10. В объятиях тьмы

***

      Коридор тонул в густых сумерках, лишь аварийные лампы под потолком отбрасывали на пол болезненно-желтые полосы света. Я стояла у шкафчика и не двигалась. Время будто замедлилось, или остановилось совсем. Кровь продолжала капать, ритмично стекала по пальцам на пол. Я сжимала ладонь сильнее, но боль не отпускала, только становилась глуше, привычнее. Взгляд упирался в надпись «ЗАПОМНИ», буквы расплывались красным пятном на сером металле. Шаги за спиной я услышала слишком поздно. Бесшумный звук, кто-то остановился в двух метрах позади. Я развернулась резко, инстинктивно отступая к шкафчику. Готовая к чему угодно: к Сакуре, к Ино, к кому-то от Орочимару, к ещё одной игле. Хината. Она стояла в паре метров, невысокая, почти невесомая в своей форме. Темные волосы с синим отливом обрамляли лицо, которое в полумраке казалось фарфоровым. Но взгляд... в этих больших, светлых глазах не было привычного взгляда тех наследников — сверху вниз. Только неприкрытый ужас. Она смотрела на мою руку, и ее пальцы, прижатые к груди, судорожно сжимали ткань её накидки. Когда она увидела мою руку, то её лицо побледнело. — Что случилось? Ты в порядке? — голос тихий, но в нём была настоящая тревога. Я смотрела на нее долго с подозрением. Кто она? Очередная пешка, отправленная добить меня? Но в ней не было этого надменного блеска, этой хищной уверенности, с которой здесь принято перешагивать через людей. Хината выглядела как человек, который сам напуган произошедшим. — В порядке? — я выдавила из себя нервный смешок с примесью горечи. Хината сделала шаг вперед. Ее движения были почти бесшумными. — Тебе нужна помощь, — несмотря на дрожь в голосе, сказала она. Я посмотрела на неё и кивнула. Сил на слова больше не осталось. Хината шагнула ближе, осторожно, но без колебаний. Она извлекла из кармана шелковый платок – неуместно чистый для этого испачканного кровью места. Ее прохладные пальцы коснулись моей кожи. Она перевязывала меня молча, затягивая узел с такой бережностью, будто лечила раненого зверька. Краем глаза я заметила, как её взгляд скользнул к ручке шкафчика, к той тонкой игле, что всё ещё торчала там. Она застыла. Глаза расширились, дыхание на секунду прервалось. Я видела, как побелело её лицо, как сжались губы в тонкую линию. Хината бегло осмотрела надпись на шкафчике, потом посмотрела на мою руку, потом мне в глаза. И в её взгляде было не просто сочувствие, там был страх. Страх за меня. Может, за себя тоже. Она крепче сжала мою руку и ничего не сказала. Но я поняла её знак: «Я видела. Я знаю. И я здесь». — Спасибо, — выдохнула я. Голос вышел еле-звучным. Она качнула головой, отводя взгляд. — Не за что. Я посмотрела на её лицо, мягкое и открытое, и слова вырвались сами, неожиданно искренние: — Не думала, что в этом месте найдётся кто-то, кто поможет просто так. Без расчёта. Хината подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то печальное. — Здесь многие потерялись в себе подстраиваясь под систему, — сказала она тихо. — Все боятся, все защищаются, все атакуют. Забыли, что можно по-другому. Пауза. Она сжала руки вместе, словно собираясь с духом. — Если бы люди чаще останавливались и смотрели друг на друга… не как на угрозу или как соперника, а просто как на людей, — она замолчала, подбирая слова. — Может, здесь было бы не так холодно. Что-то в её словах зацепило меня, напомнило о ком-то. — У меня был один человек, который так думал, — сказала я тихо. — Он верил, что людям можно доверять, что всё наладится, если не сдаваться. Но …. его недавно отстранили от занятий. Хината подняла взгляд, брови удивлённо дрогнули. — Ты о Наруто? — Да. Он мой единственный друг здесь. Что-то изменилось в её лице. Щёки порозовели, глаза стали теплее, мягче. Она улыбнулась, и эта улыбка была такой нежной, что я сразу всё поняла. — Он… хороший человек, — сказала она тихо, и в голосе была такая искренность, что стало почти больно. Она встряхнула головой, будто отгоняя мысли, и посмотрела на меня снова. — Если понадобится помощь, обращайся ко мне. Я посмотрела на неё, на эту хрупкую девушку с добрыми глазами, и что-то внутри меня сдвинулось. Страх не ушёл, боль в ладони пульсировала под платком. Но рядом с ней стало чуть легче дышать. — Спасибо, Хината, — сказала я и впервые за весь этот чёртов день почувствовала, что не совсем одна.​​​​​​​​​​​​​​​​ Вдруг за спиной послышались шаги — ровные и уверенные, без спешки. Я обернулась. Неджи. Высокий, с длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Глаза светлые, почти белые, холодные как лёд. Взгляд скользнул по полу, зацепился за капли крови, поднялся к моей перевязанной руке. Он остановился в нескольких шагах. Тело напряглось мгновенно.Один быстрый шаг вперёд, и он уже стоял между мной и Хинатой, слегка прикрывая её собой. — Хината-сама, всё в порядке? — голос тихий, но в нём была сталь. Взгляд не отрывался от меня. Оценивающий и абсолютно непроницаемый. Хината вздрогнула от неожиданности, но тут же положила руку ему на плечо. — Неджи-нисан, всё хорошо. Я просто помогла, ничего страшного. Он не отступил. Взгляд прошёлся по мне медленно, сканирующе: окровавленная ладонь, белый платок с красными пятнами, игла в ручке шкафчика, надпись «ЗАПОМНИ». Внутри у меня всё сжалось. Не от страха, а от этого взгляда. Он не обвинял, не угрожал. Просто фиксировал каждую деталь, запоминал, складывал картину. И от этого было хуже всего. Хината потянула его за рукав настойчиво. — Неджи, правда, всё в порядке. Он задержал взгляд на мне ещё на секунду, потом перевёл на Хинату. Лицо чуть смягчилось, но ненамного. — Водитель ждёт, — сказал он спокойно. — Нам пора. Неджи развернул её мягко, но без права на возражение, и повёл по коридору. Хината шла рядом, но я видела, как она оглядывалась через плечо, видела тревогу в её глазах. Они прошли метров десять, когда Неджи остановился. Голос его был тихим, но я всё равно расслышала каждое слово в пустом коридоре. — Хината-сама, вы не должны были вмешиваться. — Она была ранена, — ответила Хината мягко, но твёрдо. — Я не могла просто пройти мимо. — Могли. И должны были. Пауза. Я видела, как напряглись плечи Хинаты. — Она не опасна, Неджи. Она сама в опасности, разве ты не видел? — Именно поэтому вам не следовало приближаться, — голос Неджи стал жёстче. — Если она помечена, то рядом с ней небезопасно. Вы это понимаете? Хината остановилась, развернулась к нему. Я не видела её лица, но слышала, как изменился её голос, стал тише, но не слабее. — Я понимаю. Но если все будут думать так же, как ты, то она останется совсем одна. И тогда… тогда — она не договорила. Неджи замолчал. Долгая пауза, тяжёлая и напряжённая. — Ваша доброта однажды вас погубит, — сказал он наконец, и в голосе была не злость, а что-то другое. Обреченность, может быть. Или предостережение. — Может быть, — ответила Хината тихо. — Но я не хочу жить, боясь протянуть руку. Ещё одна пауза. Потом Неджи вздохнул, едва слышно. — Тогда я буду рядом. Чтобы прикрывать вашу спину, когда вы будете протягивать эту руку не тем людям. Хината улыбнулась, я видела это по тому, как расслабились её плечи. — Спасибо, Неджи-нисан. Он кивнул, развернулся и повёл её дальше по коридору. Но перед выходом Хината обернулась ещё раз, посмотрела на меня через всё расстояние. В её глазах была тихая тревога и что-то ещё. Надежда, может быть. Я кивнула ей, едва заметно. Они исчезли за поворотом. Коридор снова опустел. Я осталась одна с перевязанной рукой, каплями крови на полу и ощущением, что даже добро в этом месте нуждается в защите. А может, именно оно и нуждается больше всего.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

      Я вышла из Академии, когда день уже перетекал в вечер. Небо было серым, без единого просвета, и темнело быстро, будто кто-то задернул чёрную занавесу. Фонари зажглись рано, их жёлтый свет размывался в сумерках мутными пятнами. Я пошла привычной дорогой к КПП, но метров через сто наткнулась на жёлтые ленты, протянутые поперёк тропы. За ними стояли молчаливые фигуры в форме, переговаривались короткими фразами по рации. Что там случилось, я не знала и спрашивать не стала. Просто развернулась и пошла в обход. Через маковое поле. Я обычно избегала этого пути, но сейчас выбора не было. Трава под ногами была влажной, она сразу промочила обувь. Маки вокруг лежали тёмными пятнами, лепестки в сумерках казались не алыми, а почти чёрными, как запёкшаяся смола. Ветер шевелил их, заставлял шуршать, и этот звук был тихим, но от него по спине ползли мурашки. Я ускорила шаг и не оглядывалась, пока не вышла на дорогу. Остановка была пустой. Ни души, только ветер гонял по асфальту мусор и сухие листья. Машины изредка проносились мимо, шины шипели по мокрой дороге, фары на секунду выхватывали меня из темноты и снова бросали в неё. Никто не останавливался. Я ждала автобус. Сначала десять минут, потом двадцать, потом полчаса. Потом час. Стемнело окончательно. Холод пробирал сквозь форму, пальцы онемели и перестали слушаться. Я достала телефон, на экране высветилось «нет сигнала», потом он мигнул и погас совсем. Не включался, сколько я ни нажимала на кнопку. Семь часов вечера. Автобус так и не пришёл. Я стояла, прижавшись спиной к холодному металлическому столбу, и смотрела на пустую дорогу, пытаясь понять что делать. Ждать дальше в надежде, что автобус всё-таки придёт? Идти пешком через тёмный район, два часа по пустым улицам? Позвонить кому-то? Только вот кому? Наруто отстранён, и я даже не знаю где он сейчас. Хината под охраной Неджи, и после его слов я не имею права втягивать её в свои проблемы, Саске после того что случилось в спортзале… Ветер усилился, принёс с собой запах дождя, гари и чего-то сладковато-гнилого. Я поёжилась и глубже втянула голову в воротник. Фонарь над остановкой мигнул раз, другой, потом с тихим щелчком погас, оставив меня в полутьме. Только свет от дальних фонарей и редкие фары проезжающих машин. Вдруг рядом что-то изменилось в воздухе. Тихий шелест шин по мокрому асфальту, почти неслышный. Машина остановилась в метре от меня. Чёрный Mercedes-Maybach, глянцевый, как разлитая нефть, отражающий огни фонарей искажёнными бликами. Переднее стекло опустилось бесшумно. Итачи. Первое, что я увидела — его руку на руле. Длинные пальцы, безупречный манжет белоснежной рубашки. Потом лицо. Он был красив той величественной красотой. Черты точёные, аристократичные — высокие скулы, прямой нос, чёткая линия челюсти. Кожа бледная, почти фарфоровая в неровном свете фонарей, контрастирующая с чёрными волосами, собранными низко на затылке. Несколько прядей выбились и обрамляли лицо, смягчая его строгость. Но главное — глаза. Тёмные с глубиной, в которой можно утонуть. Они смотрели прямо на меня, спокойно, внимательно, и от этого взгляда в груди что-то сжалось. В них была власть, тихая и абсолютная, та, что не кричит о себе, но чувствуется каждой клеткой тела. Воздух стал гуще. Дышать мне стало труднее. — Добрый вечер, — голос бархатный и обволакивающий, как дорогой виски. — Холодная ночь для ожидания. Я молчала, сжимая раненую ладонь. Его взгляд скользнул к моей перевязанной руке, задержался, вернулся к лицу. — Вы в порядке? — Ничего серьёзного , все хорошо. — ответила я, и голос прозвучал глухо. — Рад это слышать. — пауза, в которой повисло что-то невысказанное. — Дороги перекрыты. Автобусы не ходят. Я сглотнула. В голове пронеслось: как домой? Пешком два часа до общаги, ночью? Он продолжал смотреть на меня, и в этом взгляде была такая спокойная уверенность, что захватывало дыхание. — Далеко живёте? Я замялась. — Достаточно. — И как планируете добираться? — пауза. — Пешком? В такую погоду? С раненой рукой? — Справлюсь, — сказала я резче, чем хотела. Он улыбнулся едва заметно, одними уголками губ. — Не сомневаюсь. Вы выглядите как человек, который привык справляться. — Его взгляд скользнул по моему лицу. — Но всё же…. Что-то в его тоне заставило меня насторожиться. Слишком мягко, понимающе и располагающе. — Вы что-то хотите предложить? — спросила я прямо, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Могу, — ответил он откровенно, не отводя взгляда. — Я еду за город. Могу подвезти вас до ближайшей станции метро. — Почему? — Потому что холодно. Потому что поздно. Потому что автобусов нет. — Вы член Совета, — сказала я. Его лицо не изменилось. — Да и… Вы боитесь меня? Прямой вопрос застал врасплох. — Должна? Он усмехнулся — тихо, и в этой усмешке было что-то хищное. — Это зависит от того, что вы сделали. Длинная пауза. Воздух между нами сгустился. — А вы сделали что-то незаконное, из-за чего меня стоит бояться? — спросил он мягко, и в голосе была такая бархатная опасность, что по спине пробежал холодок. — Нет, — ответила я твёрдо. — Тогда бояться не стоит. — Я не знаю вас – неуверенно сказала я. — Это легко исправить. — В его глазах мелькнуло любопытство. — Садитесь. Поговорим по дороге. — Я не привыкла садиться в машины к незнакомцам. — Мудро, — кивнул он. — Но я не незнакомец. Вы знаете моё имя, должность, фамилию. — Взгляд скользнул по моему лицу. — И вы замерзаете. Он был прав. Холод пробирал до костей. — Что вы с этого получите? — спросила я подозрительно. Он улыбнулся — тёплой, почти располагающей улыбкой. — Удовлетворение от хорошего поступка? — Лёгкая ирония в голосе. — Или компанию на скучную дорогу. Я смотрела на него, на эти тёмные глаза, на спокойное лицо, и чувствовала как сопротивление рушится. Не доверие. Но усталость. Холод. Боль в ладони. И этот голос, который обволакивал, убеждал, заставлял забыть об осторожности. Он словно водил меня в транс, гипнотизировал меня. Я это понимала. Но понимание не помогало, хотя я сопротивлялась. Я выдохнула, и решилась. — Хорошо. Салон машины пах сандалом и тёплым деревом — дорого, изысканно. Кожа сидений была графитового оттенка, мягкая и приятная на ощупь. Свет от приборной панели падал мягко, подчёркивая профиль Итачи за рулём — точёный, почти скульптурный. За окном Коноха медленно удалялась. Стеклянные фасады, ровные фонари, идеальные дорожки становились всё меньше и меньше, растворяясь в сумерках. Тишина была полной. Только тихий гул мотора и дыхание — моё и его. Вопрос крутился в голове с самого начала, но я не решалась. Наконец выдохнула. — Почему дороги перекрыты? Итачи посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Глаза его на секунду встретились с моими, потом вернулись на дорогу. — Три дня назад пропал инженер Генма Ширануи, — сказал он ровно, без эмоционально . — Один из тех, кто отвечает за инфраструктуру района. Совет перекрыл дороги для поиска. Пока не найдут. Меня парализовало. В голове всплыло воспоминание, как удар: КПП. Мигалки. Охранники и их напряжённые голоса: «Инженер. Ещё один». Взгляд одного из них — холодный, окончательный: «Это не ваше дело». И шёпот: «Это связано с профессором Хатаке». Я не выдержала. Следующий вопрос вырвался тише, осторожнее. — А дело Какаши-сенсея? — Я сглотнула. — Как оно… продвигается? Тишина. Итачи не ответил сразу. В зеркале заднего вида я увидела, как бровь его едва приподнялась. Рука на руле чуть сжалась — пальцы побелели на мгновение. Вопрос ему явно не понравился. Потом он выдохнул. — Расследование ведут специалисты, — сказал он без интонации. — Я не имею к нему прямого отношения. Пауза. Тяжёлая, давящая. — Но могу сказать одно, — добавил он тише, и в голосе появилось человечное. — Профессор Хатаке был хорошим человеком. Талантливым. Жаль, что так вышло. Был. Прошедшее время. Внутри всё сжалось от этого слова, от его тона, от того, как он закрыл тему одним словом. Я поняла: дальше спрашивать нельзя. Я прижалась к двери, будто это могло сделать меня незаметнее. Дождь начал тихо барабанить по крыше, дворники лениво размазывали воду по стеклу. Итачи молча вёл машину, и тишина в салоне стала почти осязаемой. Прошло минут десять, может больше. Я считала капли на окне, пыталась сосредоточиться на чём угодно, кроме его присутствия рядом. Но это не работало. Он заполнял собой всё пространство машины, даже молча. Он первым нарушил тишину. Голос прозвучал мягко, с той вежливой интонацией, от которой невозможно отмахнуться. — Как вам Академия, Мира? Привыкаете? Я чуть повернулась, удивлённая, что он знает моё имя. Мы ведь не представлялись. Но, конечно, он знает! Такие люди всегда знают ! — Постепенно, — ответила я, стараясь звучать ровно. — Но пока трудно. Это место… ещё не приняло меня. Итачи слегка кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Коноха-Люкс редко принимает сразу, — сказал он задумчиво, и в голосе была какая-то тёплая грусть. — Она наблюдает. Изучает. Оценивает каждый ваш шаг, каждое слово. И только потом решает, достойны ли вы стать её частью. Пауза. Дворники продолжали свой монотонный танец. — Но вы держитесь стойко. — Он бросил на меня быстрый взгляд в зеркале. — Многие грантовые студенты отчисляются уже в первую неделю. Не выдерживают давления. Слова прозвучали не как комплимент, а как объективный факт. Но от этого внутри всё равно что-то потеплело. — А мой брат? — спросил он коротко, переключая тему. — Саске учится с вами в одном потоке. Как он… в Академии? Я замялась, подбирая слова осторожно. — Он держится особняком. Но все, вокруг него… крутятся. Итачи сдержанно улыбнулся. Но в этой улыбке было что-то личное, почти братское. — Это в его стиле, — сказал он тихо, и в голосе прозвучала нежность, которую он даже не пытался скрыть. — Саске всегда притягивал людей. Даже когда отталкивал их. Тишина вернулась, но уже не такая тяжёлая, почти комфортная. Потом он спросил прямо, не отрываясь от дороги: — А что насчёт вас, Мира? Я замерла. Вопрос был простым, но в его голосе чувствовалась та же замаскированная власть, тихая настойчивость. Он ждал настоящего ответа, не формальности. Я открыла рот, но слова застряли в горле. Что сказать? Что мне страшно каждый день? Что я чувствую себя чужой среди этих людей? Что его брат пугает меня не меньше, чем притягивает? Что весь этот мир давит, как каменная плита на грудь, и я не знаю сколько ещё выдержу? Я сжала раненую ладонь под платком, боль отозвалась остро, напоминая об игле, о надписи «ЗАПОМНИ», об Орочимару, о постоянном давлении, о том, что кто-то методично пытается меня сломать. Итачи заметил. В зеркале заднего вида мелькнул его взгляд — тёмный, глубокий, внимательный . Он задержался на мне чуть дольше, чем нужно, скользнул по сжатым пальцам, напряжённым плечам, по тому, как я отвернулась к окну, пытаясь спрятаться. Он всё увидел. Всё понял. — Расслабьтесь, Мира, — сказал он тихо, и в голосе появилась мягкость, почти интимная. — Вы слишком напряжены. Пауза. Машина плавно притормозила на светофоре. — Я не кусаюсь, — добавил он , с той бархатной интонацией, от которой что-то дрогнуло в груди. — По крайней мере… пока. Последнее слово повисло в воздухе, обволакивающее и опасное одновременно. Я посмотрела на него в зеркало. Он улыбался — едва заметно, одними уголками губ, но в его глазах мелькнуло что-то опасное. За улыбкой была скрыта сила, контроль, власть, которую он даже не пытался скрывать. От этого взгляда перехватило дыхание. Светофор переключился на зелёный, машина тронулась, и я отвернулась к окну, пытаясь унять внезапное сердцебиение. Что происходит? Почему от его слов, от его голоса, от этой улыбки становится так тепло и так страшно одновременно? Я сжала пальцы сильнее, чувствуя как боль в ладони возвращает меня к реальности. Не доверяй ему. Он член Совета. Он опечатал кабинет Какаши. Он опасен. Но голос внутри шептал другое: он увидел и проник в твою душу и не осудил. Может, он не враг? Дождь усилился, стёкла запотели по краям, и мир за окном стал размытым, нереальным. И я не знала, что страшнее: остаться одной в этом холодном мире или довериться человеку, который видет меня и мою душу насквозь, и который может уничтожить меня одним словом.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

      Mercedes остановился у остановки метро. Дождь превратился в морось, фонари отражались в лужах размытыми пятнами света. Итачи вышел первым. Он обошёл машину и открыл мне дверь, жестом приглашая выйти. Лёгкий наклон головы, почти галантный. Я сделала шаг на мокрый тротуар, и в этот момент нога предательски подвернулась. Каблук зацепился за неровность асфальта, или я просто потеряла равновесие от усталости и напряжения всего дня. Тело наклонилось вперёд, мир качнулся, и я уже мысленно приготовилась к унизительному падению лицом в лужу. Но не упала. Его руки поймали меня мгновенно и уверенно, будто это он и предвидел. Одна обхватила талию крепко, вторая легла на спину, прижимая к себе. Тепло его тела обожгло сквозь ткань одежды. Я уткнулась лицом в его грудь, в безупречную белую рубашку, и на секунду мир сузился до этого прикосновения. Время остановилось. Сердце стучало так громко, так отчаянно, что казалось, он должен был его услышать сквозь все слои одежды. Я замерла, не смея пошевелиться, не смея дышать. А потом невольно вдохнула. Его запах. Совсем не такой, как у Саске. У того всегда был насыщенный, доминирующий аромат: резкий дорогой парфюм с холодной металлической нотой и острой хвоей, будто лес после грозы. Агрессивный, властный, не оставляющий выбора. Он врезался в память, не давал забыть о себе. А Итачи пах иначе. Тёплый сандал, лёгкий дым чая и едва уловимая пряная свежесть, как утренний воздух в горах. Мягкий, обволакивающий, притягивающий. Запах, который заставлял невольно вдохнуть ещё раз, ещё и ещё, запоминая каждую ноту. Я медленно подняла голову. Его глаза смотрели на меня. Тёмные, бездонные, с длинными ресницами, отбрасывающими тень на высокие скулы. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде была такая глубина, что захватывало дыхание. Он не просто смотрел. Он изучал. Как будто видел всё, что я прячу даже от себя: страх, усталость, подозрения, растерянность, это внезапное тепло в груди от его близости. Этот взгляд проникал слишком глубоко, раздевал дотла, и мне стало не по себе. Будто я стояла перед ним обнажённая, хотя была полностью одета. Будто он читал меня, как открытую книгу, видел каждую мысль, каждое сомнение. Я почувствовала, как его рука на моей спине чуть сжалась, почти незаметно, и от этого прикосновения затрепетало в груди. Потом он медленно отстранился. Мягко, но решительно, убрав руки и отступив на шаг, возвращая мне личное пространство. — Вам стоит быть осторожнее, — сказал он спокойно без упрека. Щёки вспыхнули огнём. Я почувствовала, как жар разливается по лицу, по шее, и возненавидела себя за эту предательскую реакцию. Я поспешно отступила, опустив взгляд, пробормотала сбивчиво: — Спасибо… что подвезли. Правда. Я… Не закончила. Поклонилась неловко, почти судорожно, и развернулась, уходя быстрым шагом. Почти бегом. Не оглянулась. Не посмела. “Браво, Мира,” — подумала я, шагая по мокрому тротуару, чувствуя, как сердце всё ещё бешено стучит в груди. “Оскар за грацию гарантирован. Споткнуться при выходе из машины. Упасть в объятия самого Итачи Учихи, члена Совета, одного из самых влиятельных людей Конохи.” “Идеально. Просто идеально.” Я усмехнулась сама над собой — горько, устало, но с лёгким, почти болезненным теплом где-то внутри, которое никак не хотело уходить.