Iter Per Tenebras

—Friedrich Hebbel

«In unsern Tagen scheint mir oft die Finsternis heller als das Licht.»

«В наши дни мне часто кажется, что тьма светлее света.»

Готический зал выдохнул последний дубль, оставив в воздухе взвесь пыли, паленого воска и всеобщего нервного истощения. Максим почувствовал лишь одно — свинцовую тяжесть в конечностях и смутную, ноющую тревогу где-то под ложечкой. Он наблюдал, как Ангелина, все еще в своем платье цвета затмения, собирает вещи. Ее профиль в угасающем свете софитов казался вырезанным из льда.       — Гель, поехали? Я тебя в отель подброшу, — его голос прозвучал глухо, будто из соседнего зала. Пустая формальность, от которой тошнило. Она даже не повернулась, лишь бросила через плечо:       — Не надо. В груди у него что-то едко кольнуло. Тот самый гадкий, унизительный укол ревности, который он так презирал.       — Такси вызвала? — его тон стал резче, почти агрессивным.

«Отличный ход, Левин. Звучит как назойливый таксист, у которого отказали тормоза.»

Она проигнорировала вопрос. Вместо этого ее лицо озарила медленная, томная улыбка, направленная куда-то в пространство за его спиной. Улыбка, которой не было в их сцене. И тут он почувствовал это — ледяное пятно чужого присутствия. Он резко поворачивается. Прямо перед ним, как воплощение его дурного предчувствия, стоял Владислав Череватый. Его длинные, холеные пальцы легли на плечи Ангелины с видом бесспорного владельца. А в глазах насмешливых плескалась такая откровенная усмешка, что Максим физически ощутил, как по его спине бежит волна жара. Вся ярость, вся уязвленная гордость сжались в комок в горле. Влад, не отводя от него взгляда, мягко взял Ангелину под локоть:       — Поехали, мамуль. Она позволила увести себя, оставив Максима одного в кольце этого унижения. Он смотрел, как черная машина Влада бесшумно растворяется в ночи, увозя с собой и женщину, и последние крохи его самоуважения. Нервный импульс, дикий и неконтролируемый, вырвался наружу — его нога задергалась в бешеном, отрывистом темпе, выбивая на асфальте дробь ярости. Руки сами полезли в пустые карманы. Проклятие. И тут, словно сама ирония судьбы, из дверей возник Саша. Его ухмылка была шире, чем дверной проем, а в глазах читалось неподдельное удовольствие от зрелища чужого провала.       — Ну что, герой‑любовник, сигарету? Максим, не в силах сдержать дрожь в руках, шагнул к нему:       — Давай, — хрипло произнёс он, впиваясь в Сашу взглядом, в котором смешались ненависть ко всему миру и отчаянная просьба. — Давай, блять. Саша, не торопясь, с наслаждением растягивая момент, достал пачку, выбил одну сигарету и с тем же язвительным торжеством протянул ее Максиму. Тот выхватил ее, почти вырвал, сунул в пересохшие губы. Пламя зажигалки осветило его белое, искаженное гримасой лицо. Он затянулся, и горький дым стал единственным, что могло заполнить ледяную пустоту внутри. Петербург встретил Ангелину моросящим дождем и уютным, почти лекарственным спокойствием. Вечер с подругами в кафе растворился в теплом чае и смехе, отогнав наваждение со съемок и слишком навязчивых взглядов. Вернувшись в свою квартиру на Петроградке, где пахло старым паркетом и книгами, она почувствовала непреодолимую потребность в простом, земном ритуале. В замесе теста, в аромате ванили и корицы, в тепле, которое исходит от духовки. Ночь прошла в почти медитативном процессе. Мука облаком взметалась на стол, дрожжевое тесто росло, как живое существо, а ее руки, привыкшие к магическим жестам, с особым изяществом лепили пирожки с капустой и яйцом, булочки с маком и творожные косы. Это был ее способ забыться. Когда на кухне стоял густой, сладкий дух свежей выпечки, а на столе выстроились в аккуратные ряды румяные «солнышки», мир снова обретал устойчивость. Утро было окутано этим благоуханием, как защитным полем. И его-то и пробил наглый, вибрирующий звонок телефона. На экране — «Левин». Изосимова хмыкнула и положила трубку обратно. Он названил еще три раза, прежде чем она, сжав челюсти, ответила.       — Говори, — ее голос был холоднее питерской погоды.       — Геля, привет. Слушай, мне срочно нужна помощь, — голос Максима звучал сдавленно, будто он не спал всю ночь. — Речь не о пустом. Ритуал. Один ритуал. Без тебя не справлюсь, там… тонкие моменты.       — Нет, — отрезала она, глядя на свои идеальные булочки. — Я сейчас не в ресурсе. И не хочу. Найди другую колдовку.       — Да я не о работе! Там личное… — он начал задыхаться, речь его понеслась, сбивчивая и настойчивая. — Я не могу никому другому… Только ты понимаешь, о чем я. Его голос, этот настырный, привыкший добиваться своего гул, действовал ей на нервы хуже скрежета по стеклу. Вся вчерашняя ярость, все унижение от сцены с Череватым вернулось комом в горло.       — Левин, ты меня слышишь? — ее голос превратился в ледяной шепот, в котором затаилась сталь. — НЕТ. Отъебись.       — Блять, Ангелин… Она не стала его дослушивать. Резко поднесла телефон ко рту и выдохнула в трубку, четко артикулируя каждое слово:       — Только попробуй сунуться в мой двор, ирод. Щелчок отключения прозвучал как выстрел. Она отшвырнула телефон на диван, удовлетворенно наблюдая, как он отскочил от мягкой спинки. Проблема была решена. Наглость, как известно, второе счастье, но только не в ее вселенной. Однако Максим Левин был волком. И не просто волком, а гордым, упрямым волком с помятым эго и истекающим терпением. Час спустя, когда Ангелина собиралась переодеться из замученной футболки во что-то презентабельное, чтобы сходить в булочную, скрип входной двери в подъезде и чьи-то быстрые, уверенные шаги заставили ее насторожиться. Она подошла к глазку. Ничего. Пусто. Потом она услышала приглушенный мужской голос и ответ соседа снизу, дяди Коли: «А, Максим, здравствуйте! К Ангелине?» Сердце у нее упало куда-то в ботинки. И тут по лестнице раздался топот. Не шаги, а именно топот запыхавшегося, несущегося на таран человека. Он несся по пролетам, не сбавляя хода. И вот он, пятый этаж. Грохот в дверь, от которого содрогнулась люстра.       — Изосимова! Открывай! Я знаю, что ты дома! Она стояла за дверью, сжимая кулаки. Бесило его нахальство. Бесило, что он посмел приехать. С глухим скрежетом щеколды она рванула дверь на себя:       — Ты совсем охренел?!.. Она не успела договорить. Максим, запыхавшийся, с дикими глазами, одним движением, без лишних слов, наклонился, подхватил ее на руки, как мешок с мукой, и, развернувшись, понес вниз по лестнице.       — Пусти, мудак! Конченный! Я тебя в полицию запишу! — она молотила кулаками по его плечам и спине, но он, стиснув зубы, лишь крепче сжимал хватку. Он уже миновал третий этаж, когда она, поняв, что крики не помогают, сменила тактику. Она перестала биться и, собрав всю силу, ткнула его костяшками пальцев точно в основание шеи.       — Сука! Ты че делаешь? — он инстинктивно замедлил ход.       — Поставь. На землю. Сейчас же, — ее голос не допускал возражений. Он, все еще кряхтя, остановился на площадке между вторым и первым этажом и с тяжелым выдохом опустил ее на ступеньки. Она тут же отпрянула от него, отряхиваясь, будто от приставучей грязи. Ее лицо пылало от ярости, волосы растрепались.       — Что? — брови приподнимаются. Она посмотрела на него — взглядом, в котором читалось столько брезгливого изумления, столько уставшего презрения, что им можно было убить наповал. Он стоял перед ней, тяжело дыша, с лихорадочным блеском в глазах, и вдруг показался ей не страшным мстителем, а огромным, несчастным идиотом. Ангелина выпрямила спину, смерила его этим уничтожающим взглядом и, указывая пальцем наверх, в сторону своей квартиры, произнесла с ледяным спокойствием:       — Дурак. Мне надо переодеться. Я в домашнем. Иди и жди у подъезда, как провинившийся пудель. Воздух на площадке между этажами был густым и спертым, пах старым деревом, пылью и заряженным до предела электричеством безумием. Он остался стоять, прислонившись лбом к прохладному стеклу подъездного окна. В горле стоял ком от унижения и злости — на себя, на нее, на всю эту идиотскую ситуацию. Он чувствовал себя пойманным зверем, который вломился в чужую берлогу и теперь не знал, что делать дальше. Через несколько минут она спустилась. Домашняя футболка сменилась простым черным платьем, волосы были собраны в тугой пучок, а в руках она несла большую холщовую сумку, из которой торчали пучки засушенных трав и угол деревянной шкатулки.       — Идем, — бросила она, проходя мимо него, не глядя. Словно вела на казнь. Он покорно поплелся следом. Она — прямая, как клинок, он — сгорбленный, с руками, засунутыми в карманы потертой косухи.       — Где? — наконец спросила она, не поворачивая головы.       — Склад. Заброшенный, на набережной. Там нужно стены прочувствовать. Садись, доедем. Она фыркнула. Звук был красноречивее любой критики. Склад оказался мрачным, как склеп. Высокие потолки терялись в темноте, по кирпичным стенам ползли влажные подтеки, а воздух был тяжелым и ледяным, пахнущим затхлой водой, железом и чем-то еще — чем-то старым и недобрым. В центре огромного зала стоял ржавый станок, похожий на орудие пыток.       — Здесь, — голос Максима эхом раскатился под сводами. — Мне нужно понять это место. Прочесть его. А без тебя я…       — Ты боишься, — констатировала она, ставя сумку на пол. Ее слова не были вопросом. Они были диагнозом. Она достала свечи — черные и белые, мешочек с солью, маленький колокольчик и ту самую шкатулку. Движения ее были выверенными, экономичными, без единого лишнего жеста. Она очертила вокруг них широкий круг солью, расставила свечи по точкам невидимого пентаграмматона.       — Стоять в круге. Не шагать за линию. Не перебивать. Не дышать на меня, в конце концов, — ее инструкции были отточены, как лезвие. Максим наблюдал, завороженный. Вся его бравада испарилась, осталась лишь гнетущая тревога, сосавшая под ложечкой. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки. Воздух в круге сгустился, стал упругим, словно желе. Ангелина закрыла глаза, положила ладони на холодный бетонный пол. Ее губы зашевелились, и первый заговор полился тихим, напевным потоком, нарушая гнетущую тишину склада:       — Камень да сталь, ржавчина да тлен, что в стенах сидит, на сердце лежит — голос свой подайте, тайну свою отдайте. Не властны вы над кровью живой, над свечкой моей восковой. Откройтесь, отзовитесь, пред светом моим явитесь. Свечи затрепетали, и их пламя вытянулось в тонкие синеватые столбики. Тень от станка на стене изогнулась, прожилалась, стала похожа на скрюченную фигуру. Максим почувствовал, как по его спине пробежал ледяной сквозняк, хотя воздух был неподвижен. И тут он его увидел. Неясный, размытый образ в углу, за пределами круга. Тень, которая была плотнее, чем другие. Она не двигалась, просто стояла, и от нее веяло такой бездонной, космической тоской, что у Максима перехватило дыхание. Это была не просто атмосфера — это было нечто осязаемое.       — Геля… — его голос сорвался на шепот. Она открыла глаза. Взгляд ее был остекленевшим, ушедшим в себя. Она видела то же, что и он.       — Молчи, — прошипела она и снова начала говорить. На этот раз голос ее окреп, в нем зазвучали стальные нотки приказа:       — Не зван ты, не кликан, дух без имени, без образа. К земле тебя приколотило, железом сковало. Силой воска горящего, солью охраняющей — прочь с глаз моих! В щели каменные, в прах вековой, назад, в забытьё! Не место тебе меж живых, не голос твой решать их судьбы! Она резко позвонила в колокольчик. Звон, чистый и высокий, словно серебряный нож, разрезал тяжелую атмосферу. Тень дрогнула, заколебалась и стала таять, растворяться в темноте, как клочья тумана. В тот же миг одна из черных свечей с громким, сухим щелчком лопнула, и ее пламя погасло. Ангелина резко выдохнула, ее плечи опустились. Она провела рукой по лицу, сметая невидимую паутину чужого присутствия.       — Всё. Он ушел, — она подняла на Максима усталый, потухший взгляд. — Ты привел меня в место, где сидит привязчик. Сильный. Древний. Это не для «атмосферы», Левин. Это для чего-то другого. Говори. Правду. Максим стоял, бледный, как мел. Его бравада испарилась без следа. Он смотрел на потухшую свечу, на осунувшееся лицо Ангелины и чувствовал ледяной ужас. Не на съемках. Не понарошку. А самый настоящий, первобытный страх.       — Я не знал, — прохрипел он. — Саша сказал, что это место, что здесь можно найти вдохновение. Сильное. Настоящее. Признание повисло в воздухе. Ангелина медленно поднялась на ноги, ее глаза сузились.       — Шепс-то? — ее голос был тихим и смертельно опасным. — Так это он тебя на это подбил? И ты, как мальчишка на слабо, полез? Рискуя и собой, и мной? Она собрала свои вещи, движения ее были резкими, отрывистыми. Она потушила оставшиеся свечи, сгребла соль обратно в мешочек.       — Ритуал окончен. Проблема твоего вдохновения меня больше не волнует. Она разомкнула соляной круг и, не оглядываясь, пошла к выходу, оставив его одного в центре огромного, темного зала, где в углу снова начала клубиться и сгущаться тьма. На этот раз — гораздо ближе. Она шла впереди по промозглой набережной, не оглядываясь, зажав в окоченевших пальцах ручку холщовой сумки. Ветер с Невы рвал ее платье, пытаясь зацепиться за шерстяную ткань, как зацепился за ее жизнь этот безумный вечер. Сзади, в нескольких шагах, брел Левин. Он был похож на побитого пса — плечи ссутулены, руки глубоко в карманах, взгляд прикован к мокрому асфальту. Гулкий стук его каблуков по плитке отдавался в висках Ангелины назойливой болью. Машина — черный внедорожник, покрытый тончайшей водяной пылью, — ждала у обочины, как угрюмое убежище. Ангелина рывком открыла дверь и ввалилась на пассажирское сиденье, с силой захлопнув ее за собой. Звук был сухим и окончательным, как щелчок затвора. Салон наполнился гнетущим молчанием, прерываемым лишь шумом мотора и дворников, монотонно смахивающих воду со стекла. Максим не заводил машину, сидел, сжав рукоятку КПП так, что кости на его кисти побелели.       — Ну че стоишь, кретин? — сорвалось у Изосимовой, голос ее был хриплым от усталости и сдержанной ярости. — Вези. Пока я тебе в лицо этой сумкой не бросила. Там у меня колоды чугунные для утяжеления, будешь знать, как по склепам с Шепсом шастать! Он резко повернул ключ зажигания, мотор рыкнул. Машина тронулась с места, резко, дергано. Он молчал, впившись в дорогу. Напряжение в салоне было таким плотным, что его можно было резать ножом. Она смотрела в окно на проплывающие огни Питера, которые расплывались в мокрых разводах, как ее собственные мысли. Эта тень на складе… Привязчик. И Череватый, подставивший Максима. Это была не просто пакость, это была игра на грани, где ставкой могло быть что угодно. Он довез ее до ее двора на Петроградке, затормозил так же резко, как и начал движение. Машина дернулась и замерла.       — Приехали, — сипло произнес он, все еще глядя вперед, на темный подъезд. — Можешь не благодарить. Ангелина не двигалась. Она сидела, сжав кулаки на коленях, чувствуя, как адреналин понемногу отступает, оставляя после себя леденящую пустоту и странное, щемящее чувство… почти что жалости. Он выглядел абсолютно разбитым. Идиот. Самоуверенный, напыщенный идиот, которого чуть не сожрала тьма, на которую он так легкомысленно позарился.       — Ну и что ты теперь будешь делать, горе-проводник? — спросила она, не глядя на него. — Поедешь к себе в пустую хату трястись от каждого шороха? Ты же теперь до конца недели эту рожу в углу у станка видеть будешь. Он ничего не ответил, лишь сглотнул. В свете уличного фонаря она увидела, как напряглись его челюсти.       — Блять, — выдохнула она с таким отчаянием, что это было похоже на молитву. — Ладно. Поднимайся. Максим медленно повернул к ней голову. В его глазах было непонимание, смешанное с остатками гордости:       — Что?       — Поднимайся, говорю! — рявкнула она, уже открывая дверь. — На чай. С булками. Я вчера пекла. Только смотри, тронешь мои творожные косы — руки поотшибаю, я не шучу. Она вышла из машины и, не оглядываясь, пошла к подъезду, оставив его сидеть в полной прострации. Через секунду дверь со стороны водителя тоже открылась, и он, все еще не веря, вылез наружу. Они молча поднялись на пятый этаж. Она открыла дверь, и в нос ударил тот самый, знакомый, божественный запах — ванили, дрожжей и уюта, который казался единственным противоядием от склепочного холода.       — Раздевайся и протри ноги, пол не хернить, — бросила она, направляясь на кухню. — И сядь где-нибудь, не пялься, как привидение. Максим послушно снял косуху и мокрые ботинки, остался в носках, чувствуя себя нелепо и по-детски беспомощно. Он прошел в гостиную и сел на краешек дивана, в то время как на кухне гремела посуда, шумел чайник, а Ангелина что-то ворчала себе под нос. Через несколько минут она вышла, неся поднос. На нем стояли два огромных крутых чая, дымящихся паром, и тарелка с ее кулинарными шедеврами: плюшки с маком, румяные пирожки и те самые идеальные творожные косы. Она поставила поднос на стол перед ним, села в кресло напротив и, наконец, подняла на него взгляд. Усталый, исчерпанный, но живой.       — Ну? — сказала она, отламывая кусок от маковой булки. — Рассказывай, как тебя на удочку поймали. И без вранья. А то останешься без сахара. Он сидел, сгорбившись над чашкой, пальцы обжигались о горячий фарфор, но это ощущение было приятным — оно было реальным, земным, в отличие от леденящего призрака на складе.       — Он… блять, — Максим начал, не поднимая глаз, вглядываясь в темную глубину чая, как в экран. — Мы пили после съемок в том готическом зале. Ты уехала, а он подошел, сел рядом. Сказал, что видит во мне потенциал. Что я могу быть не просто колдуном, а проводником. Что есть места в городе, где стены помнят такое, чего в сценариях не напишешь. Он резко выдохнул, с силой потер ладонью лицо, будто пытаясь стереть с себя прилипшую паутину чужого внушения.       — Говорил это своим вот этим мерзким, бархатным тоном. Глаза в пол-лица, ухмыляется. А я… Я был злой на тебя, на себя, на весь этот цирк. Выпил лишнего. И это прозвучало как вызов. Как будто я могу доказать всем, а в первую очередь самому себе, что я не просто мальчик на побегушках у режиссера. Ангелина молча жевала свою булку. Ее лицо было каменным, но в глазах плавали чертики яростного понимания. Она знала эту уязвимость. Знавала ее сама.       — «Склад на набережной, — сказал он, — там стены дышат. Если хочешь по-настоящему прочувствовать свою следующую роль — зайди. Просто постой. Если хватит смелости». — Максим горько усмехнулся. — Смелости, блять. А я, как последний лох, клюнул на понты. Приехал туда днем. Просто постоял. И… мне стало плохо. Не по-пьяному, а по-настоящему. Тоска хуже всякого похмелья. И холод, хотя на улице было плюс десять. Я сбежал. А потом… потом мысли лезли в голову. Вернись. Победи. И я, кретин, решил, что мне нужен проводник посильнее. Ты.       — То есть ты, долбоёб, сознательно притащил меня в логово привязчика, про которого ты всё прекрасно знал? — ее голос был тихим, но в нем зазвенели осколки стекла. — Знал, что там не просто «атмосферно», а по-настоящему опасно?       — Я не думал, что это настолько… — он замолчал, не в силах подобрать слова.       — Настолько реально? — она закончила за него. — Ну, поздравляю, Левин, ты получил свой чертов метод прямо в лицо. Александр не просто так тебя подставил. Он либо хотел избавиться от нас обоих разом, либо… проверял. Смотрел, на что ты способен. Или на что способна я. Она отпила чаю, и ее взгляд стал острым, аналитическим:       — Этот привязчик… Он не случайный. Он старый, сильный. Его кто-то держит там. Кормит. Череватый, будь он проклят, на такое способен. Это его почерк — играть с тем, что умнее и сильнее его самого. Максим смотрел на нее, и в его глазах читался не просто страх, а нечто большее — осознание того, в какую игру он ввязался. Это была не игра в съемки и амбиции. Это была война на территории, которую он даже не мог толком увидеть.       — Что мне делать? — спросил он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не злость, а беспомощность. Ангелина отставила чашку. Встала и подошла к окну, глядя на мокрые крыши Петроградки:       — Во-первых, тебе придется заночевать тут, — сказала она безжалостно. — На диване. Один ты сейчас — как мишень на полигоне. Эта тварь со склада почуяла тебя, она может попробовать дотянуться. А я, блять, не хочу завтра читать в новостях, что известного мага нашли в припадке белой горячки в собственной квартире, — усмехается, поворачивается к нему лицом. — Тем более, что я буду последним человеком, которому ты звонил. Он не стал спорить. Кивнул.       — Во-вторых, — в ее глазах горел холодный огонь. — С завтрашнего дня мы начинаем охоту. Но не на призраков. На Александра. Нам нужно выяснить, что ему от нас нужно. И заставить его очень и очень пожалеть, что он вообще втянул меня в эту гребаную игру. В ее голосе прозвучала такая стальная решимость, что Максиму стало одновременно и страшно, и… спокойно. Он был не один. Его союзницей была разъяренная колдовка с питерской пропиской, творожными косами и словарем, который мог бы опозорить самого отпетого дока.       — Ладно, — хрипло сказал он. — Охотимся.       — А сейчас, — Ангелина указала пальцем на коридор, — марш в ванную. Помойся. От тебя разит страхом и глупостью, а на моем диване спят только после моего очищающего отвара. И не забудь прополоскать рот — там остатки той дряни, что ты на склад нацепил. Она бросила ему сверток с травами и полотенце. Максим, покорный, как солдат, принявший приказ, поплелся выполнять. Впервые за долгие дни в его душе воцарилось не звенящее одиночество, а странное, воинственное спокойствие.