Vincula soluta

In tenebris ignis animae clarius ardet.

«В темноте ярче горит огонь души».

Тот вечер в баре «Тень» выдался особенно душным. Готический антураж — кованые люстры, витражные стёкла, стены, отделанные под старинный кирпич — лишь подчёркивал гнетущую атмосферу после съёмок. Максим Левин сидел у стойки, бездумно крутя в пальцах стакан с виски. В голове крутились обрывки сегодняшней сцены, ледяной взгляд Ангелины, насмешливая полуулыбка Череватого.       — Тяжко, братец? — раздался над ухом знакомый голос. Александр Шепс опустился на соседний стул, щёлкнул пальцами, подзывая бармена. Его глаза блестели в полумраке — то ли от выпитого, то ли от какого‑то внутреннего азарта.       — Отвали, Саша, — буркнул Максим, не поднимая глаз.       — Да ладно тебе. Вижу же — гложет что‑то. — Шепс подался ближе, понизив голос. — Знаешь, есть места в Питере, где можно… перезагрузиться. Где стены сами говорят с тобой, где энергия — как электрический ток. Там ты почувствуешь настоящее. Максим наконец посмотрел на него:       — Ты о чём?       — О силе, Макс. О той силе, которую ты ищешь, но не можешь найти в этих кукольных съёмках. — Александр достал из кармана сложенный листок, небрежно бросил на стойку. — Вот. Склад на набережной. Старое здание, ещё дореволюционное. Там… особое место. Если хватит духу зайти — получишь то, чего так жаждешь.       — Чего именно? — Максим сжал стакан крепче.       — Того, что сделает тебя настоящим колдуном. Не актёром, играющим мага, а тем, кто действительно видит и чувствует. — Шепс усмехнулся. — Ну что, слабо? Внутри у Максима что‑то оборвалось. То ли от обиды на Ангелину, то ли от злости на самого себя, то ли от этого провокационного «слабо». Он резко поставил стакан на стойку, так, что лёд звякнул.       — Показал бы хоть, что за место.       — А ты проверь. — Александр подмигнул. — Если не струсишь. Сознание Максима выплывало из глубин сна, как подводная лодка после долгого погружения. Его первым якорем в реальности стал запах. Насыщенный, горьковатый аромат свежесваренного кофе, в который вплетались сладкие ноты ванили и поджаристого теста. Блинчики. Он медленно открыл глаза, и солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, ударил по сетчатке. Он лежал на диване в гостиной Ангелины, укрытый грубоватым, но чистым пледом, который пах ей — травами, свежестью и чем-то неуловимо домашним. С трудом откинув плед, он сел. Простыня под ним была мокрой от пота. Полоса влаги тянулась вдоль всего дивана, липкое свидетельство ночных кошмаров, в которых клубились тени с заброшенного склада. Он с отвращением провел ладонью по прохладной, отсыревшей ткани, словно стирая с себя остатки того ужаса. С грохотом поднявшись, он босиком прошел в ванную. Его отражение в зеркале было бледным, с синяками под глазами. Он с силой включил кран, набрал в ладони ледяной воды и с наслаждением шлепнул себе в лицо. Вода смыла остатки сна, но не смогла смыть тяжесть вчерашнего вечера. На кухне царила атмосфера чего-то родного, давно забытого. Спиной к нему, в простом халате, она ловко переворачивала на сковороде золотистый блинчик. Воздух был густым и вкусным. Максим тихонько, на цыпочках, подошел к столу и уселся на стул, стараясь не скрипнуть. Он смотрел на ее спину, на сосредоточенный наклон головы, и чувствовал приступ какой-то дурацкой, нежной благодарности.       — Блин, пахнет как в раю, — тихо пробормотал он. И в этот самый момент его нос сдавила невыносимая щекотка. Он резко втянул воздух, голова запрокинулась, и он громогласно, на всю квартиру, чихнул. Ангелина вздрогнула так, что сковорода в ее руке подпрыгнула. Блинчик, подброшенный в воздух, перевернулся и шлепнулся обратно на раскаленную поверхность с мокрым звуком.       — Ты че, блять? — резко обернулась она, ее глаза метали молнии. — Я чуть сковородой в потолок не запустила!       — Извини, не сдержался! — Максим провел рукой по носу, смущенно хмыкая. — Нос защекотало от твоей… атмосферы кулинарной.       — Атмосферы! — передразнила она, с яростью сдергивая испорченный блинчик со сковороды. — У тебя, Левин, в голове одна атмосфера — сквозняк! Сидел бы тихо, как мышь на опилках.       — Мышь на опилках? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали знакомые чёртики. Вчерашняя уязвимость уходила, уступая место старой наглости. Ему вдруг дико захотелось ее позлить, вернуть всё на круги своя. Он откинулся на спинку стула, принял развязную позу, положил ногу на ногу и скривил губы в карикатурно-блатную ухмылку.       — Слушай сюда, цыпа, — его голос нарочито грубо обрел хриплые, «пацанские» нотки. — Ты кто тут у нас по кухне шаришь? А? Я, Левин, авторитет в этих ваших… кулинарных разборках. Ты мне, падла, блинчики с пылу с жару подавай, да сметанку чтоб густая была, а не то щи тебе тут наварю такие, мало не покажется! Ангелина замерла со шумовкой в руке. Она медленно, очень медленно повернулась к нему. Ее лицо было абсолютно невозмутимым, но в глазах стояла такая буря, что Максиму стало не по себе.       — Авторитет, говоришь? — тихо, почти ласково произнесла она. — Щи сварить, говоришь? Она плавным, почти невесомым движением подцепила с тарелки только что испеченный, дымящийся блин. И тем же плавным, как в замедленной съемке, движением с размаху шлепнула ему этим блином прямо в лоб.       — Геля! Еб твою налево, — вырвалось у Максима. Горячий блин прилип к его лицу, залепив правый глаз. Сметана и растекшийся джем потекли по щеке. Под тонким тестом он ощутил жар. Он сгреб блин с лица, отлепляя его от кожи. Ярости не было. Был лишь дикий, животный хохот, который рвался из горла. Он видел, как углы губ Ангелины дрогнули, как она сжала губы, пытаясь сдержать улыбку, но не выдержала и фыркнула.       — Ну что, авторитет, вкусные щи? — сквозь смех выдавила она.       — Божественная, блять, похлебка, — он, смеясь, вытирал лицо салфеткой. Смех был лекарством, снимающим напряжение. Но когда он отбросил липкую салфетку, в его глазах снова появилась серьезность.       — Ладно, Гель. Хватит дурака валять. Надо думать, что делать с этим Шепсом. Они допили кофе, доели блинчики, и атмосфера в кухне снова стала рабочей, напряженной. Они перебрали варианты. От прямого наезда — отказали сразу, Шепс был слишком хитер. От магической атаки — Ангелина пояснила, что без понимания его защиты это опасно.       — Есть один вариант, — сказала она, обводя пальцем край своей чашки. — Подловить его на его же поле. На тщеславии. Он любит чувствовать себя кукловодом. Значит, нужно сыграть для него спектакль. План родился жестокий и изящный. Они разыграют ссору. Публично, на глазах у всей труппы. Максим будет обвинять Ангелину в том, что она своими ритуалами свела его с ума, а она в ответ назовет его слабаком. Истерика, оскорбления. Шепс обязательно подойдет к «проигравшему» Максиму — утешать, направлять, искать в нем слабое место. А в этот момент Ангелина, спрятавшись, наложит на него ослабляющий обряд «разрыв оков», который позволит выбить из него правду. На следующий день в павильоне они устроили настоящий цирк. Максим, бледный и с помятым лицом, набросился на Ангелину при всех.       — Ты и твои чертовы ритуалы! — кричал он, срывая голос. — Я с тех пор спать не могу! Что ты со мной сделала, ведьма?!       — Перестань выть, как чихуахуа! — парировала Изосимова с ледяным презрением. — Сам полез куда не следует, а теперь трясешься, как осиновый лист! Мужика из себя изобразить не можешь! Их «ссора» была настолько убедительной, что даже видавшие виды осветители перешептывались. Как они и рассчитывали, Шепс наблюдал за этим с интересом из своего уголка. Когда «униженный» Максим сбежал из павильона, притворившись, что его вот-вот вырвет, Шепс не заставил себя ждать. Он нашел его в гримерке, сидящим в позе обреченного и пьющим воду дрожащими руками.       — Макс, я всё видел, — начал Шепс, кладя ему на плечо руку с тяжелым перстнем. И в этот момент из-за тяжелой гардины, за которой пряталась Ангелина, донесся ее шепот. Воздух в гримерке задрожал. Шепс вздрогнул, его глаза округлились. Он попытался встать, но его будто придавило невидимым грузом.       — Что… Что это? — его бархатный голос дал трещину.       — Правду, блять, — рыкнул Максим, вставая и нависая над ним. Его унижение и страх моментально испарились, сменившись холодной яростью. — Для чего ты меня на тот склад направил? Говори, а то я тебе эти перстни в глотку затолкаю! Под действием обряда и прямого физического давления воля Шепса сломалась. Он говорил, путаясь, слюнявя изнеженные губы.       — Я… Я просто хотел узнать, на что ты способен! Чисто проверить! Твой потенциал… Он не раскрыт! А та… тварь на складе… Она показывает истинную сущность! Я не думал, что Изосимова… Что она тоже туда полезет! Прости, я не хотел…       — Сука, — выдохнула Ангелина, выходя из укрытия. Ее лицо было искажено отвращением. — Из-за твоего ебучего любопытства, бесоёб Николаич, нас чуть не поглотила древняя хуйня!       Саша, глядя на это, хохотал еще громче. — Браво, Геля! В дым его, в дым! — но когда она повернулась к нему и начала кидаться разными вещами, скрылся за дверью. — Ангелина Юрьевна, ну прости, ради бога! Вечер застал их троих у выхода из павильона — Максима, Ангелину и все еще посмеивающегося Сашу. И тут они столкнулись с Викторией и Марьяной.       — О, а мы как раз собирались в новый бар на Лиговке, — сказала Вика, оглядывая их разгоряченные лица. — Идете с нами? Смывать трудовые будни? Питерские переглянулись. После дня напряженной игры и выбивания правды из Шепса, алкоголь казался единственно верным исходом.       — А почему, блять, и нет? — хрипло сказал Максим. — Я сегодня чуть не стал закуской для призрака, имею право на стопку. Несколько. Бар оказался темным, шумным и как раз таким, что нужно. Сначала они пили коктейли, смеялись над дурацкими историями Саши и Вики о их прошлом, потом перешли на виски. Максим и Ангелина пили быстрее и больше всех, как будто между ними шло негласное соревнование, кто кого перепьет. Напряжение последних дней, страх, ярость — всё это требовало выхода. И он нашел его. Сначала это были просто пьяные, дурацкие взгляды через стол. Потом их ноги под столом случайно соприкоснулись, и никто не отодвинулся. Потом он что-то шепнул ей на ухо, и она громко рассмеялась, запрокинув голову. А когда они вышли покурить на прохладный воздух, его рука сама нашла ее талию. Он прижал ее к стене, пахнущей граффити и городской пылью.       — Геля… — его голос был хриплым от виски и сигарет.       — Дурак, — прошептала она в ответ, но ее руки уже обвили его шею. Их поцелуй не был нежным. Он был голодным, яростным, соленым от слез смеха и горьким от табака. В нем была вся накопленная злость, невысказанная благодарность и дикое, животное облегчение от того, что они живы и вместе пережили эту хуйню.       — Пошли отсюда, — он проговорил, отрываясь от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым. — Только не ко мне. И не к тебе. В отель. Где нас никто не найдет. Она кивнула, ее глаза блестели в темноте, как у кошки. Они не попрощались, не сказали ни слова остальным. Просто слились с толпой и ушли. Дверь номера с грохотом захлопнулась, заглушенная звуком автоматического замка. Они остались в полумраке, освещенные лишь неоном вывесок с улицы, который пробивался сквозь щели в шторах и рисовал на стенах сизые полосы. Воздух был прохладным, стерильным, пахло озоном от кондиционера и чужими духами. Но эту искусственную свежесть тут же сожгло пьяным жаром их тел. Они не успели сделать и шага, как снова сцепились в поцелуе — не для удовольствия, а как два бойца, добивающие друг друга. Это было продолжение их ссоры, их примирения, их всего. Его руки грубо скользнули под ее тонкую кофту, ладони впились в горячую кожу ее спины. Она ответила ему тем же, с силой стаскивая с него кожаную куртку. Та соскользнула на пол с глухим стуком.       — Тряпка… дорогая… похуй, — с хриплым смехом выдохнул он, отрываясь от ее губ и принимаясь за пуговицы ее блузки.       — Рви, к черту! — бросила она в ответ, и в ее глазах плясал вызов, тот самый, что был на кухне утром. Он и порвал. Резкий звук рвущейся ткани смешался с ее прерывистым вздохом. Он отбросил лоскуты шелка, и его губы обжигающе прикоснулись к ее обнаженному плечу, потом спустились ниже, к изгибу груди. Она вскрикнула, запрокинув голову, и вцепилась пальцами в его волосы — не то чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее. Они двигались к кровати, спотыкаясь о разбросанную одежду. Его колени подкосились, и они рухнули на прохладный, накрахмаленный пододеяльник. Теперь он был над ней, тяжелый, реальный, весь состоящий из напряжения мышц и грубого дыхания. В неверном свете его лицо казалось высеченным из камня — сведенные брови, темные, расширенные зрачки, в которых не осталось ничего, кроме нее.       — Геля… — его голос был чужим, низким, прорывающимся сквозь стиснутые зубы. — Я… блять… Он не знал, что сказать. Все слова казались ложью или глупостью. Вместо них он провел рукой по ее бедру, срывая с нее последние преграды. Его прикосновение было одновременно грубым и трепетным, будто он боялся, что она рассыплется в прах.       — Не говори ничего, — прошептала она, ее пальцы дрожью расстегивали его ремень, затем ширинку. — Просто… не останавливайся. Когда между ними не осталось ничего, кроме кожи и пота, наступила мгновенная, оглушительная тишина. Они замерли, глядя друг другу в глаза, и в этой тишине было больше слов, чем во всех их перепалках. Он видел в ее взгляде не просто желание, а ту же самую ярость жизни, то же самое одиночество и ту же жажду забытья, что грызла и его. И тогда это забытье нахлынуло. Он вошел в нее резко, с одним глубоким, почти болезненным толчком. Она выгнулась, впиваясь ногтями ему в предплечья, и издала сдавленный, хриплый стон, который был ему и болью, и одобрением. С этого момента начался не танец, а битва. Ритм был яростным, неистовым, отчаянным. Кровать скрипела и билась о стену, сливаясь с их тяжелым дыханием, с влажными шлепками тел, с ее срывающимися криками и его хриплым рычанием. Он прижимал ее к матрасу с силой, которая граничила с болью, а она встречала каждый его толчок, поднимая бедра навстречу, царапая ему спину, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить собственный вопль. Это был сброс всего: страха перед той тенью на складе, унижения от игры Шепса, ярости друг на друга, накопившейся за недели. Они выжигали это все в огне этой грубой, животной близости. Вдруг он перевернул ее, и теперь она оказалась сверху. Распущенные волосы Ангелины падали ему на лицо черным, пахнущим дымом и ее шампунем занавесом. Она сидела на нем, откинув голову, ее тело изгибалось в немом крике, а ее руки сжимали его бедра так, что должны были остаться синяки. Он смотрел на нее снизу вверх, завороженный — на это существо из плоти, пота и ярости, которое было и его спасением, и его наказанием. Пик нарастал неумолимо, как гроза. Он чувствовал, как теряет контроль, как всё внутри него сжимается в тугой, раскаленный узел. Его пальцы впились в ее бедра.       — Я… сейчас… — успел он выдохнуть.       — Да… — было ее единственным ответом, больше похожим на стон. Он нежно коснулся её губ, а она, вцепившись в его широкие плечи, до крови прикусила губу. Её зелёные глаза, словно вспыхнув огнём, устремились к нему. Их оргазм накрыл их не волной, а взрывом — одновременным, сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Он рычал, вжимаясь в матрас, ее тело содрогнулось в немой судороге, и она рухнула на него, без сил, вся мокрая и трепещущая. Тишина, что наступила потом, была оглушительной. Слышен был только свист воздуха в легких и бешеный стук двух сердец, постепенно замедляющих свой бег. Неоновый свет за окном все так же полосовал ее спину, но теперь эти полосы казались шрамами от только что закончившейся битвы. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ее тяжелая, горячая голова лежит у него на груди. Его рука сама нашла ее волосы и запуталась в них. Никто не говорил ни слова. Говорить было не нужно. Всё, что было важным, уже случилось. А всё, что могло быть после, было пока страшнее любого призрака.