполненный напряженным ожиданием, взорвался смехом. По залу прокатилась волна веселых возгласов и хихиканья. Что было удивительнее всего, так это реакция самих «великих питерских колдунов»: Ангелина смущённо покачала головой, пытаясь сдержать улыбку, а Максим Левин, широко ухмыляясь, прикрыл лицо руками. Напряжение было полностью сломлено, уступив место лёгкому и ироничному настроению.       — И всея Руси, — тихо поддает колдовка, не в силах сдержать хихиканье.       — Ангелина, я прав? — ловит её взгляд Башаров. — Любимый колдун? — он наклоняется вперёд, делая ударение на каждом слове. — Или просто любимый мужчина? «Ну вот, началось… Приветствую всех на спектакле «Дураки и Ангелина Изосимова»!» — проносится в голове, и она смущённо щурится.       — Ой, боже мой, какой же вы… — она отмахивается, предпочитая промолчать.       — Ну так что? — не отступает ведущий, настаивая на своём. — Геля, болеть будете? Женщина лишь тяжело выдыхает, метая быстрые, почти панические взгляды на Марата. «Ну хоть бы слово вставил, стоит тут… Как бетонная стена». — мысли путаются и летят одна за другой. А тем временем Левин мысленно потирает руки: «Сама пусть теперь отдувается». На его лице застыла едва уловимая ухмылка.       — Вы меня… Вы меня опять смущаете, — произнесла она, и в её голосе смешались доброта и лёгкое раздражение.       Она беспомощно развела руками. — Я уже… Я потеряла все слова. Атмосфера в студии накалилась, но теперь это было сладкое, почти театральное напряжение. Её смущение — наигранное или искреннее — было настолько очевидным, что вызывало у участников не сочувствие, а скорее умилённую улыбку. Владикавказ встретил их неприветливо. Машина, на которой они ехали, застряла в снегу. По улицам гулял пронизывающий ветер, который проникал под одежду и холодил кожу. Над тёмными грядами гор нависали тяжёлые свинцовые тучи, предвещавшие снегопад.       — Мне вот это вот не понравилось, — скривив губы, указывает Соня на машину, смотря на коллег. — Вот это плохое начало, когда ты приезжаешь на место силы — это плохо. Тут можно запросто получить по башке, если что-то не так.       — Здесь очень сильный шум, — панически громко говорит Шепс, и по его спине пробегает ледяной пот. Его внутренний «приемник» забивается до хрипоты, выкрученный на полную громкость.       — Вы его не слышите? Очень сильно фонит смертью, — продолжал он, сжимая виски пальцами. Соня, почувствовав, как чужие страхи и этот давящий гул мешают ей сосредоточиться, решила, что хочет настроиться, уловить свою «волну», оставив операторов и коллег одних. Макс, внутренне соглашаясь с ее подходом, одобрительно кивнул, продолжая рассматривать нечто из камней, прикуривая сигарету, а Александр, находясь в неизвестной панике, пытался отговорить её.       — Я не вижу здесь повода для страха какого-то, — Левин размеренно шагал по горе, чувствуя себя в абсолютном равновесии. Его спокойствие было глубинным, как скала, и все эти «вибрации» лишь приятно пощипывали его энергетику.       — Я вижу здесь то, что нужно просто вежливо решить нашу актуальную проблему, — указывает рукой на всё ещё застрявший автомобиль. — Вот там вот, с микроавтобусом, — переводит взгляд на луну, наслаждаясь зрелищем. — Луна какая шикарная. Всё способствует нормальной работе. Шепс что-то чувствовал, прикасаясь к снегу.       Ледяной ожог прошел по его руке прямо в душу. — Соня потеряла два-три года своей жизни сейчас, — вдруг выдаёт он, и внутри у него всё оборвалось от этой внезапной прозорливости.       — Здесь прекрасное место, здесь прекрасный вихрь — мне здесь всё нравится, — оставаясь таким же оптимистом, с улыбкой говорит Максим. Он чувствовал себя как на интересной экскурсии, с любопытством изучая аномалию. Вдруг раздаётся крик Александра. Он, побежав обратно к съёмочной группе, начал панически объяснять, что они не случайно здесь оказались, что здесь занимаются магией люди, делают страшные ритуалы. Его глаза были полны ужаса, а пальцы дрожали, когда он показывал в сторону леса.       — Я настаиваю, что нужно отсюда выбираться, — сжимаясь от холода, говорит медиум.       — Максим, ну серьёзно, вы тоже считаете, что нам как-то здесь не очень? — спрашивает Света, помощница из съёмочной группы, с надеждой глядя на него, словно он якорь в этом бушующем море паники.       Он жмёт плечами, чувствуя лишь легкое недоумение от всеобщей суеты. — Я не чувствую для себя какой-то опасности. Если вы меня здесь оставите с палаткой — я прекрасно переночую у костра, — хмыкает колдун, мотая головой и с усмешкой глядя на перепуганного Сашу. — Главное — палатку получше утеплить, а то шашлык у костра у меня будет один, а гости все мёрзлые. Тот, не в силах совладать с нарастающей тревогой, начал бегать по горам, окликая ведьму, которая уже долгое время не выходила, кажется, продолжая работать.       — Соня! Соня, где ты? — его голос срывался на фальцет. Макс, вздохнув, решил за компанию так же поискать Соню, но более спокойно, шагая по сугробам, вновь прикуривая сигарету.       — Соня! — кричит Шепс, срывается с места и бежит к дереву, где сидела молодая ведьма. Ему почудилось движение в тени, и сердце заколотилось в предчувствии беды. Питерский колдун, наблюдая за этим шоу, махнул рукой и продолжил медленно двигаться по направлению к девушке. Но останавливается на месте — Егорова вышла сама.       — Вообще взрослая барышня, ведьма. Должна соображать, что делает, — рассуждает он, смотря на Александра, который замер в двух шагах от него. — Она же пошла туда с какими-то своими задачами, правильно?       — Ну иди, пообщайся с ней, — подначил медиум, едва сдерживая гнев. Макс начинает улыбаться ещё больше. Ему нравилось выступление медиума. Внутри он покатывался со смеху, наблюдая за этой гротескной картиной.       — А это уже не Соня, я вас предупреждал, — шипит Шепс, отступая на шаг назад, его пробирала дрожь. Соня выходит к группе, злая, тяжело дыша. Ее грудь вздымалась от гнева, а глаза метали молнии. Она с такой силой расталкивала всех, кто пытался к ней подойти, что оператор едва удержал камеру.       — Правильно делает, я бы тоже ругался, — невозмутимо комментирует Левин, наблюдая за ее шествием. — Ну представь, ты салат дома нарезаешь, кто-то приходит и забирает у тебя горошек от новогоднего оливье. Вот мы пришли сейчас забирать горошек из её оливье. — И, обращаясь к спине уходящей Сони, добавляет с ухмылкой: — Только вилку погромче не бросай, а то испугаешь наших паникёров, они тут и так на ладан дышат. В окрестностях Владикавказа их ждала Альбина Богаева — мать погибшего Артура. Рядом с ней стояли дочь и подруга сына. Глаза женщины были сухими от многодневных слёз.       — Мой сын… Он был лучшим ветеринаром в городе, — дрожащим голосом начала Альбина. — Никогда никому не отказывал. А 14 августа… пропал. Первой к испытанию приступила Соня Егорова. Ей вручили чёрный непроницаемый конверт. Она медленно провела пальцами по поверхности бумаги.       — Молодой, татуировки на руках, — начала она, всматриваясь в изображение внутри конверта. — Добрый, но с твёрдым характером. Любил животных… очень любил. Мать кивнула, сжимая платок в руках.       — Он… мёртв, — продолжила, закрывая глаза. — Похоронен где-то рядом с местом, где его нашли.       На кладбище ведьма бродила между надгробий, пытаясь уловить след. — Здесь… что‑то не так, — пробормотала она. — Могила… её нет. Позже выяснилось: Артур был похоронен в другом месте.       — Он умер не своей смертью, — наконец произнесла ведьма, возвращаясь к семье. — Это связано с его работой. Есть две женщины… Они знают, но молчат.       Альбина вздрогнула. — Волонтёры. Они помогали Артуру, но после его смерти перестали выходить на связь. Максим Левин начал с разговора с подругой Артура.       — У него была собака, — внезапно произнёс он. — Чёрная, с белым пятном на груди.       Девушка ахнула. — Да! Это Рекс!       Левин кивнул и повернулся к Альбине. — Ваш сын… Он дважды был на грани жизни и смерти. В третий раз не выжил. — его голосстал тише. — Он решил уйти сам. Профессиональное выгорание… Потеря смысла. Род не принимает его — он самоубийца. Лицо матери исказилось от боли.       Сестра Артура резко встала. — Нет! Мой брат никогда бы так не поступил!       — Это то, что я вижу, — питерский колдун жмёт плечами, после продолжив работать. Когда на место прибыл Александр Шепс, солнце уже скрылось за горами. Тьма окутала кладбище плотным покрывалом.       — Здесь… много покойников, — прошептал он, закрывая глаза. — Но Артур… он не один из них. Медиум медленно двинулся вперёд, словно ведомый невидимой силой.       — Его заманили сюда, — произнёс он чётко. — Позвонили, сказали, что сбили собаку. Он пришёл… А они влили ему спирт в кровь. Потом — капельницу для усыпления животных.       Альбина схватилась за сердце. — За что?! Шепс посмотрел прямо на неё. — Артур боролся с теми, кто усыпляет собак за деньги. Он говорил об этом на телевидении. Его убрали. Но вам… Вам не стоит лезть в это дело. Карма сама найдёт виновных. В Готическом зале экстрасенсы собрались для подведения итогов.       — Соня Егорова, — произнёс ведущий. — 7,8 балла, — ведьма опустила глаза.       — Максим Левин, 8,8 балла, — маг сдержанно кивнул.       — Александр Шепс, 8,5 балла, — Шепс улыбнулся, но его взгляд тут же встретился с Левиным.       — Ты говоришь, что с тобой выходят на контакт все, — резко бросил Максим. — А ты сам смог выйти на контакт с Артуром?       — Если он вышел со мной, значит, он не самоубийца, — холодно ответил Шепс. Атмосфера накалялась. Мнения разделились: одни поддерживали версию Шепса, другие склонялись к словам Левина. Соня молча наблюдала за спором, понимая, что истину, возможно, никто никогда не узнает. За окном готического зала мерцали огни ночного города, словно напоминая: мир полон тайн, а правда всегда остаётся где‑то между. Наконец-то услышав заветные: «Снято! Спасибо!», экстрасенсы разбегаются, кто куда.       — Ну че? Тебя подвезти или тебя опять твой ненаглядный на белом коне встречает? — Левин подходит к Изосимовой, которая с деланным безразличием поправляла в зеркале и так уже безупречную прическу.       — Что ж ты так неотрывно хочешь меня подвезти? Убить, али государственную тайну узнать? — щурится она, поворачиваясь к нему лицом, и в уголках ее губ играет заговорщицкая улыбка.       — Убивать — геморрой, бумаги потом замучаешься заполнять, — парирует он с насмешливым блеском в глазах. — А государственные тайны меня интересуют в самую последнюю очередь. Просто подвезти, великодушие лопнуло.       — Ой, как благородно, — Ангелина с легким смешком захлопывает пудреницу. — Но, боюсь, твое великодушие сегодня останется при своих. Меня и правда встречают.       Он сделал глоток из бутылки с водой, но его взгляд стал пристальнее. — Это тот самый, что вчера с тобой так оживленно беседовал у машины? Солидный такой, в дорогом пальто. Надо же, ты обычно с поклонниками более стремительно прощаешься. В его голосе прозвучала фальшивая нота безразличия, которую колдовка не могла не заметить.       — Поклонникам? — она подняла бровь, наслаждаясь моментом. — Левин, ты за мной подсматривал? Я тронута. Прямо как в романтической комедии, только с жутким сюжетом.       — Не подсматривал, а наблюдал, — поправил он, и его улыбка наконец испарилась. — Просто интересно, что за экземпляр удостоился такой продолжительной аудиенции. Делаешь вид, что на работе у тебя нервы как канаты, а тут — улыбки, смехуёчки…       — А что, ревнуешь? — поддразнила она, наклоняясь ближе, чтобы поймать его взгляд.       — Да с чего бы? — он фыркнул, отводя глаза в сторону. — Просто не люблю загадки. Особенно те, что пахнут дорогим парфюмом и разъезжают на белых тачках.       — Ох, — Ангелина театрально вздохнула, поднимая сумку. — Бедный ты мой. Весь из себя извелся. Так и быть, успокою твоё больное воображение: это был мой помощник, Алексей. Она произнесла это так небрежно, что на секунду Левин онемел, чувствуя себя полным идиотом.       — Помощник? — прорычал он наконец. — И с чего это я должен был догадаться?       — А ни с чего, — она уже шла к выходу, обернувшись, чтобы бросить ему на прощание убийственную улыбку. — Но каково же было наблюдать, как великий экстрасенс Левин, разгадывающий чужие судьбы, сам сплел себе паутину из ничего. Забавно вышло. Так что не обессудь, а Алексей, он не любит ждать. Она сделала несколько шагов, а затем снова остановилась и повернулась к нему. Ее выражение лица сменилось с торжествующего на слегка раздраженное.       — Алексей только что написал, — она кинула недоверчивый взгляд на знакомца. — что его задержали на совещании в другом городе. Выпутается он не раньше вечера. В глазах Левина снова вспыхнул тот самый насмешливый огонек. Он медленно подошел ближе, принимая вид благородного спасителя.       — Ну что ж… Выходит, твой ненаглядный рыцарь на внедорожнике подвел. Не пропадать же предложению «просто подвезти»? — он протянул руку, как бы приглашая её к выходу. — Если, конечно, ты не боишься ехать со мной без свидетелей. Все-таки у меня такие коварные планы. Она оценивающе посмотрела на него, затем на телефон и снова на него.       — Ладно. Твоя взяла. Вези. Но только без моих государственных тайн, ясно? — Ангелина направилась к его машине, на ходу поправляя шарф. Она устроилась на пассажирском сиденье, демонстративно уставившись в окно. Левин завел двигатель, и несколько минут они ехали в гнетущем молчании.       — Так что это вчера было? — не выдержал он, все еще не в силах отпустить тему. — Репетиция к сериалу «Счастливая семья»? Долго помощничек настраивал тебя на позитивный лад?       — Хватит уже эту пластинку жевать, Левин, — резко повернулась к нему ведьма. — Надоело, блять! Можешь пять минут без своих едких комментариев?       — А что, правда болит? — язвительно усмехнулся он, резко перестраиваясь. — Не хочешь говорить про него, давай про что-нибудь другое. Например, почему у тебя вчера на лице было написано «я готова с ним хоть на край света», а при виде меня — «опять этот уёбок под ногами путается»?       — Да ты охренел вообще? — вспыхнула она. — С чего ты взял эту хуйню? Я с тобой нормально общаюсь, пока ты не начинаешь нести пургу и строить из себя обиженного подростка!       — Нормально? — он с силой ударил ладонью по рулю. — Ты всегда на иголках, как будто я тебя на аркане к себе тащу! Может, скажешь начистоту, что я тебе, блять, сделал? Или просто я не в дорогом пальто и не на внедорожнике?       — Ага, дело в пальто, конечно! — взвизгнула она. — Ты просто невыносим, когда начинаешь давить! Весь этот допрос с пристрастием, эти твои подколки! Может, мне просто надоело постоянно оправдываться за каждый свой чих? Хочешь знать правду? Да мне с тобой в одной машине просто душно стало, я задыхаюсь! Резкий звук клаксона позади заставил его рвануться с места на зеленый. Он молчал, сжав пальцы на руле до побеления костяшек.       — Задыхаешься? — с холодной яростью проговорил он наконец. — Понял. Значит, я — это удушающая хуйня, а твой Алексей — это глоток свежего воздуха. Ясно.       — Да при чем тут он, еб твою мать! — совершенно вышла из себя Ангелина. — Речь о тебе! О том, как ты себя ведешь! Ты доводишь, Левин! На смерть доводишь! Она резко дернула за ручку двери, хотя машина продолжала движение.       — Ты совсем ебнулась? Сиди смирно! — рявкнул он, автоматически заблокировав двери.       — Вези в отель и заткнись, блять! — прошипела она, откидываясь на спинку кресла и закрывая лицо руками. — Я больше ни слова не хочу слышать. Они доехали до «Садового кольца» в оглушительной, звенящей тишине. Машина резко дернулась, затормозив у подъезда.       — Приехали. Свободна, — его голос был плоским и пустым. Ангелина молча распахнула дверь, вышла и с такой силой захлопнула ее, что вся машина содрогнулась. Она, не оглядываясь на урчащий двигатель отъезжающей машины Левина, влетела в вестибюль. Злость и обида колючим комом стояли в горле. В номере она швырнула сумку на кровать, с силой дернула шнур бра, оставив комнату в полумраке, и уставилась в ночную Москву за окном. Собственное отражение в стекле — растрепанная, с блестящими глазами — казалось ей отражением загнанной волчицы. Прошла неделя. Съемки во Владикавказе остались позади, сменившись привычной питерской рутиной. Но осадок от той ссоры в машине, как заноза, сидел глубоко в сердце Ангелины. Он давал о себе знать каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались на общих съемках — мгновенным напряжением в плечах, легким учащением пульса. Они обменивались дежурными фразами, работали, но между ними выросла невидимая стена. Вечер выдался особенно тяжелым. Наговорившись за день с призраками старой питерской квартиры, Изосимова чувствовала себя выжатой и при этом наэлектризованной. Всё раздражало: шум машин за окном, слишком яркий свет в ее квартире, даже тишина. Воспоминания о Левине, о его словах всплывали с навязчивой четкостью. Без лишних раздумий она накинула темный плащ, схватила свою потертую ритуальную сумку и вышла в промозглую питерскую ночь. Поляна у Обводного канала была неизменной. Та же чахлая трава, та же мрачная кирпичная стена, тот же запах ржавчины и влаги. Луна, бледная и невыразительная, пряталась за рваными облаками, отбрасывая на землю слабые, плывущие тени. Спустя неделю ей снова нужно было очиститься, но на этот раз — от затянувшегося напряжения, от осадка невысказанного. Она нашла свое место под голой березой, смахнула с него пыль рукой и расстелила черный шерстяной платок. Дрожащими от холода пальцами она расставила три свечи — черную, белую и красную — в ровный треугольник. Затем аккуратно высыпала на центр платка свежую горсть темной земли, собранной с трех ночных перекрестков уже здесь, в Питере.       — Слушай, Мать-Сыра Земля, гладкая дорога, тихая вода, — начала она нашептывать, чиркая спичкой. Пламя осветило ее усталое лицо. — Неделю носила с собой тяжкую, горькую. Прими, возьми назад, в сырость свою, в темноту. Как с трех дорог пыль сметает, так ты с меня эту накипь долгую смой. Она закрыла глаза, погружаясь в себя, пытаясь выстроить энергетический контур. Кончиками пальцев она водила над землей, ощущая ее холодное спокойствие. Она уже почти ловила нужное состояние, как… На краю поляны резко, с хрустом щебня, затормозила машина. Она вздрогнула, но не открыла глаз, судорожно пытаясь удержать хрупкую связь. Дверь захлопнулась. Тяжелые, уверенные шаги. И снова — та же волна плотной, заряженной энергией, что и неделю назад, врезалась в ее поле, грубо разрывая начавшуюся настройку. Свечи замигали, закоптили. Воздух сжался. Она резко открыла глаза. Из темноты выплыла знакомая фигура в кожаном пальто. Максим Левин. Он шел, не глядя по сторонам, его лицо было мрачной маской. Он явно приехал с той же целью — сбросить груз прошедшей недели. И, как и тогда, не заметил ее в первые секунды.       — Левин, блять, опять?! — вырвалось у нее, когда он проходил мимо. Она вскочила на ноги. — Я настраиваюсь! Он замер, медленно повернул голову. Удивление в его глазах быстро сменилось знакомой ехидной усталостью.       — А, — хрипло произнес он. — Снова тут. Неделя прошла, а картина та же.       — Ты как будто специально! — она сделала шаг вперед, ее пальцы дрожали. — Всё та же уебанская масса, всё тот же слон в посудной лавке! Ничего не изменилось!       Он развернулся к ней, и его энергия снова ударила по ней. — А что должно было измениться? — его голос прозвучал резко. — Место общее. Проблемы — тоже, похоже, общие.       — Мы не слепые котята! — выкрикнула она, и в голосе снова прозвучали слезы ярости и досады. — Ты же видишь! Или тебе все так же насрать?       — Вижу, — бросил он, взгляд скользнул по дымящим свечам. — Вижу, что за неделю ты не стала проще. И наши «процессы» все так же друг другу поперек горла. Они стояли, как два взведенных курка. Воздух трещал от невысказанного за целую неделю.       — Знаешь что… — она с силой выдохнула и отвернулась, чтобы собрать вещи. — Иди к хуям. Делай свой ритуал. Но рука снова замерла. Та же безумная идея.       — Хотя нет, — обернулась она, в глазах — тот же решительный огонек. — Давай сделаем это вместе. Окончательно. Левин смотрел на нее с немым вопросом.       — Что «это»?       — Ритуал. Совместный. — Она махнула рукой на алтарь. — Мы оба приползли сюда с одним и тем же. Неделю носили в себе эту хуйню. Давай вывалим ее. Вместе. И, может, наконец, разберемся.       Он молчал, изучая ее. Борьба в его взгляде была знакомой. — Ты серьезно?       — Абсолютно. У меня земля с трех перекрестков, — она кивнула на платок. — А ты… — ее взгляд упал на его карман. — Принес своего? Он медленно, не отрывая взгляда, достал из кармана тот самый льняной мешочек. Знакомый шелест.       — Веретеник, — констатировала она. — Отлично. Без лишних слов он тяжело опустился на колени с противоположной стороны платка. Их энергии, неделю копившие раздражение, столкнулись в центре, создавая напряженное поле. Ангелина зажгла свечи. Левин высыпал на землю все свои ритуальные принадлежности.       — Гой еси, тварь безногая, под порогом живущая, — его голос зазвучал глубже. — Пройди меж нами, как неделю назад. Обойди злобу нашу долгую. Слей яд наш в землю сырую, угли его в черную глину.       — С трех ветров, с четырех сторон, — подхватила она, их голоса сплелись в тот же диссонирующий дуэт. — Сойдись, сила, на печаль нашу затяжную. Как с этой земли пыль сдувает, так и с нас вся ссора старая да брань недельная отпади.       Он взял красную свечу, капнул воском на веретено. — Накрепко запечатано. На этот раз — окончательно. Ангелина протянула ему веточку вербы. Их пальцы соприкоснулись. Холодные, но уже без прежней отстраненности. Он провел вербой над свечами, описывая круг.       — Вербой хлещу, слово говорю: гнев долой, обиду прочь! На семь недель, на семь лет, чтоб не воротилась! — ударила она чистым голосом.       — Господи, — с надрывом прошептала она, глядя на алтарь. — Неужели снова по кругу?       — А ты хочешь сойти? — тихо спросил Левин, и в его вопросе была все та же болезненная ясность.       Она подняла на него глаза. — Нет, — честно выдохнула она. — Но я хочу, чтобы круг разомкнулся.       Он глубоко вздохнул. — Тогда давай закончим. Раз и навсегда.       Он протянул руку над центром платка. — Что было — то в землю ушло. Навеки. Что есть… — он запнулся. Она положила свою руку поверх его. Ладонь к ладони. Тепло побежало по жилам.       — …то между нами осталось, — закончила она твердо. — Закреплено и заговорено. Окончательно. Они сидели в молчании, пока свечи не догорели. Когда последний огонек погас, Левин аккуратно собрал землю с веретеницей обратно в мешочек. Он поднялся, протянул ей руку. Она приняла ее.       — По рукам? — спросил он, и в углу его рта дрогнула та самая усмешка.       — Посмотрим, — на этот раз ответила она, и в ее глазах мелькнул не вызов, а усталая надежда. Они пошли к машине колдуна. Тяжесть недели рассеялась, уступив место не перемирию, а хрупкому новому пониманию. Вопрос «что дальше?» все еще висел в воздухе, но теперь в нем слышался не страх, а тихий вызов.