Cinis Affectus: inter maledictionem et orationem

Goethe, Faust (pars I, scaena «Ad Portam») —

«Wer sucht, der wirkt; niemand verliert sich umsonst.»

«Кто ищет — действует, никто не гибнет напрасно.»

Воздух в зале был густым, словно насыщенным вековой пылью и тишиной, которую теперь рвали на клочья приглушённые перешёптывания и эхо шагов по холодному мрамору. Высокие колонны упирались в потолок, теряясь в позолоте витиеватых орнаментов. С появлением участников пространство оживало, впитывая их нервозность и возвращая её обратно усиленной, многократно отражённой от старинных стен. Каждый вздох повисал в воздухе, становясь частью напряжённой, почти ритуальной атмосферы.       — Добрый вечер, уважаемые экстрасенсы, — Марат обвёл взглядом собравшихся, и его пауза заставила каждого инстинктивно выпрямиться. — Вот они, главные герои последнего испытания в «битве сильнейших». Два мощных медиума и одна очаровательная ведьма. — на этих словах ведущий заметил, как Олег смягчился, его взгляд по-юношески прилип к Ольге. В центре зала, под сенью места силы, время текло иначе. Свет от витражей бросал на пол таинственные пятна — багровые, сапфировые, — превращая реальность в подобие мистического сна. Поговорив с Ольгой о её работе с мужчинами и дождавшись оценок зрителей, Башаров сделал паузу для драматизма и объявил новую тройку, слегка покачивая ногой от нетерпения:       — Своей битвы уже заждались те, — он сделал паузу, давая зрителям прочувствовать момент. — между кем летают самые настоящие искры. При этих словах пальцы Ангелины, перебиравшие складки на платье, резко замерли, впившись в ткань.       — Их жаркой схватки ждали очень многие зрители, — Марат заметил, как угодливо улыбнулся Александр, а колдовка провела кончиком языка по губам, слегка запрокинув голову. Улыбка, дрогнувшая на её губах, была скорее смущённо-вымученной, чем искренней.       — Это рано или поздно должно было случиться, — она отвела взгляд в сторону, будто изучая узор на колонне. Макс ответил ухмылкой, плотнее скрестив руки на груди. Ему, кажется, нравилось это представление, эта игра.       — Максим, Ангелина, скажите, а вы давно не виделись за стенами этого готического зала? — вкрадчиво спросил Башаров.       Колдун, до этого молча наблюдавший, медленно выдвинулся вперёд:       — За стенами этого здания — очень давно. Больше трёх лет.

«Боже, даже считает дни. Так и ждёт, чтобы ему памятную дату выбили на плитке», — ядовито пронеслось в голове у Изосимовой.

      — То есть, — Башаров приободрился, будто поймав на крючок крупную рыбу. — сейчас будет ваше первое свидание после долгого перерыва?       Уголки губ Максима дрогнули в короткой, почти невидимой улыбке:       — Бывают у людей свидания, а бывают испытания. У нас будет испытание.       — А у вас будет свидание-испытание! — не унимался ведущий, и его реплика вызвала волну сдержанных хихиканий среди других экстрасенсов. Кто-то прикрыл рот рукой, кто-то переглянулся с соседом, и этот шёпоток смущённого и довольного оживления прокатился по залу. Ангелина стояла, вжавшись в пол, её поза была неестественно прямой. Ей до смерти надоел этот цирк, и она мысленно уже была дома — с Додошкой, с сыном, в тепле и покое.       — Нет, — голос Макса стал тише, но в нём зазвенела сталь, а озорной блеск в глазах сменился холодными искрами. — У нас будет испытание.       — Кто третий? — резко, почти отрывисто спросила колдовка, с раздражением отбрасывая со лжа прядь волос.       — Третий не лишний? — поддразнил её Марат.       — Смотря кто, — она поймала на себе оценивающий взгляд Левина и тут же отвела глаза.       — А тушить, если между вами что-то загорится, или, наоборот, любоваться огнём, отправляется наша непревзойдённая чёрная орхидея. Сегодня, lady in red — Виктория Райдос.       — Ну, как раз в красненьком — к пожару, да? — с убийственной иронией бросил Макс, окидывая Викторию насмешливым взглядом. Райдос в ответ лишь медленно и многозначительно кивнула, и в её улыбке было что-то хищное. Салон служебной машины пах кожей и свежей резиной. Виктория, устроившись на заднем сиденье, с деланно-невинным видом обвела взглядом Ангелину, уже занявшую место, и Максима, который нехотя усаживался на пассажирское сиденье, будто шёл на плаху.       — Знаете, а ведь этот момент мог бы стать отличным пилотным выпуском для нашего влога, — вдруг предложила Виктория, доставая телефон и держа его наготове. — «Маги-оперативники: будни и конфликты». Рабочее название. Хиты гарантированы.       Максим, не поворачивая головы, бросил через плечо:       — Прекрасная идея. Только давай сразу договоримся: мой гонорар — семьдесят процентов от монетизации и пожизненный запрет на использование слова «вейл-хейр» в моём присутствии.       — Я не дам согласия, — холодно отрезала другая ведьма, вновь перебирая пальцами воздух. — Моя работа — не публичное шоу для развлечения обывателей. И без того слишком много шарлатанов плодят на YouTube этот фольклорный цирк. Райдос, слегка уязвлённая, с неохотой убрала телефон. Её план по созданию «брэнда» разбился о стену взаимной, хоть и разной по тону, неприязни двух коллег.       В салоне повисло тягостное молчание, которое Ангелина первая сочла невыносимым:       — А вообще, очень приятно ехать с учеником, — выдохнула она, и голос её зазвучал сладко и ядовито. — Наконец-то, встретились. Максим, не ожидавший настолько резкого нападения ещё до того, как машина тронулась с места, удивлённо посмотрел на свою знакомку. А взгляд её был хищным, острым, как игла, проникающая в самую душу и ищущая, за что бы зацепиться поглубже.       — Ну вот, начинается, — с напускной лёгкостью, пропитанной железной иронией, парировал он. — Премьера второй серии «Фантастических иллюзий» Ангелины Юрьевны. Я в предвкушении       — Максим у нас учился, — кивает ведьма, обращаясь в пустоту, но её слова явно были предназначены ему как пощёчина. — В 20-м году летом, — она перевела взгляд на запотевшее окно, за которым клубился вечерний туман. — Ты по лесам бегал, лешего аукал, бутылки собирал. Он не отводил взгляд от её профиля, продолжая криво усмехаться, но в уголках его глаз зазмеились жёлтые искорки раздражения.       — А в 20-м году летом, я помню, ты приставала ко мне, чтобы я тебя погостному колдовству научил. Травилась бы сейчас багульником да ворожила на покойников, не сидя в тёплой машине. Она кивает на его слова, чисто механически, но её взгляд, скользнувший по нему на секунду, говорил об обратном — о жгучем презрении к этим воспоминаниям.       — Какой весёлый ко мне пришёл Максим Николаич тогда, — она отвела взгляд, казалось, не выдерживая давления его до боли родных, но теперь таких чужих карих глаз. — На капище мы с тобой поехали… Помнишь?       — Вставьте, блять, меня уже в курс дела, — наконец, не выдержав этого театра, подала голос Виктория, чувствуя себя зрителем на пьесе, где все актёры говорят на неизвестном ей языке.       — Я считаю, что Максим Николаич — чернокнижник и веретник, — она чётко выбросила слова, как ножи. — и диаметрально противоположен мне в своих работах. — сделала паузу, давая Виктории понять, что они, несмотря ни на что, одной масти люди.       А потом добавила, снова глядя в окно:       — А жена-то его мне говорит: «Отклейка-то свинцом, Ангелинка».       — Чего? — брови Максима взлетели чуть ли не до линии волос. Он сдёрнул руку с подлокотника и шлёпнул ею по своему колену.       — Того самого, — улыбнулась она хищно и коротко, её взгляд метнул в его сторону молнию. — Чё, уже разженился, что ли? Ты, блин, как и чернокнижник — хуйня, ты, блин, как и чернокнижник — хуйня, блять, и ты, как и мужик — хуйня.       — Вот это вот ситуация-то… — Виктория, находясь в полном шоковом оцепенении от этого разговора, лишь беспомощно развела руками. — Накалённая, я бы сказала.       Максим, резко перестав улыбаться, уставился в лобовое стекло. Его скулы напряглись.       — Ниче, ниче, — пробормотал он сквозь зубы, больше самому себе.       — Нормально, — с мрачным удовлетворением констатировала Изосимова. — Здесь так теплеет всё, прям согреваемся.       — Уже как-то пиздец неудобно перед Викторией становится, — с сарказмом, густым, как смола, выдавил Левин.       — Да ничего, ты не ёрзай, и будет всё удобно, — парировала она. — Виктория… Виктория, че, она сильная, выдержит. Насмотрелась на нас уже, наверное. Дорога в Нижнекамск тянулась сквозь хмурый февральский лес, словно серая лента, затянутая в петлю времени. В салоне микроавтобуса царило напряжение, физически ощутимое, как запах озона после грозы. Воздух сгустился, пропитанный невысказанными обидами и давними счётами, которые висели между сидевшими друг напротив друга людьми тяжелее свинцовой отклейки. Ангелина Изосимова сидела у окна, её тонкие пальцы с нервной яростью перебирали бахрому павловопосадского платка, выискивая несуществующие зацепки. Напротив, скрестив руки на груди в неприступный бастион, молча смотрел в запотевшее стекло Максим Левин, но взгляд его был пуст и обращён внутрь себя, в те самые двадцатые года, что встали между ними костлявой стеной. Виктория Райдос, будто наблюдатель на чужой войне, бессильно переводила взгляд с одного на другого, пытаясь разгадать ребус этой ледяной тишины, чувствуя себя лишней на этом пиру воспоминаний.       — Остановите машину, — вдруг резко, почти по-командирски, бросила Ангелина, и её голос прозвучал как хлопок бича, разрывая гнетущее молчание. Водитель послушно притормозил у обочины, грубо выброшенной на опушку. Она вышла первой, не дожидаясь вопросов, распахнув дверь с таким усилием, будто хотела сорвать её с петель. Холодный ветер, пахнущий хвоей и остывающим металлом, рванул её платок, но она даже не попыталась его удержать, подставив лицо колючему потоку воздуха. Твёрдым шагом, знающим каждую кочку, колдовка двинулась вглубь леса, туда, где между голых, мокрых от сырости стволов пробивался тусклый, бессильный солнечный свет, окрашивая снег в грязно-серый цвет.       — Что ты задумала? — Левин вышел следом, но в его голосе не было любопытства — только усталая, натёртая до мозолей настороженность, будто он уже видел этот спектакль и знал его печальный финал. Она не ответила, будто не удостоив его вопрос и внимания. Сделав несколько шагов вглубь сугроба, который хрустел на зубах у зимы, она остановилась на небольшой поляне, где земля под ногами была утоптана следами косуль.       — Максим Николаич не хочет помочь? — спросила она громче, чтобы тот услышал, и её голос прозвучал неестественно звонко в притихшем, завороженном лесу.       — Что надо сделать? — он поворачивается к ней, но лишь боком, бросая короткий, исподлобный взгляд, всем видом показывая нежелание участвовать в её шаманстве.       — Максим Николаич у нас не мужик, — отрезала она, и в словах этих была не только обида, но и горькое, давнее разочарование.       — Не. Сама, — выдавил он сквозь зубы и, резко развернувшись на каблуках, уходит дальше, к опушке, демонстративно показывая спину. Ангелина, не обращая больше на него внимания, достала из кармана пальто коробок спичек, нашла сухие, обломанные ветки ели, сложила их в небольшой, но тугой круг на расчищенном от снега пятачке. Пламя, жадное и живое, вспыхнуло неожиданно ярко, будто ждало этого момента, чтобы вырваться на свободу. Огонь танцевал, отбрасывая на искристый снег причудливые, пляшущие тени, которые тянулись к стволам деревьев, словно чёрные руки.       — Максим Николаич там гуляет, — продолжала говорить о нём колдовка, обращаясь к огню, как к исповеднику. — С гордым видом. Подошёл бы, помог бы.       — Я не хочу портить твою прекрасную работу, Ангелина, — донёсся его голос со стороны, и в нём слышалась едкая, ранящая ирония.       — Силу зову, силу призываю, — за этим ритуалом наблюдала Виктория, не боясь подходить ближе, чувствуя, как по коже бегут мурашки от нарастающей мощи. — Встань, поднимись, встань, поднимись. Тех, кто ходят, тех, кто бесов призывает, — голос Изосимовой стал тихим, густым, завораживающим, загораживающим собой весь мир. Она кидает в костёр пучки сухих трав, и воздух наполняется едким, обжигающим нос ароматом полыни и зверобоя. — Тех, кто бесов кличут… Запри. Ноги запри, руки запри, ноги запри… Ангелина медленно, как во сне, подошла к Левину. Её движения были плавными, почти гипнотическими, будто она плыла, а не шла по хрустящему снегу. Он не успел отреагировать — её холодные пальцы уже сомкнулись на пряди его волос у виска. Резкий, отчаянный рывок.       — Чё ты? — он вздрогнул от неожиданности и боли, инстинктивно ударил её по руке, чем и помог вырвать зажатую прядь. Она стояла перед костром, держа в руке несколько тёмных волосков. Глаза её горели тем же холодным, неугасимым огнём, что и пламя, пожиравшее дрова.       — Закрываюсь от твоих бесов, — произнесла она тихо, но так, чтобы он услышал, и бросила волосы в огонь. Пламя взметнулось выше, с треском и шипением, будто поглотило не просто волосы, а целую историю — долгих ночей обучения, горького предательства, незаживающей обиды. Левин стоял неподвижно, только кулаки сжались так, что кости побелели. Он знал: это не просто ритуал. Это заявление. Это граница, которую она провела между ними, огнём и болью.       Виктория, наблюдавшая со стороны, тихо вздохнула, и её дыхание превратилось в облачко пара в ледяном воздухе:       — Это не защита, — прошептала она скорее себе, чем кому‑то ещё. — Это приворот. Но Ангелина уже не слушала. Она смотрела на огонь, и в её взгляде читалась решимость — та самая, что вела её через все испытания, та самая, что заставляла вырывать волосы у того, кто когда-то был ближе всех. Пламя пожирало прошлое, а она стояла перед ним, как жрица древнего культа, готовая к новой битве, одинокая и непоколебимая. Когда они вернулись в машину, молчание стало ещё тяжелее, обретя физический вес. Левин отвернулся к окну, а она укуталась в свой платок, будто в кольчугу, сплетённую из льда и стальных нитей. Огонь на поляне погас, оставив после себя горстку пепла, но искра конфликта, тлеющая в её сжатой ладони, только разгоралась. Спустя время, когда ритуальное напряжение немного спало, Изосимова снова вышла в лес под предлогом «подышать». Оставшись одна, вдали от посторонних глаз, она достала из внутреннего кармана маленький, заломленный по углам платочек. В нём лежали те самые, вырванные с болью и гневом волосы Левина. Не все сгорели в очищающем огне. Горстка осталась у неё — тёмные, упрямые нити, хранящие его суть. Она нашла молодую, одинокую берёзку на краю оврага. Русская традиция знает в таких делах толк. Приворот — не любовная химия, это притка, присуха, дело сильное и опасное. Ангелина присела на корточки, её пальцы, дрожа уже не от гнева, а от сосредоточенной воли, развязали узелок.       — Как огонь по смоле да по сухому лапнику, как вода по омуту да крутому берегу, так ты, сердце Максимово, ко мне, Ангелине, пригори, ко мне прикипи, без меня изнывай. Ни ветру тебя не задуть, ни солнцу не высушить. Моя воля — твоя неволя. Будь же мои слова крепки да лепки. После этих слов она туго связала волосы с хвоей и, не оглядываясь, сунула свёрток в глубокую трещину в еловой коре.       — Ни днём без меня ему покоя не знать, ни ночью без моего образа сна не видать. Чтобы тоска его ела, как ржа железо, чтобы по мне, как по мёртвой воде, воздыхал. Да будет так! В груди у неё не было сладости или предвкушения. Лишь тяжёлый, холодный камень решимости. Она не призывала любовь. Она приковывала волю. Как когда-то учили на погостах. По-русски. Насовсем. Той же ночью, в номере гостиницы «Дружба», Максим Левин проснулся от ощущения, будто на его груди лежит ледяная глыба. Не физическая тяжесть, а сгусток чужой воли, впивающийся в ребра тонкими, ядовитыми щупальцами. Он сел на кровати, сердце колотилось, выбивая странный, неровный ритм — не его, не его совсем. В горле стоял привкус полыни и женской обиды, едкий и сладковатый одновременно. Он знал этот почерк. Чёрт возьми, он знал.       — Сука, — прошипел он в темноту, сжимая простыню в кулаках. — Наколдовала, блядь. Адреналин ударил в виски, затуманивая зрение красноватой пеленой. Первым животным порывом было — сжечь всё. Сделать отворот, рассечь эти нитки, разбить эту хрупкую, но такую наглую клетку. Он уже мысленно перебирал заговоры, искал в памяти нужные слова, чтобы выжечь эту пакость из себя калёным железом. Но потом, уже стоя у раковины и умываясь ледяной водой, он поймал своё отражение в зеркале. Измученное, с тёмными кругами под глазами. И в глубине этих глаз горела не просто ярость. Горела двадцатилетняя старина. Горела та самая стена, которую она сегодня так лихо воздвигла. И ярость медленно, как чёрная змея, сменилась холодной, расчётливой мыслью:

«Не хочешь по-хорошему? Не хочешь просто отвязаться? Хочешь вереда, стерва? Получишь».

Он не стал снимать. Он решил ответить. Удар на удар. Ведовской закон. Достал из походной сумки замызганный, в потёках воска и потемневший от времени кожаный кисет. Развязал шнурки. Внутри — другой мир. Его традиция. Не светлая, не тёмная. Сильная. Готовая к бою.       — Ну что, Ангелина Юрьевна, — пробормотал он, доставая короткую, почерневшую свечу из погребального воска. — Сыграем в твои игры. Посмотрим, чьи бесы окажутся прожорливее. Он не читал заговоров шёпотом. Он их выдыхал обжигающим, низким голосом, в котором клокотала вся накопленная за годы горечь. Не просто ответный приворот. Присуха на страдание. Чтобы не просто тосковала, а изнывала. Чтобы её собственная сила, обращённая против неё, стала петлёй на её же шее. Огонёк зажжённой спицы дрогнул, выхватывая из мрака его искажённое гримасой напряжение лицо.       — Не к себе её приворотишь, а от всех. Чтоб никто, кроме меня. Ни вздоха, ни взгляда. Чтобы её красота горела для меня одного, а для других — стыла. Чтобы душа её ко мне льнула, как репей, а от других отскакивала, как горох от стены. Он не призывал любовь. Он возводил тюрьму. Каждый слой воска, стекающий на стол, был новым прутом в клетке для неё. Воздух в комнате загустел, запахло палёным воском и озоном, как перед ударом молнии. Когда свеча догорела, он чувствовал не облегчение, а тяжёлую, усталую мощь. Дело сделано. Он воткнул гвоздь в оплавляющуюся свечу, чувствуя, как энергия уходит из него, тяжёлая и липкая, смешиваясь с её собственной, что всё ещё сидела в нём занозой. Это было несладко. Это было… справедливо. На следующее утро он вышел к микроавтобусу последним, с тяжёлой, пьяной башкой и кислым привкусом во рту. Ангелина уже сидела внутри, у своего окна. И вид у неё был не просто разбитый. Она была серая, будто всю ночь её травили исподтишка. Глаза, обычно такие ясные и острые, были мутными, с лихорадочным блеском. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд её цеплялся за него, за Левина, будто за единственную точку опоры в плывущем мире. Он прошёл мимо, стараясь не смотреть, сел рядом с Викторией. И тут это случилось. Резко, как удар хлыста, Изосимова вскочила с места. Весь её стройный стан напрягся и задрожал. Она подошла к нему, шатаясь, будто пьяная. Щёки покрылись густым, нездоровым румянцем.       — Ты… — её голос сорвался на шепот, полный такого нечеловеческого отвращения и ярости, что даже Райдос вздрогнула. — Ты что сделал, тварь?! И прежде чем он успел что-то понять, её ладонь, обжигающе горячая, со всей силы врезалась ему в щёку. Звонко, на всю кабину.       — Ах ты чернокнижный ублюдок! — выкрикнула она, и голос её снова сорвался в истеричный шёпот. — Ты мне… ты мне эту грязь в душу влил?! Ответный удар, да? По-ведовски, блядь?! Он медленно повернул к ней голову, по лицу расползалось багровое пятно. В глазах, всего на секунду, мелькнуло что-то кроме ярости — удивление, даже что-то вроде уважения к её скорости. Но это испарилось мгновенно.       — А с чего бы это, Гелька, тебе аж плошать? — его голос прозвучал тихо, но в нём звенели осколки стекла. — Ритуал твой не сработал? Или, наоборот, сработал так, что аж передёрнуло? Самой противно стало от того, что наколдовала?       — Я тебе не «Гелька»! — она бросилась на него снова, уже не для пощёчины, а с явным намерением вцепиться в лицо ногтями. — Я тебя сожгу! Я тебя по ниткам разберу, падаль! Он поймал её запястья с такой силой, что кости хрустнули. Они замерли в уродливой, напряжённой позе — она, пытаясь вырваться, он, сжимая её руки, его лицо в сантиметре от её искажённого гримасой лица.       — Попробуй! — прошипел он ей в самое ухо. — Только в этот раз, стерва, я не отсижусь за твоей спиной! Получишь по полной!       — Да отпусти ты её, Макс! Хватит! — ведьма вклинилась между ними тонкой, но отчаянной перегородкой. Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть. — Прекратите! Вы как последние деревенские бабы у проруби! Что вы друг с другом делаете?!       — Она начала! — выкрикнул Макс, сжимая руку женщины сильнее.       — А ты, блядь, под аплодисменты закончил! — рявкнула она, наконец оттолкнув его от себя. Она отлетела на сиденье, тяжело дыша. Слёзы наконец потекли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на смертельной бледности. Она смотрела на него не с ненавистью теперь. С отчаянием. С пониманием, что игра началась, и ставки — их жизни.       — Ну всё, — тихо, с ледяным спокойствием, сказал Левин, вытирая ладонью капельку крови в уголке рта. — Теперь, Ангел, до победного. Или до гроба. Как повезёт. Он развернулся и вышел из микроавтобуса, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла. Виктория осталась стоять над рыдающей Ангелиной, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед этой древней, как сам этот лес, колдовской битвой, где не было правых, а только оскорблённые и обожжённые.