4. На расстоянии дыхания

***

      Туман не рассеялся, даже когда я оставила Коноху–Люкс позади. На остановке я простояла почти полчаса. Автобус опаздывал. Мимо изредка проносились машины, но ни одна из них не принадлежала этому миру. Здесь вообще ничего не принадлежало обычным людям. Когда мой автобус наконец показался из марева, я не почувствовала облегчения. Просто заняла место у окна и прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как исчезают вдали белые огни фонарей, безупречные ограды и зеркальные фасады этого роскошного места. До моего района было около сорока минут пути. С каждым километром город становился проще: исчезала охрана, на асфальте проступали привычные трещины, а вывески становились обшарпанными. И этот мир, как ни странно, был мне ближе потому что в нем чувствовалась жизнь. Общежитие встретило меня знакомым запахом бетона и стирального порошка. Самуи уже спала, а Каруи ворочалась во сне, что-то неразборчиво бормоча под нос. Я легла в постель, но сон упорно не шел. В голове, как заезженная пленка, крутились обрывки дня: Саске. Закрытые ворота. Красно-синие всполохи мигалок в тумане. «Это связано с Хатаке...» «Несчастный случай...» Я осторожно поднялась и нащупала телефон. Экран вспыхнул, неприятно ослепив мои глаза. Пальцы сами вбили в поиск: «Хатаке Какаши. Коноха-Люкс. Профессор». Сначала посыпались сухие заголовки и дежурные соболезнования. Затем — официальное заявление, которое явно должно было поставить точку.

«Фугаку Учиха, глава клана и председатель Совета, выразил соболезнования:

"Коноха глубоко скорбит. Обстоятельства трагедии полностью изучены. Любое распространение домыслов недопустимо"».

Комментарии под записью были предусмотрительно отключены. Я листала дальше. Старые статьи, лекции, интервью... Некоторые ссылки вели в никуда, открывая пустые страницы с error 404 . И вдруг одна короткая строчка заставила меня замереть: «…обстоятельства смерти не подлежат разглашению по распоряжению Совета». Совета. Я долго смотрела на эти буквы, пока до меня не дошло окончательно. Дело было не в самой трагедии. Дело было в том, с какой тщательностью кто-то выстраивал стену вокруг этой истории. Я отложила телефон и уткнулась в подушку. «Ну что же, Мира, поздравляю. Другие в первую учебную ночь гуглят профили симпатичных старшекурсников, а ты копаешься в некрологах. Определенно, это именно та «насыщенная студенческая жизнь», ради которой стоило так вкалывать ради гранта!»

***

      Утром свет в комнате казался яснее. Солнечные полосы медленно двигались по выцветшим обоям, высвечивая каждую пылинку в воздухе и каждую нитку на моем одеяле. Я проснулась задолго до будильника. Так бывает, когда внутри поселяется ожидание какой-то беды. Телефон, брошенный на подушку, всё еще хранил след ночных поисков. Я осторожно села, стараясь не нарушать тишину, но старая кровать предательски скрипнула. — Ты чего в такую рань? — Самуи приоткрыла один глаз. Голос у неё был сонный и уютный. — Да так, не спится, — я постаралась ответить максимально буднично, застегивая пуговицы на воротнике. Самуи лениво потянулась и вдруг остановилась . Она приподнялась на локте, щурясь от яркого луча, смотря на мою одежду. — У тебя форма... другая. Ты что, сорвала куш в казино? Я остановилась с расческой в руках. — Да ладно тебе, такой же прикид . — Ну да, конечно, — Самуи села, с интересом разглядывая крой. — Фасон тот же, но сидит иначе , ткань дороже. У тебя бы ни копейки на нее не было, Мира! Я обернулась и криво усмехнулась. — Ну разумеется ни копейки , Самуи. Просто вчера вечером ко мне явилась фея-крестная. Посмотрела на мои порванную форму , расплакалась и выдала комплект из последней коллекции. Сказала, если не надену — ее лишат лицензии на чудеса. Самуи хмыкнула, оценив мою иронию, но взгляд остался серьезным. — Значит, кто-то все-таки дал? Кто? В памяти всплыл Саске. Его ровный голос и это ледяное «компенсация». — Просто дорожный инцидент, — отрезала я. — Моя любимая форма пала смертью храбрых из-за канализационного люка и дорогого автомобиля. Его владелец решил, что проще откупиться, чем слушать моё нытьё. — Какой заботливый владелец , — Самуи лукаво улыбнулась. — И, судя по качеству ткани, этот «инцидент» был как минимум с наследным принцем? — Скорее с ледяным королем, — я взяла сумку. — У него на лице было написано, что он охотнее бы переехал меня еще раз, чем тратил время на поход в ателье. Я быстро отвернулась, собирая вещи. Самуи всё заметила: мою дерганность, и то, как на щеках загорелся румянец. — Смотри, Мира. Если принцы дают такую подачку — жди подвоха. Обычно за такую «компенсацию» потом просят душу — с опаской добавила она. Я вышла в коридор, надевая пальто. Самуи была права, но она опоздала с предупреждением. Судя по взглядам, которым Саске награждал меня вчера в аудитории, моя душа уже уже была выставлена на аукцион, и он не собирался проигрывать эти торги.

***

      Я вышла из общежития пораньше. Казалось, если пройтись пешком в тишине, мысли наконец придут в порядок. Новая форма такая непривычная, но сидела она на мне идеально. Автобус приехал вовремя. Утренний туман исчез, и Коноха– Люкс выглядела как утренняя сказка: ровные линии фасадов, сверкающее стекло и залитые солнцем дорожки. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становилось неприятное чувство: город делал вид, что вчера ничего не случилось. Никакой суеты охраны, никаких заблокированных ворот. Это было хуже всего. Словно всю ночь кто-то очень тщательно стёр любые доказательства вчерашнего хаоса. На КПП панель вспыхнула зеленым с первой попытки — будто вчера меня никто не останавливал. Но охранники смотрели иначе. В их взглядах не было враждебности, только немая настороженность. Я вошла на территорию Академии, непроизвольно замедляя шаг. Утренний поток студентов тянулся к главному входу. В коридоре у шкафчиков стоял привычный шум. Качественная ткань формы сидела на мне как на манекене, но я всё равно ощущала себя самозванкой . Именно новая форма сделала меня заметной для тех, от кого хотелось держаться подальше. — Ого… — голос Ино прервал гул коридора. — Девочки, вы только посмотрите на это преображение. Они обернулись одновременно. В их глазах вспыхнул тот самый оценивающий интерес, который не сулил ничего хорошего. Ино подошла почти вплотную, склонив голову, будто изучала товар в витрине. — Новая форма? — её улыбка была приторной. — Прямо из нашего бутика. Смотри-ка, как ты стараешься стать… ну, похожей на нас. Девчонки за её спиной театрально усмехнулись. Я молчала, чувствуя, как внутри натягивается струна. Ино скользнула взглядом по моему воротнику, выискивая изъян. — Хотя, знаешь… — она сделала паузу, изображая задумчивость. — Та твоя старая тряпочка… Как бы это сказать? Она сидела на тебе лучше. По крайней мере, соответствовала твоему уровню. В груди что-то оборвалось. Дело было не в «тряпке». Я вспомнила мамины руки. Как она полночи сидела под лампой, подшивая мой воротник, чтобы выглядело всё аккуратно. Вспомнила её вздох облегчения, когда всё хорошо на мне сидело. Горло перехватило. Я могла стерпеть насмешки над собой, но не над её трудом. Воздух стал обжигающим. Челюсти сжались так, что зубы хрустнули. Ругательства уже рвались наружу — мне стало плевать на последствия. — В эту «тряпочку», — мой голос прозвучал глухо, — вложено гораздо больше смысла чем в твою…. Я осеклась. Не договорила. Горло перекрыло спазмом. Ино прищурилась, вскинув бровь. Она почувствовала мою слабость и подалась вперед, как хищник, учуявший жертву. — Что ты сказала? — переспросила она с фальшивым интересом. — Давай, договаривай. Вложено что? Нищета? Или ручной труд из низшего квартала? Девчонки за её спиной зашептались, предвкушая мой позор. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но внезапно шум в коридоре стих. — Слишком много шума из-за одной юбки. Прямо за спиной Ино, раздался низкий баритон. Саске стоял, небрежно прислонившись к шкафчику и скрестив руки на груди. Ино тут же переменилась в лице, её надменность исчезла, уступив место растерянности. Потом медленно перевел взгляд на меня. В его глазах не было сочувствия. Напротив только жесткое предупреждение. — « Молчи. Ты не знаешь, на что подписываешься». Это не была поддержка. Это был приказ не лезть в огонь, который мне не под силу потушить. Ино растеряно захлопала ресницами, пытаясь вернуть самообладание. — Саске... мы просто обсуждали... — Мне не интересно, — отрезал он, не давая ей договорить. Я сделала глубокий вдох, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Горький осадок от несказанных слов жег горло. Не сказав больше ни слова, я развернулась и пошла прочь. Я почти бежала по коридору, чувствуя на затылке его тяжелый, пристальный взгляд. В этот момент я ненавидела свою новую форму даже сильнее, чем их издевательства.

***

      Гул коридора остался где-то позади, превратившись в невнятный шум. Я почти дошла до лестницы, когда тишину прервало одно-единственное слово: — Постой. Это было не просьбой, а приказом. Я обернулась и на мгновение забыла, как дышать. Саске был в двух шагах. Он подошёл вплотную. Его ладонь легла на стену рядом с моим плечом, запирая меня в угол. Он не касался меня, но я кожей чувствовала исходящий от него жар, его близость, его тело в опасной близости от моего. Я подняла взгляд. Он был слишком близко. Свет падал на его лицо под углом, вырезая тени под скулами, подчёркивая резкие линии челюсти, точёный изгиб губ. Тёмные глаза, смотрели на меня сверху вниз, прямым, обжигающим взглядом, который проникал слишком глубоко, вынимая наружу всё, что я прятала. Сердце колотилось где-то в горле. В животе всё стянулось в тугой узел, острый и пугающе приятный. — Ты собиралась ей ответить,— голос стал ниже. Это не был вопрос, а подтверждение. Во мне вспыхнула слабая, запоздалая гордость. — Я не могла молчать. — Должна была, — он сделал шаг ближе, и расстояние между нами исчезло. — Здесь — да. Запах его парфюма окутал меня полностью — свежая хвоя, лёгкий табак. Вытесняя весь мир, оставив только его. — Таким, как она, отвечают в двух случаях, — продолжал он, не отводя взгляда. — Когда ты выше по статусу. Или когда тебе уже нечего терять. Он выдержал паузу, заставляя меня прочувствовать вес этих слов. — А у тебя пока нет ни первого, ни второго. Его взгляд держал меня в плену этой опасной близости, не давая отвернуться, убежать, спрятаться. Потом он наклонился ещё ниже, к самому моему уху. Его дыхание коснулось щеки, горячее, обжигающее, и это место вспыхнуло невыносимым жаром. По телу прокатилась волна мурашек. — Здесь всё просто, — выдохнул он прямо мне в ухо, и от его низкого голоса, у меня сжалось внизу живота. — Хочешь остаться? Будь: Незаметной. Тихой. Мышкой. Внутри всё перевернулось. Тело реагировало на него сильнее, чем разум успевал осознавать опасность. Его взгляд на мгновение скользнул ниже, к линии моего горла, задержался там, и я почувствовала, как участился пульс под его взглядом. В его глазах мелькнуло что-то хищное, тёмное. Интерес? Понимание? Или просто оценка жертвы? Я сглотнула, и увидела, как его взгляд проследил за этим движением. Потом он резко отступил. Словно обжёгся. — Я дал тебе деньги не ради показухи, — произнес он тише, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. — А чтобы ты перестала быть мишенью. — Зачем тебе это? — мой шепот прозвучал почти надломленно. Саске остановился. Он посмотрел в окно, туда, где за стеклом застыла безупречная Коноха, и его плечи на миг дрогнули. Когда он снова повернулся ко мне, в его глазах не было холода — только подавленная ярость. — Я просто не хочу... — он запнулся, и на мгновение мне показалось, что он сейчас скажет что-то очень важное. — Не хочу, чтобы в этом месте стало на один труп больше. Он произнес слово «труп» не как угрозу, а как личную потерю. Будто перед его глазами в этот момент стоял Какаши — человек, которого он не смог или не успел спасти. Это было мгновенное откровение, вспышка боли, которую он тут же поспешил спрятать обратно под маску равнодушия. — Не заставляй меня жалеть о том, что я вмешался, — добавил он уже тверже. И ушёл. Даже не оглянулся. Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Щека все ещё горела, внизу живота тянуло. Я провела дрожащими пальцами по лицу, пытаясь остыть, прийти в себя. Что это было? Теперь я поняла: за его цинизмом скрывается не пустота, а страх. Страх потерять кого-то ещё. И этот страх связывал нас крепче любой клятвы. Крепче, чем мне хотелось признавать.​​​​​​​​​​​​​​​​