In tenebris amoris.

Fata nos vincunt.

Русский: «Никуда не деться. Ни ему, ни мне».

Ангелина проснулась не с привычной тяжестью на душе, а с ощущением странной, зыбкой пустоты, будто после долгой болезни. Мысль о предстоящих съемках не вызывала привычного раздражения. Она пила кофе на кухне, глядя на моросящий за окном питерский дождь, когда зазвонил телефон. На экране улыбался Влад.

«Мамуль, привет! Мы с Викторией решили, что после всей этой бесовщины и питерской слякоти душе и телу требуется перезагрузка. Собираемся за город на пикник. Природа, шашлык, хорошая компания. Ты только не отказывайся!»

Она, недолго думая, согласилась. Мысль провести день вне города, вдали от съемочных павильонов и призраков, была слишком заманчивой. Через пару часов, когда она выходила из подъезда, к дому как раз подъезжал внедорожник Виктории. На заднем сиденье уже сидели Ольга Якубович и Соня Егорова, болтавшие о чем-то веселом.       — Ангелин, заходи! — крикнула Райдос, открывая переднюю дверь. Но прежде чем та успела сделать шаг, со стороны раздался знакомый голос.       — Бабонька, а я уж думал, тебя ветром сдуло! — к группе подходил Череватый, широко улыбаясь. Он подошел к ней и, укладывая руки ей на плечи, слегка разминая напряженные мышцы. — Мамуль, мы с Викторией решили съездить на пикник. Без тебя как без рук. Ты ж у нас и шашлык благословить, и погоду заказать можешь.       — Только, чур, я не буду отливать свинец над вашим маринадом, — фыркнула Изосимова, но улыбка выдавала ее хорошее настроение. — А то потом отвечай, почему у всех изжога началась.       — У меня маринад безупречный! — возмутился Череватый. — Проверен на трёх ведьмах и одном чернокнижнике. Выжили все! Вдруг из-за угла вышел Максим Левин. Он направлялся к своей машине, но, увидев оживленную группу, замедлил шаг. Его взгляд скользнул по Владу, чьи руки все еще лежали на плечах Ангелины, и на мгновение задержался. Он тут же отвёл глаза, делая вид, что ищет ключи в кармане.       — Макс, присоединяйся! — весело крикнула Виктория. — Едем на пикник, места много!       Левин поднял голову, его лицо было бесстрастным. — Спасибо, но у меня дела. Дела важные, — он бросил быстрый, колкий взгляд в сторону Ангелины и Влада. — Не до пикников. Да и, наверное, моя энергетика испортит вам всю идиллию.       — Ну, как знаешь, — пожала плечами жрица культа предков. Максим кивком попрощался и сел в свою машину, резко тронувшись с места.       — Что с ним? — удивилась Ольга.       — Кто его знает. Вечно он какой-то сам не свой, — отмахнулся Влад, наконец отпуская Ангелину и открывая дверь внедорожника. — Садитесь, дамы, не будем терять время на разгадки Левинских ребусов. Машина тронулась. Ангелина смотрела в боковое зеркало, пока силуэт машины Максима не скрылся в потоке машин. В груди шевельнулось что-то неприятное и колючее, но она решительно отогнала это чувство. Сегодня будет хороший день. Солнце уже клонилось к вершинам сосен, отливая золотом в макушках деревьев. Воздух, прогретый за день, стал мягким и обволакивающим, пахло жженым деревом, углем и специями.       — Мамуля, попробуй этот соус, — Влад с хитрой улыбкой протянул колдовке небольшую пиалу. — Секретный ингредиент — слезы невинно обиженного домового.       — Надеюсь, не того, что в прошлый раз у меня на даче тарелки бил? — скептически подняла бровь, но все же обмакнула кусочек мяса. — А то он у меня, сука, с дурным характером, и икра у него может быть с привкусом порчи. Атмосфера была на удивление умиротворяющей, словно сам лес впитывал в себя всю городскую суету и нервное напряжение последних недель. Даже вечные подковырки между экстрасенсами звучали сегодня лениво и почти по-домашнему.       — Нет, я его предварительно очистил, — заверил чернокнижник, подмигивая. — Ритуал провел. Теперь он не только не бьет посуду, но и посуду моет, если вежливо попросить. С противоположной стороны костра, развалившись на складном стуле, Максим Левин тихо фыркнул, отпивая из своей кружки чего-то темного.       — Домовых теперь тоже в рабство берете? Не удивлюсь, если скоро у тебя, Череватый, и леший на побегушках будет. Даже как-то жалко их.       — А что, идея, — парировал Влад, ни капли не смущаясь. — Он хоть грибы собирать умеет? А то наш главный разводник домовых, я смотрю, сегодня, кроме сарказма, ничего в корзинку не положил. Питерский маг лишь усмехнулся, отводя взгляд. Его ирония сегодня была приглушенной, почти фоновой, как далекий гром перед затишьем Якубович, удобно устроившись на пледе рядом с Соней, помешивала огромную чашу с салатом.       — Знаете, а ведь хорошо тут. Тишина. И никто никого не пытается послать на тот свет во время проходки       — Ага, только на пикнике, — с ухмылкой добавил Артём Краснов, подбрасывая в костер охапку хвороста. Искры взметнулись вверх, растворяясь в сумеречном небе. — Но это хоть привычнее. Как дома. Постепенно, под треск поленьев и щебетание утихающих птиц, из сумок появились бутылки с вином и чем-то покрепче. Напряжение первых часов сменилось теплой, немного развязной расслабленностью. Шутки стали громче, смех — продолжительнее. Даже Левин позволил себе пару колкостей в адрес Шепса, который пытался объяснить энергетическую структуру шашлыка. Ангелина, выпив два бокала коньяка, почувствовала, как приятная тяжесть разливается по телу. Смех Влада, сидевшего рядом, его нечаянные прикосновения, которые раньше ее лишь забавляли, вдруг стали казаться навязчивыми. А взгляд Максима, холодный и оценивающий, будто буравчик, сверлил ее со стороны, с того самого пня, где он устроился, как отшельник. «Блять, хоть бы на минутку сдохли все», — пронеслось в голове внезапной и резкой мыслью. Без лишних слов, отставив почти полный бокал, поднялась и, бормоча что-то о том, что нужно «размять ноги», направилась вглубь леса, в сторону, где сосны стояли чаще и темнее. Уходила быстро, почти бежала, жадно вдыхая прохладный воздух, пытаясь сбить с себя это пьяное, душное марево чужих взглядов и собственных противоречий. Прошло, наверное, минут двадцать. Сумерки сгустились, превратившись в синеватую темень. Она уже начала задумываться о возвращении, как внезапно резкий щелчок сухой ветки позади заставил ее обернуться. Из-за ствола старой сосны вышел Максим. Он дышал чуть учащенно, будто шел быстро, и его глаза в полумраке горели холодным огнем.       — Наигралась в прятки? — его голос прозвучал тихо, но с отчетливой металлической ноткой. — Или Влад надоел со своими «мамулями»?       — А ты как здесь оказался, следопыт хуев? — огрызнулась она, но сердце вдруг застучало где-то в горле. Он сделал несколько быстрых шагов, и прежде чем она успела отреагировать, его руки уперлись в ствол дерева по бокам от ее головы, запирая в замкнутом пространстве.       — Надоело, — прошипел он, и его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание, смешанное с запахом алкоголя. — Надоело смотреть на этот цирк. На твои улыбки этому паяцу. На твои наигранные нежности.       — А тебе какое дело? — попыталась вырваться она, но он лишь сильнее прижал ее к дереву. — Отстань, Макс! Иди к своему костру, к своей… своей важности!       — Какое дело? — он горько рассмеялся, и в его смехе была скрытая агрессия. — Ты серьезно? Ты после всего, что было, после той ночи у канала, можешь спрашивать, какое мне дело?       — Мы ничего не решали! Мы просто очистились! — выкрикнула она, отчаянно пытаясь вывернуться.       — Очистились? — он резко ослабил хватку, но не отпустил, а схватил ее за подбородок, заставив смотреть на себя. — Отлично очистились. До состояния нового дерьма. Ты думаешь, я не вижу? Не вижу, как ты извиваешься, как ищешь повод, к кому бы пристроиться? То помощник, то шаман… Может, тебе просто нравится, когда за тобой бегают? Когда из-за тебя сходят с ума?       — Да пошел ты! — рывком высвободила подбородок, глаза наполнились слезами ярости. — Ты сам доводишь! Сам лезешь со своими допросами, со своей хуйней! Я никому ничего не должна! Внезапно его гнев будто испарился, сменившись странной, ледяной решимостью. Он не сказал больше ни слова. Просто резко наклонился и прижал свои губы к ее губам. Это был не нежный поцелуй, а жесткий, почти болезненный акт агрессии и собственности. В нем была вся его накопившаяся злость, ревность и то самое невысказанное «понимание», которое рождалось в их вечных столкновениях. Она сначала застыла в шоке, потом попыталась оттолкнуть его, но ее руки слабо уперлись в его грудь. Поцелуй длился всего несколько секунд. Он оторвался так же резко, как и начал.       — Вот что я о тебе думаю, — прохрипел он, все еще держа ее в замке. — Думаю, что ты — самая долбаная, сложная и невыносимая женщина на свете. И что мне, блять, от этого никуда не деться. Поняла? Она, тяжело дыша, смотрела на него широко раскрытыми глазами, по лицу ее катилась одна-единственная предательская слеза. Вокруг царила гробовая тишина леса, и только их прерывистое дыхание нарушало покой. Он отпустил ее так же внезапно, как и схватил. Отшатнулся на пару шагов, словно сам испугался своей ярости. Губы горели, а в висках стучало.       — Никуда не деться? — выдохнула она, не стирая слезу. Она позволила ей скатиться по щеке и упасть на темную землю. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты — самый упрямый, заносчивый и долбаный мужчина, которого я встречала. И что мне, блять, от этого тоже никуда не деться. Так что мы в патовой ситуации, Левин. Она больше не пыталась вырваться. Просто стояла, прислонившись спиной к шершавой коре, вся взъерошенная, с размазанной тушью и пылающими щеками. В ее глазах читалась не просто злость — усталость от этой бесконечной войны.       — Я не ищу, к кому бы «пристроиться», — проговорила она уже тише, почти шепотом. — Может, мне просто надоело, что единственный человек, который заставлял когда-то меня чувствовать себя живой, делает это вот так. Через боль и через хуйню. Он молчал, сжав кулаки. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось.       — А как еще? — наконец сорвался он, и в голосе снова прорвалась та самая боль. — С цветами и конфетами подойти? Ты первая же пошлешь к чертям. Ты только так и понимаешь. Через сопротивление. Через конфликт. Ты сама этого ждешь!       — А ты не пробовал? — крикнула она в ответ, отталкиваясь от дерева и делая шаг к нему. — Не пробовал просто не доводить? Не уходить в эту свою едкую скорлупу? Может, я уже устала пробивать бетонную стену лбом!       — Так, может, не надо биться? — его голос снова стал тихим и опасным. — Может, просто отойти от этой стены и пойти своей дорогой? Вопрос повис в холодном ночном воздухе. Где-то вдали, у костра, кто-то громко рассмеялся. Звук был таким далеким, будто из другой жизни. Она смотрела на него, и вдруг вся борьба из нее ушла. Осталась только голая, неприкрытая усталость.       — А ты сможешь? — спросила она просто. — Вот прямо сейчас развернешься и уйдешь? И больше не подойдешь? Он замер. Его взгляд, такой острый и насмешливый всегда, стал неузнаваемым. В нем была та же усталость. Та же неизбежность.       — Черт тебя дери, — тихо выругался он, не в силах солгать. — Нет. Не смогу. Она медленно кивнула, словно получила подтверждение чему-то очень важному.        — Вот и я не смогу. Они стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках, два сильных, гордых и абсолютно сломленных этой битвой мага. Никто не делал шаг вперед. Никто не отступал.       — Так что теперь? — спросил Максим, и в его голосе впервые за весь вечер не было ни иронии, ни злости. Был только вопрос.       — Не знаю, — честно ответила Ангелина. — Я не знаю. Она повернулась и медленно пошла обратно к огню, к свету, к людям. Он не сразу, но последовал за ней, сохраняя дистанцию в несколько шагов. Они шли по темному лесу, неся с собой тяжесть нового, еще более сложного понимания. Понимания того, что их столкновение не закончилось. Оно только что перешло в новую, неизведанную фазу. И ни один из них не представлял, что их ждет за следующим поворотом. Они вышли из чащи обратно на опушку, будто через невидимый порог. Шум голосов и треск костра встретили их громким, почти вызывающим контрастом после гнетущей тишины леса. Их возвращение прошло почти незамеченным. Почти. Влад, подливая вино Ольге, бросил на них быстрый оценивающий взгляд. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. Соня, примостившись на бревне, пристально смотрела на Ангелину, а потом перевела взгляд на Максима. Она что-то почувствовала — сгусток энергии, слишком плотный и колючий, чтобы быть незамеченным.       — Размялись? — крикнул чернокнижник, и в его голосе звенела привычная беззаботность, но взгляд был слишком внимательным. — А мы уж думали, вы друг друга в лесу запорчевали и решили не возвращаться. Готов был уже шаманить на поиски потерянных душ.       Изосимова, не глядя на него, плюхнулась на свободный плед рядом с Соней. — Твоими молитвами, пиздюк. Нашла гриб мухомор, ела, дурела. Теперь мне мерещатся неотёсанные чернокнижники с манией величия. Она налила себе остатки вина из бутылки и залпом выпила. Рука дрожала. Максим молча прошел к костру, сел на свое место и, достав пачку сигарет, прикурил. Он не смотрел ни на кого, уставившись на пламя. Но каждый мускул на его спине был напряжен, как струна.       — Ну, ясно, — протянула Соня, пододвигая Ангелине кусок пирога. — Грибочки. А я-то думала, у вас там энергетический всплеск был… Знатный такой, на всю округу.       — Тебе показалось, — отрезала она, отламывая кусок пирога. — Здесь любая хуйня кажется энергетическим всплеском. Особенно если хорошо выпить.       — Особенно если хорошо выпить, — тихо, но отчетливо продублировал Левин, выпуская струйку дыма. Он наконец поднял на нее взгляд через костер. Он был тяжелым и прямым. — И наговорить всякой хуйни Она встретила его взгляд. Воздух снова затрещал       — Ага. И выслушать.       Краснов, почувствовав нарастающее напряжение, решил вмешаться. — Так, маги, хватит. Пироги остывают. Кто за чай с травами? Собирал лично, заряжено на мир и покой.       — На мир и покой тут уже не зарядишь, Артём, — с некоторой усталой мудростью заметила Ольга. — Здесь, похоже, заряжено на вечную тройчатку. Ревность, гнев и невысказанность. Все замолчали. Правда, высказанная вслух, повисла в воздухе, неоспоримая и неудобная.       Череватый громко рассмеялся, разбивая неловкость. — Ой, да ладно вам! Вечная тройчатка… Обычный пикник у нормальных психов. Чайку давайте, Артём, с твоими травами. Может, хоть кто-то успокоится. Чай помог, но лишь отчасти. Беседа стала более вялой, разрозненной. Ангелина сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь, изредка украдкой бросая взгляды на Максима. Он продолжал курить, его профиль в отсветах пламени казался высеченным из камня.       Когда начали собираться, Влад подошел к колдовке. — Мамуль, поедешь со мной? Или… — он бросил взгляд на Левина, который уже заводил свою машину.       — Поеду с Соней, — быстро ответила она. — Надо… обсудить кое-что по работе.       Он понимающе кивнул, но в его глазах мелькнула тень обиды. — Как скажешь. Твоего «кое-что» мне, видимо, не видать. Она ничего не ответила, просто взяла свою сумку и направилась к машине, где ее уже ждала коллега. Дорога назад в город была тихой. Соня молчала, давая подруге прийти в себя. Ангелина уставилась в темное окно, но видела не ночной пейзаж, а его лицо. Его глаза, полные ярости и боли. Его губы, прижатые к ее губам с такой силой.

«Никуда не деться».

Он был прав. И она была права. Это был пат. Абсолютный и безвыходный. Ее телефон вибрировал. Одно сообщение. От редактора. Просто закрыла глаза, чувствуя, как знакомое напряжение снова сковывает плечи. Круг не разомкнулся. Он просто стал еще уже и опаснее. И где-то в глубине души, под всеми слоями страха, злости и усталости, шевельнулось что-то темное, порочное и безумно притягательное. Что-то, что ждало завтра.