Часть 8. Электричество нарастает

Следующее утро встретило команду Халазии непривычной тишиной — тихими, чуть сонными перебранками у кофемашины, даже не ленивыми утренними шутками операторов, которые обычно разогревали пространство студии лучше любого прожектора, и даже не характерным гулом техники, который всегда сопровождал подготовку к съёмочному дню, — а каким-то особенно натянутым, почти стеклянным спокойствием, в котором не было ни естественной рабочей суеты, ни живого человеческого тепла, только странная, настороженная тишина, будто сама студия с утра решила держать дыхание, ожидая чего-то, о чём пока никто не сказал вслух. И стоило Ари переступить порог, стоило ей привычным движением перекинуть сумку на плечо и медленно пройти вдоль знакомого ряда со световыми стойками, она почувствовала эту тишину почти физически — кожей, затылком, внутренним чутьём, которое редко ошибалось; это ощущение было похоже на тонкую холодную нить, осторожно натянутую где-то между металлическими рамами софитов, столами с аппаратурой и стойками с реквизитом, и чем дальше она шла внутрь павильона, тем яснее понимала, что эта невидимая линия проходит не через пространство студии, а через людей. Точнее между ней и Чоном Уёном. Он был там. Она увидела его боковым зрением ещё до того, как сознательно повернула голову — знакомый силуэт среди движущихся фигур команды, та самая чуть небрежная, но всегда узнаваемая посадка плеч, тёмная толстовка, мягко облегающая спину, тёмные карго, карманы которых, казалось, всегда хранили какие-то мелкие инструменты или заметки, и растрёпанные волосы, будто он действительно встал слишком рано, провёл рукой по голове и, глядя в зеркало, коротко и устало поспорил со своим отражением. Но он даже не повернул голову в её сторону. И это было не то привычное, рассеянное «я занят», которое он позволял себе иногда в особенно напряжённые дни, когда мысли были заняты монтажом, графиком съёмок или очередным спором с продюсерами; это было что-то другое — слишком точное, слишком выверенное, слишком осознанное, чтобы назвать его простой занятостью. Это было намерение. Юнхо, наоборот, увидев Ари, почти демонстративно расправил плечи в своем бежевом кардигане и чуть шире, чем обычно, улыбнулся — так широко, что на мгновение это выглядело почти театрально, словно кто-то заранее попросил его играть роль человека, у которого всё идёт как всегда, чтобы закрыть ту странную, неуютную трещину, которая вдруг появилась в привычной динамике команды. — Доброе утро, редактор! — слишком бодро произнёс он, ловко перехватывая тяжёлый штатив и с привычной силой перетаскивая его ближе к основному свету. — Ты глянула вопросы на сегодняшний блок? Ари ответила так же спокойно, так же ровно, как отвечала сотни раз до этого, позволив голосу звучать привычно и уверенно, словно внутри неё ничего не изменилось. — Да. Всё подправила. Проверю с Сонхва перед мотором. Она произнесла это, слегка кивнув, и в тот же момент почти автоматически поймала себя на том, что слушает не собственные слова, а другое — отсутствие. Отсутствие взгляда. Отсутствие короткого, едва заметного сигнала, которым Уён обычно отмечал её появление. Обычно он хотя бы хмыкал, иногда лениво поднимал бровь, иногда, не глядя, отпускал какое-нибудь тихое замечание, которое слышала только она. Иногда умудрялся задеть локтем стол, лампу или чью-нибудь папку, после чего полстудии ворчало на него, а он лишь усмехался. Сегодня же не было ничего. Он прошёл мимо неё дважды. Первый раз — чтобы забрать лампы со стола у светотехников. Второй — чтобы передать операторам распечатанную раскадровку по планам на локации. В первый раз он сделал вид, что внимательно смотрит под ноги, словно на идеально ровном полу или на его вычищенных сапогах вдруг появились какие-то особенно интересные детали. Во второй — он держал перед глазами листы так сосредоточенно, будто впервые в жизни видел картинки, которые в действительности ночью проработал сам, потому что хотел наверняка себя отвлечь. И каждый раз он проходил ровно настолько далеко, чтобы их плечи не пересеклись даже случайно, чтобы их взгляды не встретились, чтобы между ними оставалось достаточно воздуха, пространства, расстояния — всего того, что раньше, наоборот, исчезало само собой, даже если в вихре неприязни друг к другу. Сонхва, аккуратно раскладывая карточки с вопросами на небольшом столике перед диваном для интервью, поднял глаза как раз в тот момент, когда Уён прошёл мимо Ари в третий раз. Он посмотрел на них обоих, молча сопоставил увиденное, и только после этого спокойно сказал Ари на ухо подобравшись к редактору поближе со спины: — Он тебя избегает. Фраза прозвучала как диагноз у врача, который ставит по 10 таких в день, будто он говорил о погоде, а не человеческих чувствах. Ари так протараторила фразу, что сама еле разобрала, что сказала. Черт, спалилась прямо сразу же. — Он… занят. Сонхва не стал спорить. Но она прекрасно почувствовала тот едва заметный, внимательный взгляд, которым он посмотрел на неё после этих слов, и знала, что эта короткая фраза уже отправилась в его тихий внутренний архив наблюдений, где он обычно аккуратно складывал всё, что касалось людей рядом с ним. Дальше день лишь подтверждал его слова. Когда Ари подняла голову, чтобы позвать Уёна обсудить тайминг — он уже двигался в другую сторону студии, с такой убедительной деловой поспешностью, будто именно в эту секунду в звукорежиссёрской возникла проблема, требующая его немедленного присутствия. Когда она подошла к монитору с правками, он неожиданно повернулся к Чонхо и начал с ним разговор, хотя звукорежиссёр, чуть растерянно разводя руками, показывал, что они уже несколько минут назад всё согласовали. Когда она протянула ему уточнённые с Сонхва вопросы для следующего блока, чтобы Уён обсудил это с героем, он взял быстро лист, так аккуратно и почти стерильно, что их пальцы не соприкоснулись даже на мгновение, будто это прикосновение могло обжечь. Его движения были идеальны, слишком выверены, слишком механистичны. И именно поэтому слишком неестественны. Будто весь его привычный внутренний хаос испарился и не оставил даже и малую частицу от себя, что это создавало впечатление, будто Уён на весь день потерял свою человечность, свою внутреннюю искру. Ари не была дурой. Она прекрасно понимала, что это не простая занятость, не раздражение и даже не усталость. Это была дистанция. Та самая холодная, аккуратно выстроенная дистанция, которую люди создают не из равнодушия, а из внутреннего поражения, из попытки удержать себя в рамках, когда какое-то чувство начинает медленно, но неумолимо выворачивать привычный порядок вещей. Только какое это было чувство, кроме обиды? Неужели Уён так легко обижается и совершенно не умеет говорить по-взрослому? А что если это продлится дольше? А что если это будет влиять на всю команду, или же наоборот, он будет со всеми нормальным и только с ней вести себя так, будто ее не существует? А ведь она уже сблизилась с ребятами – даже Хонджун уже не писал ей по ночам с приступами своей тревоги, что они забыли впихнуть еще один важный смысл в интервью, потому что оен убедился в пригодности Ари и ее профессионализме. Но она молчала. Потому что что скажешь? «Почему ты не смотришь на меня?» Даже мысленно эта фраза звучала нелепо. Они что, в средней школе какой-то, чтобы так общаться. Это же мелочь, пустяк, которую она обычно пропускала мимо себя раньше, но почему-то случай с Чон Уёном не давал ей покоя. В обед, когда команда привычно столпилась у автомата с напитками, перебрасываясь шутками и обсуждая предыдущую съёмку, Уён исчез из общего поля зрения почти незаметно. Он выбрал самый дальний стол в переговорной — тот самый, где обычно сидели юристы или люди из финансового отдела, и ел свой рис медленно и сосредоточенно, будто это был экзамен, который нужно пройти тихо, строго и без свидетелей. За соседними столами кто-то смеялся, кто-то обсуждал новые объективы, которые были закуплены, кто-то пересказывал неловкий момент из вчерашнего интервью. А он сидел один, чуть склонённый над пластиковым ланчбоксом, словно этот простой контейнер был его личным окопом. Юнхо пару раз бросал на него быстрый взгляд. Минги что-то написал в общий чат команды. Ари видела это краем глаза, но не повернулась. Быть не замеченной — одно.Но быть намеренно игнорируемой — совсем другое. И больнее. Но Ари держала спину ровно. Она всегда держала. Вечером, когда свет окончательно выстроили, когда последние кабели аккуратно уложили вдоль стен, а Сонхва уже закреплял петличку на воротнике ведущего, они наконец оказались почти одни возле центральной стойки с техникой. Уён подошёл туда за батареями. Ари стояла рядом, чуть наклонившись к сценарию и тихо проговаривая ведущему финальные правки. Между ними было не больше полуметра. Один кислород, одно пространство, одна тишина. И всё же он наклонился так осторожно, так выверенно, чтобы не пересечься с ней ни взглядом, ни плечом, будто рядом с ней на полу проходила невидимая линия, переступить которую он не позволял себе ни при каких обстоятельствах. И вдруг Ари впервые за весь день услышала его голос — не обращённый к ней, но слишком близкий, слишком осторожный, чтобы не задеть лишние свои эмоции. — Готово. Начинаем по твоей команде. Фраза была произнесена мимо неё, адресована кому-то за её спиной, но отразилась от стен аппаратной и вернулась обратно как ровная, холодная, деловая пощечина. Ари медленно подняла глаза, чтобы попробовать задать вопрос и поймать хотя бы момент, но он уже отвернулся. И в этот момент она поняла с пугающей ясностью: он пытается стереть вчера, Или стереть её. Хотя бы на один день, а может и больше. Ведь между ними всегда было напряжение. Но сейчас это напряжение вдруг стало тишиной. И именно эта тишина ранила сильнее.

***

Вечер после съёмочного дня всегда наступал для команды неожиданно быстро, чаще всего абсолютно незаетно будто вся студийная суета, свет софитов и напряжение разговоров внезапно отпускали пространство уже поздно за полночь, и люди, ещё несколько часов назад сосредоточенные и деловые, оказывались в обычном городском ритме, где шум посуды, приглушённые разговоры и запах горячей еды возвращали их в привычную человеческую жизнь. Сонхва и Хонджун сидели за небольшим столиком у окна в тихом кафе в двух кварталах от студии — месте, куда команда иногда заходила после длинных смен, когда сил на громкие разговоры уже не оставалось, но расходиться по домам сразу тоже никто не хотел. На столе стояли два стакана с холодным пивом и простая еда, к которой оба почти не притрагивались, потому что усталость делала аппетит вялым и неохотным в такое позднее время. Но они, как самые старшие, и давно уже старинные друзья, имели некую особенность проводить время вдвоем без других участников команды – поболтать о своем простом житейском, что обычно выходило за рамки работы. Хонджун медленно крутил в пальцах металлическую ложку, время от времени постукивая ею о край чашки, и этот негромкий звук повторялся с такой равномерной настойчивостью, что Сонхва, наконец, поднял на него взгляд. — Ты либо скажи, что думаешь, либо перестань мучить ложку, — спокойно произнёс он, чуть откинувшись на спинку стула. — Она тебе ничего плохого не сделала. Хонджун усмехнулся, но сразу отвёл взгляд в сторону окна, за которым лениво двигался вечерний поток машин. — Ты тоже заметил, да? — спросил он после короткой паузы. Сонхва не торопился отвечать. Он спокойно сделал глоток чая, словно вопрос требовал некоторого времени на то, чтобы правильно уложиться в голове, и только после этого медленно кивнул. — Если ты про то, что Уён сегодня вёл себя так, будто между ним и Ари натянули сигнальную ленту, через которую запрещено проходить, — да, заметил. — Сигнальная лента — мягко сказано, – Хонджун тихо фыркнул. – Я весь день чувствовал, будто рядом с ними розетка оголённая лежит, которая его ударяет током каждые 10 минут. — Ты редко используешь такие метафоры, когда речь идёт просто о рабочем конфликте, — Сонхва слегка улыбнулся уголком губ. Хонджун наконец перестал вертеть ложку и поднял на него глаза. — Потому что это не выглядит как рабочий конфликт. И ты, как психолог, надеюсь это мне сейчас подтвердишь. Он сказал это своим спокойным командным тоном, но в голосе прозвучала усталая уверенность человека, который слишком давно наблюдает за людьми, чтобы ошибаться в таких вещах. Сонхва некоторое время молчал, позволяя словам осесть. — Между ними действительно происходит что-то большее, чем недосказанность, — произнёс он наконец тихо. — И дело даже не в том, что Уён избегает её. В студии люди могут игнорировать друг друга годами и при этом нормально работать. – Он слегка наклонил голову, будто вспоминая сегодняшний день кадр за кадром. — Но когда два человека оказываются рядом, и воздух вокруг них становится напряжённым, как перед грозой, это уже не про работу. — Да, – Хонджун медленно выдохнул. – Именно это я и имел в виду. Ты всегда лучше меня подбираешь такие слова. Несколько секунд они сидели молча, слушая, как за соседним столом кто-то смеётся над чужой историей. Потом Хонджун вдруг слегка нахмурился, словно вспомнил что-то, что всё время крутилось у него на краю мысли. — Кстати… — он наклонился ближе к столу, понизив голос. — Есть ещё кое-что странное. – Сонхва поднял бровь, отхлебывая свой суп, который так и манил, но друг будто намеренно не давал насладиться горячим бульоном. — Сегодня днём я искал Саоён, чтобы передать ей документы по контракту. Нашёл её в директорской комнате у компьютера. Он сделал короткую паузу. — Она активно гуглила Ари. Сонхва спокойно посмотрел на него. Его внимание было целиком и полностью сосредоточенно на остывающей и такой манящей еде, что мыслительный процесс и навыки сиюминутного анализа были приостановлены. — И? Хонджун пожал плечами, но выражение его лица осталось серьёзным. — И выглядело это так, будто она ищет не просто биографию. Она пролистывала какие-то старые статьи, архивные интервью, даже университетские публикации. – Он провёл пальцами по столу. — Я сначала подумал, что это случайность. Но потом вспомнил одну вещь. Сонхва внимательно слушал, наконец поглотив первые ложки жидкости, производя природные прихлюпывания ртом, от которых у Хонджуна, заядлого брезгливца, сворачивались уши в трубочку, но он терпеливо выжидал, так как знал: отвлечь Сонхва от еды – себе дороже. — Уён сегодня утром спрашивал у меня, есть ли у нас полный бэкграунд Ари для архивов проекта, — продолжил Хонджун. — Очень между делом. Слишком между делом. Сонхва чуть медленнее положил ложку на стол, получив долгожданное удовольствие от поступления первой за долгое время еды. Теперь он был готов снова включать свой мозг. — Ты думаешь, он копает на неё? — Я думаю, что если Соён вдруг начинает копаться в интернете по человеку, значит кто-то её об этом попросил, – Хонджун тихо усмехнулся. Он на секунду задумался. — И я знаю только одного человека, который мог попросить её об этом так, чтобы она занималась этим весь день, а не бегала по этажам, обсуждая сплетни компании со всеми отделами. Сонхва не ответил сразу. Он сидел молча, чуть наклонив голову, и его взгляд стал тем внимательным и спокойным, каким он обычно смотрел на людей в момент, когда пытался понять их внутреннюю логику. — Это любопытно, — наконец сказал он. — Любопытно? — Хонджун удивлённо поднял брови. — Я бы сказал, тревожно. — Тревожно было бы, если бы Уён делал это из недоверия, – Сонхва тихо покачал головой. Он сделал короткую паузу. — Но я почти уверен, что причина другая. Хонджун скептически хмыкнул. — И какая же? Сонхва спокойно посмотрел на него. — Когда человек начинает внезапно проверять другого человека, чаще всего это означает одно из двух: либо он ищет повод держать дистанцию, либо пытается понять, почему эта дистанция вдруг перестала работать и хочет ее возвратить, но не всегда осознанно. Хонджун медленно выпрямился на стуле. — Подожди… ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, — мягко перебил его Сонхва, — что между Ари и Уёном сейчас происходит что-то, что оба пытаются контролировать через работу, – он чуть улыбнулся, — и получается у них, судя по сегодняшнему дню, очень плохо. Хонджун на секунду задумался, потом вдруг тихо рассмеялся. — Чёрт. Так вот почему атмосфера в студии была как перед коротким замыканием, – он покачал головой, наконец сам хватаясь за ложку и наклоняясь к тарелке с рисом, чтобы положить себе в рот. — Я весь день чувствовал, будто если они случайно окажутся в одном углу комнаты, половина ламп взорвётся. — Электричество — плохая вещь для аппаратуры, – Сонхва спокойно допивал стакан с пивом. Он поднял взгляд на Хонджуна. — Но иногда очень полезная для людей. — Только бы они студию раньше времени не спалили, – Хонджун фыркнул. Сонхва лишь тихо усмехнулся за стаканом пива, после чего довольно облизнул свои губы, будто обретая дополнительную уверенность в своей гипотезе благодаря алкоголю. — Судя по тому, как Уён сегодня старался держать дистанцию, он делает всё, чтобы этого избежать, – Он сделал короткую паузу и добавил уже почти задумчиво. — Вопрос только в том, сколько ещё он сможет это делать. Хонджун ещё несколько секунд сидел, уставившись в свою чашку, будто пытался на её дне найти окончательный ответ на всю эту странную историю с Ари и Уёном, а потом вдруг тихо хмыкнул, провёл ладонью по каштановым волосам и откинулся на спинку стула с тем выражением лица, которое Сонхва знал слишком давно и слишком хорошо, чтобы не распознать его мгновенно. Это было выражение человека, который сейчас начнёт говорить какую-нибудь глупость, по мнению Пака. — Ладно, — наконец произнёс Хонджун, лениво подцепляя палочками кусочек жареного мяса с тарелки, — но если всё так, как ты говоришь… то у нас на площадке назревает либо очень красивый роман, либо очень дорогая катастрофа. Сонхва спокойно поднял на него взгляд из-под еще одной тарелки с жарким. — Ты всегда мыслишь исключительно в крайностях? — Это телевизионная привычка, — без тени стыда пожал плечами Хонджун. — Всё либо становится успешным проектом, либо требует дополнительного бюджета. Сонхва тихо усмехнулся и снова взялся за поедание своей еды с такой скоростью, что едва ли рот успевал закрываться. — Удивительно, что ты до сих пор не пытаешься продать их историю как новый документальный сериал. Хонджун на секунду замер, потом медленно поднял глаза. — Не подавай мне идеи, – Сонхва закатил глаза, дожевывая очередной кусок мяса. — Я серьёзно. — Я тоже, — спокойно ответил режиссер. — Представь: «Закулисье Халазии. Сезон первый. Два человека делают вид, что игнорируют друг друга, пока вся команда медленно сходит с ума». — Название слишком длинное, – Сонхва сделал вид, что глубоко задумался, едва выговаривая слова, чтобы изо рта не вылетел случайно кусок недожеванного мяса. — Тогда просто «Электричество», — предложил Хонджун. Сонхва посмотрел на него несколько секунд, а потом тихо покачал головой. — Ты когда-нибудь устаёшь от себя? От этого бесконтрольного потока идей? Если хочешь, я научу тебя техники выключения мозга. Потому что если бы я, как психолог, анализировал всех вокруг, уже бы точно с тобой не дружил. — Нет, — совершенно серьёзно ответил Хонджун. — Это моя главная жизненная проблема. Также как и ты, Пак Сонхва. Я как навозный жук – всё свое дерьмо зачем–то таскаю с собой. Сонхва снова опустил взгляд к тарелке, но уголок его губ всё-таки дрогнул. – Вот поэтому ты и одинок – потому что не умеешь нормально выражать свою любовь, у тебя избегающий тип привязанности. Хонджун лишь закатил глаза и нервно вздохнул. – Лучше продолжай также есть и меньше говорить, главное не попади в меня остатками еды из своего рта, если соберешься сказать очередную глупость под названием "психоанализ лучшего друга". Несколько секунд они ели молча, и в этой тишине уже не было той тяжести, которая висела в разговоре раньше; она была спокойной, привычной, почти домашней, такой, какая появляется между людьми, которые знают друг друга достаточно долго, чтобы не заполнять каждую паузу словами. Хонджун вдруг снова поднял голову. — Кстати. Сонхва даже не посмотрел на него. — Что ещё? — Помнишь, как ты однажды пытался «психологически оценить» мои отношения с той журналисткой из Пусана? Сонхва тяжело вздохнул. — Я помню, как ты пришёл ко мне в три часа ночи и заявил, что она «смотрит на тебя слишком внимательно». — Она смотрела на меня слишком внимательно! — возмутился Хонджун, заканчивая свою тарелку риса. — Она брала у тебя интервью, – проговорил беловолосый, также увлеченный едой больше, чем личной жизнью друга. Хонджун на секунду задумался. — Да, но всё равно. Сонхва медленно поднял на него взгляд. — Ты тогда заставил меня полчаса анализировать её микромимику, как будто я профайлер какой-то, а не ординарный психолог на тот момент. Хонджун невинно пожал плечами. — И ты был очень убедителен. — Потому что я хотел, чтобы ты наконец пошёл спать и отстал от меня, потому что я тогда готовил свою диссертацию и итак не спал, так еще ты беспокоил по пустякам, творческая ты, блин, натура. — Слушай, – Хонджун тихо рассмеялся, – если честно, ты тогда сказал почти то же самое, что сегодня про Ари и Уёна. Сонхва нахмурился. — Я сказал, что она просто делает свою работу. — Нет, — покачал головой Хонджун. — Ты сказал: «Когда два человека слишком внимательно смотрят друг на друга, один из них обязательно начнёт делать глупости». Сонхва на секунду замолчал. Потом медленно поднял бровь. — И? — Через неделю я признался ей в чувствах, – Хонджун широко улыбнулся. Сонхва прикрыл глаза и тихо потер переносицу под очками, которые так и не снял после мотора. — Я тогда имел в виду её. — Детали, – Хонджун невозмутимо пожал плечами. Сонхва снова посмотрел на него долгим терпеливым взглядом человека, который уже много лет знает, что этот разговор всё равно не выиграть. — Иногда я думаю, что мы знакомы слишком долго. — Поздно отказываться, – Хонджун усмехнулся. – Контракт уже подписан. — Я ничего не подписывал. — Дружба считается устным соглашением, — серьёзно заявил Хонджун. Сонхва тихо вздохнул, но в его взгляде всё равно мелькнула тёплая, почти братская улыбка. За окном все меньше становилось машин, последние пару посетителей кафе за соседними столами уже покидали небольшое уютное кафе, официантка принесла новые стаканы с пиво, и разговор постепенно снова вернулся к работе, съёмкам и завтрашнему расписанию. Но где-то между этими обычными словами всё ещё тихо висела мысль, которую они оба уже озвучили: что бы ни происходило между Ари и Уёном, это только начиналось. И, судя по всему, спокойно закончиться у этой истории не получится.