12. «Кости»

      Я проснулась от странного ощущения, будто меня ударили по голове изнутри. Мир качнулся, и несколько секунд я просто лежала, не понимая, где нахожусь. Видела потолок, свою руку на одеяле, луч света с окна . Знакомые вещи, но они не складывались в картину. Просто существовали сами по себе. Голова была невероятно тяжёлой. Не болела, а будто налилась свинцом. Я попыталась приподняться, и меня тут же отозвало тошнотой. Горечь подкатила к горлу, такая химическая и противная, что я сглотнула. Горло ответило сухой болью. Во рту стоял вкус, как будто я всю ночь жевала фольгу. Язык прилип к нёбу. А в висках началось. Тихая пульсация. Потом настойчивее. Будто кто-то маленький и злой стучит изнутри. Прямо по костям. Тук-тук-тук. Со временем творилось что-то непонятное. То минута тянулась целую вечность, пока я разглядывала трещину в штукатурке. То я проваливалась куда-то, и меня выдёргивало обратно только следующим ударом в висок. Автобус. Мысль прорезала эту мутную пустоту. Я резко повернулась к тумбочке, и комната поплыла. Цифры на будильнике сначала не читались. Семь... три... что? 07:42. Утренний автобус уходил в 07:15. Значит, не опоздала. Я его просто проспала. Мой собственный организм дал сбой. И тогда это накатило. Я села на край кровати, сгорбившись, и слушала, как моё же тело бьёт в набат без всякой причины. Оно выставляло счёт. Те таблетки, что должны были помочь, дали только забытьё. А теперь приходила расплата. Собраться оказалось миссией. Движения были неповоротливыми и неуклюжими, как будто я управляла чужим телом по плохой связи. Рука тянулась к зубной щётке, а брала тюбик с кремом. Надела один носок, второй десять минут искала под кроватью. На столе — бардак: чертежи, папка с проектом, фотоаппарат для обмеров. Я тупо смотрела на это, пытаясь сообразить, что брать. Взяла всё подряд, сунула в рюкзак. Потом поняла, что забыла зарядку для планшета. Полезла в рюкзак, и край папки больно ткнул в ладонь — ту самую, с бинтом. Боль была тупой, напоминающей. Я на секунду замерла, сжав руку в кулак. Бинт уже пожелтел, но под ним всё ныло. Напоминание. Из спальни донёсся сонный голос Самуи: — Ты чего как ураган в семь утра? Лекции начались что ли? — Проект, — буркнула я, даже не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло. Каруи что-то проворчала в подушку. Мне было всё равно. Их жизнь — тёплая постель, моя — старый парк и дедлайн. Я натянула куртку, не проверив, на той ли стороне молния. Рюкзак тяжело рухнул на плечо. Ещё один взгляд на беспорядок в комнате — и я выскользнула в коридор. За мной щёлкнул замок. Тишина подъезда оглушила. Я стояла на лестничной площадке, слушая, как бьётся сердце. Как у загнанного зверя, который сам не знает, куда бежит. Но назад пути не было. Только вперёд. В парк доделать Проект.

***

      На остановке было солнечно и буднично. Утро раскрасило асфальт золотыми полосами, пахло бензином и свежей выпечкой из соседней булочной. Люди собирались у расписания, кто-то торопливо курил, отгоняя дым ладонью, а кто-то оживлённо вёл разговор. У всех было своё утро, свои заботы, свои планы. В автобусе я села у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Спереди уселись две девушки, студентки судя по рюкзакам. Они наперебой строили планы на вечер и делились сплетнями об общих знакомых. Одна из них что-то показала другой на телефоне: — Смотри, СМИ опубликовали новые фото того Учихи! Говорят, недавно его видели в ресторане «Narisawa». Она наклонила телефон. На экране мелькнул кадр: чёткий профиль, резкая линия скулы, тёмные волосы. Снято так безупречно, будто для обложки. Это был Саске. — Боже, — присвистнула вторая, наклоняясь. — Ну невозможно же так выглядеть. Это ж просто несправедливо. Рядом с таким только и делай, что на него пялься! Я не хотела слушать, но их слова невольно проходили через меня. — А вот вчерашнее, — не унималась первая, листая дальше. — С Сакурой Харуно. Видимо, вместе ужинали. Ещё пара кадров. Он сидел у самого окна, слегка откинувшись на спинку стула. В рубашке цвета вороньего крыла, с прядями, упавшими на лоб. Свет из окна падал сбоку, очерняя резкую линию скулы. Серебряные часы поблескивали на запястье. Рядом — она. В платье нежного, персикового оттенка, которое открывало плечи. Волосы были аккуратно убраны на одну сторону. Улыбка не для фото, а естественная, будто она действительно здесь, с ним, в этом моменте. На столе — гладкая мраморная столешница, два бокала с янтарным напитком , пионы в низкой вазе. В самом зале царил приглушённый полумрак, свет от ламп падал на стол и отражался в зеркальных стенах, создавая ощущение уединения и интимности. — Ну, Харуно же, — вздохнула вторая, и в её голосе прозвучала знакомая, горьковатая зависть. — Кому ещё светить рядом с Учихой... Я отвернулась к своему отражению в стекле. Бледное лицо, синяки под глазами, скомканная куртка. Я ехала делать замеры в парк, ради того, чтобы меня не вышвырнули с Академии. А там — ресторан. Романтические ужины при мерцающих свечах. И снимки, на которых он выглядел так, словно вся вселенная принадлежит ему. Он отталкивал и притягивал одновременно. Также его последние слова ….. отзывались во мне горечью. Сейчас он наверное даже не подозревал что его вчерашний ужин теперь обсуждают в автобусе. А я в это время из последних сил держалась, чтобы просто не рассыпаться от тяжести и усталости , что навалились на плечи мёртвым грузом.

***

      Парк оказался именно таким, каким я его нарисовала на плане. Старым. Облезлая краска на скамейках слезала клочьями, обнажая гнилое дерево. Фонари стояли криво. Дорожки зарастали травой, асфальт трескался и проваливался, образуя опасные ямы, которые я пометила на плане красным. Детская площадка была пустой. Качели скрипели на ветру, одиноким, тоскливым звуком. Горка была покрыта слоем пыли и жёлтых листьев. Ни детей, ни матерей — никого. Только я, фотоаппарат и этот давящий звук скрипа. И тут я увидела знак. “Парк Higashi” Место реконструкции. Аварийное зона. Вход посторонним запрещён. Я перевела взгляд с таблички на прогнившие скамейки и провалы в асфальте. Никакой реконструкции здесь не было. Была только тишина и чувство, что эта земля не восстанавливается. Она тихо умирает. Рядом, за низким забором, начиналось маковое поле. Сейчас, под солнцем, оно было просто красивым. Алое, бархатное, лёгкое. Ветер колыхал стебли, и казалось, что это просто море из тихого, безобидного огня. Я делала шаг, щелчок. Ещё шаг, заметка. Сосредоточилась на цифрах, на ракурсах. Это был знакомый ритм, почти медитативный. Рука сама выводила цифры, ноги сами обходили ямы. Я погружалась в работу, как в спасительный кокон, где не было ни страха, ни усталости, только чёткие задачи. Туман в голове понемногу рассеивался, уступая место профессиональной собранности. Я уже почти поверила, что день наладится. Именно в этот момент ветер донёс обрывок фразы. Не смех, не птичий щебет. Чёткий, ровный, без интонации голос. — …партию необходимо проверить до конца недели. Материал должен быть чистым. Я замерла с фотоаппаратом в руках. Сердце, только что успокоившееся, глухо ударило один раз кудато в горло. Я знала этот голос. Я прижалась к дереву. Кора впивалась в плечо, но я не двигалась. Дышала так, чтобы не было слышно, прижала фотоаппарат к груди. Из-за поворота дорожки вышли двое. Орочимару и Кабуто. Орочимару шёл впереди. Не как профессор, не как учёный. Как хозяин. Расслабленный, с лёгкой, почти небрежной осанкой. Его взгляд скользнул по ржавой горке, по сломанным фонарям, будто оценивая состояние имущества. Он не оглядывался. Здесь была его территория, и это знание висело в воздухе плотнее тумана. Кабуто шёл чуть позади, с планшетом в руках. Кивал. Его поза была менее уверенной, чуть скованной — поза идеального исполнителя, который знал своё место. Я затаила дыхание. Их слова доносились обрывками, теряясь в шелесте листьев над головой. Проект. Мысль ударила внезапно и ясно. А если они говорят о нём? О реконструкции? Орочимару же теперь курирует всё. Это может быть… важно. Для меня. Для моего чертежа. Для шанса остаться. Это была глупость. Самоубийственная, идиотская глупость. Но прежде чем страх успел меня парализовать, тело уже двинулось. Отрывая спину от дерева, я поползла вдоль кустов сирени, низко пригнувшись. Колючки цеплялись за куртку, земля была влажной и холодной под ладонями. Я чувствовала, как трясутся руки и подкашиваются колени, но остановиться не могла. Я была уже достаточно близко, чтобы разглядеть выражение лица Орочимару — лёгкую, отстранённую усмешку. Он что-то говорил, и теперь слова начали долетать обрывками. — Последняя партия была бракованной — сказал Орочимару. Голос ровный, будничный, будто жаловался на плохой материал. Кабуто тихо что-то ответил, не отрываясь от планшета. — Мясо — не проблема. — продолжил Орочимару. — Его всегда можно достать. Желающих хватает. — Но кости... — Он сделал небольшую паузу. — Кости нужно убрать. Все до одной. Иначе будут вопросы. Мясо. Кости. Желающие. Я повторила эти слова про себя. Они не складывались. Ни во что нормальное. Я прижала ладонь ко рту. Дышать стало трудно. В ушах загудело. Парк и небо куда-то пропали. Остались только они и их ровные голоса. Мне было уже не до проекта. Я думала лишь об одном: как бы не издать ни звука. Сейчас. Прямо здесь.