13. «Мясо»

Мясо. Кости. Убрать.

От этих слов стало нехорошо. Они застряли внутри, как кость в горле. Они стояли совсем рядом. Я видела складки на пальто Орочимару. Но они не оборачивались. Не видели меня. Словно я была для них просто грязью под ботинками. «Не двигаться. Не дышать» Но тело не слушалось. Каждая клетка требовала одного: Бежать. Сейчас же. «Бракованная партия». Он так и сказал. Сначала я подумала о проекте. О материалах. Но нет. Это было не про бумагу. Это было другое. В памяти всплыл запах сырой земли и гниющих листьев. И чего-то ещё. Тягучего, тошнотворного запаха пропитанного жизнью, которая уже не дышит, но ещё не остыла. Плоть. Стало противно. До тошноты. Я поняла, что больше не вынесу ни секунды здесь. Я попятилась назад, по мокрой земле. Миллиметр за миллиметром. Корни цеплялись за джинсы, колючки царапали шею. Я не сводила глаз с двух тёмных силуэтов, пока не скрылась за стволом старого дуба. Спиной вжалась в кору. Она была холодной и шершавой, вдавливалась в каждый позвонок. Но это было хоть какое-то укрытие. Я попыталась перевести дух. Не вышло. Пришлось зажать рот ладонью. Из-за ствола доносились голоса. Обрывки фраз, выхваченные ветром. «...нижний сектор...», «...перед выставкой...». Я уже не слушала. Надо было уходить. Сейчас. Я потянулась к рюкзаку, валявшемуся в грязи. Движение было неловким, спина отрывалась от коры. Я схватила лямку, стала медленно подниматься, прижимаясь к дереву. Развернулась, чтобы красться вдоль зарослей. Сделала всего один шаг. Под ногой что-то хрустнуло. Тихий, но отчётливый хруст. Гнилая доска под слоем листьев. Этот звук был крошечным, но в мёртвой тишине парка он прозвучал как выстрел. У меня остановилось сердце. Замерла в полусогнутой позе, не дыша. Рука всё ещё сжимала лямку. Голоса за спиной оборвались. С той стороны парка наступила гробовая тишина. Сквозь щель между стволом и веткой я увидела, как Орочимару медленно повернул голову в мою сторону. Он не нахмурился. Не насторожился. Он лишь слегка улыбнулся. Взгляд стал пристальным, пронизывающим, словно он видел сквозь листву. Потом он кивнул. Едва заметно. Почти небрежно. И Кабуто двинулся. Не побежал — пошёл быстрым, экономным шагом. Он не озирался. Его взгляд методично прочёсывал землю, кусты, каждую тень. Я рванула с места. Не думая. Не глядя. Только вперёд, в чащу, подальше от этих шагов. Сзади — чёткий и быстрый шаг. Он не отставал. Нет. Споткнулась о корень, едва не рухнула, успев вцепиться в ствол. Ладони ободрало о кору. Во рту запахло грязью и кровью от прикушенной щеки. Оттолкнулась и побежала снова. Нет-нет. Ветки хлестали по лицу, по шее, оставляя на коже горячие полосы. Я бежала, уже не разбирая дороги, сбиваясь с тропы, продираясь сквозь заросли. В груди кололо, каждое движение отзывалось болью. Но я не останавливалась. Меня резко дёрнуло назад за шею. Ремень фотоаппарата. Он намертво зацепился за ветку. Удавка впилась в горло. Воздух перехватило. Я рванула вперёд — петля на шее затянулась туже. В ушах зазвенело, в глазах поплыли тёмные пятна. Я дернула снова, отчаянно, из последних сил — и почувствовала, как рвётся крепление. Что-то щёлкнуло и оборвалось. Камера сорвалась и с глухим стуком упала в кусты. Я согнулась, хватая ртом воздух, который не шёл в лёгкие. Шея горела. Потом тело дёрнулось само, и я побежала. Не оглядываясь. С обрывком ремня на шее и хрипом в груди. Впереди мелькнула старая аллея. Я рванула к разваленному киоску и прижалась спиной к металлической стене. Дышала ртом, часто и прерывисто. В глазах темнело. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Только стук собственного сердца. Я обернулась, прислонилась лбом к холодному бетону. Кажется, оторвалась. И тогда вдалеке завыли сирены. Сначала далёко, потом ближе. Их было несколько. Они пронеслись где-то за забором, по городской улице, не сворачивая. Полиция? Скорая? Но сирены не принесли облегчения. Они стали ещё одной стеной. Между мной и спасением. Между этим местом и той нормальной жизнью, которой для меня больше не было. А я стояла здесь. В грязи. Потрёпанная. Опустошённая. Сирены затихли вдали. Я подождала ещё миг, затем оттолкнулась от стены и поплелась прочь. Ноги стали ватными, почти не слушались. Я шла, спотыкаясь на ровном месте. И упала. Не из-за камня — от истощения. Руки выбросились вперёд, и я рухнула в грязь всем телом. Так и лежала, не в силах пошевелиться, и дышала тяжёлым запахом сырой земли. Холодно. Мокрая земля затекает под одежду. Во рту вкус грязи и крови. Дышу. Не получается глубоко. Только короткие вздохи. Солнце светит мне в лицо. Я моргаю. Сколько времени прошло? Не знаю. Ноги дрожат сами по себе. Руки плохо слушаются. Попробовала пошевелить пальцами — они медленно сжались в комок грязи. Сердце колотится как сумасшедшее. То замрёт, то забьётся снова. В голове пусто. Только обрывки. ...бракованная партия... ...кости надо убрать... ...мясо это не проблема... Нужно Встать. Попробовала. Руки подкосились, и я снова осела в грязь. Уперлась локтем. Потом вторым. Выгнулась спиной. И поднялась рывком, как будто вынырнула. Закачалась на ногах. Я обвела взглядом парк. Светло. Пусто. Маковое поле за забором качалось на ветру, алое пятно на краю зрения. Надо идти. Куда? Не знаю. Надо просто уйти отсюда. И тогда я услышала звук. Четкий, металлический щелчок. Потом мужской голос из рации, отрывистый и сдавленный. Ответный шорох другого динамика. Они не близко. Но они тут. И их несколько. Я повернула голову на звук. Туда, где парк заканчивался старой тропой, ведущей куда-то вглубь. Может, полиция? Рабочие? А может... Я не стала додумывать. Ноги сами понесли меня. Не к выходу — а прямо на эту тропу. Люди, даже чужие, сейчас были лучше этой тишины. Тропа вела между зарослей и вывела меня прямо к краю макового поля. Я остановилась. Цвета были слишком яркими и кричащими. Алое море колыхалось под ветром, и от этой нарочитой красоты похолодело внутри. Воздух был густым и тёплым. В нём стоял навязчивый, сонный гул пчёл. Я сделала шаг в траву. Ноги сразу увязли по щиколотку. Пришлось тащить их, будто они налились свинцом. Я шла медленно, потому что больше не могла быстро. Пахло цветами. Сладко и приторно. Потом в этот запах вплелся другой — тяжёлый, гнилой, запах увядшей травы и сырой земли. Он нарастал с каждым шагом. Я шла, утопая в густой траве, и смотрела себе под ноги. Следующий шаг был не таким, как все. Я наступила не на землю. Не на стебель. Подошва провалилась во что-то упругое и жёсткое. А потом скользнула вбок. Я остановилась . Мозг пытался понять, на что это было похоже. Не на камень. Не на ветку. Медленно опустила взгляд. Сперва я увидела ботинок. Промокший, в грязи, застрявший в траве. «Кто-то потерял», — мелькнула мысль. Глупая и детская. И осознание пришло не сразу. Оно накатило медленной, тяжёлой волной. Это не просто вещь. Это нога. Кто-то лежит в траве. Я подняла взгляд. Тело лежало на боку, вывернуто так, как живой человек не смог бы лечь. Рука была закинута за голову под неестественным углом. Кожа была не белой, а землисто-серой, с синеватыми пятнами. По ней ползали мухи. На груди темнело большое, мокрое пятно, въевшееся в ткань рубашки. Над полем с шумом взметнулась стая ворон. Их карканье прорвалось через гул насекомых. Они кружили над нами, но не садились. Из горла вырвался короткий, хриплый звук. Потом меня вывернуло. Я рухнула на колени рядом и меня стало рвать. Сначала водой, потом желчью, горькой и едкой. Каждый спазм выворачивал наизнанку. Я отвернулась, уткнулась лбом в холодную землю. Но запах остался. Он был на мне, во рту, в носу. Эта сладкая, тяжёлая вонь гниения. Дышать не получалось. Каждый вдох рвался и обжигал изнутри. Слёз сначала не было — только сухая и колючая боль за глазами. А потом они хлынули. Горячие и беззвучные, тут же смешиваясь с грязью на лице. Я стояла на коленях в грязи. Рвота кончилась, но тело всё ещё трясло мелкой дрожью. Я не смотрела на то, что лежало рядом. Смотрела в землю. Вороны успокоились. Часть улетела, несколько самых чёрных остались на ветках. Не каркали. Просто наблюдали. Тишина была натянутой, как струна. Это не закончится. Этот кошмар не закончится! На листве у края макового поля мелькнул красный отблеск. Потом синий. Снова красный. Они прыгали по мокрым листьям, прорезались рваными вспышками сквозь ветки. Не звук — свет. Сирены донеслись через пару секунд, приглушённые, далекие. Неясно, сворачивали машины в парк или неслись мимо, но свет мигал неумолимо. И тогда я услышала шаги. Тихие. Уверенные. Просто ровное движение по траве. Один из воронов, до этого сидевший на ветке, резко взмахнул крыльями и бесшумно слетел в глубь леса. Из тени деревьев вышел человек. Сначала я увидела лишь темный силуэт, который идеально вписался в мрак, а затем четко вырисовался на фоне кроваво-алых маков. Длинное пальто, строгая линия плеч. Он не торопился. Казалось, он заранее знал, что найдет здесь. Итачи Учиха!? Он остановился в нескольких шагах. Влажный туман стелился по земле, окутывая его ноги. За его спиной, в отдалении, уже маячили неясные фигуры сотрудников в форме. Он был здесь не один. Его взгляд скользнул с трупа ко мне. На моё лицо. На грязные, дрожащие руки. На следы рвоты на подбородке. В нём не было ни капли удивления. Только абсолютное понимание. Понимание того, во что я попала. К чему прикоснулась. Какой невыносимый груз теперь тащу на себе. И это понимание было страшнее любого гнева, любого крика. Потому что он не только понимает , он знает. Знает, что со мной будет дальше. Знает, чем это кончится. Мои дрожащие губы попытались что-то сказать, из горла вырвался только беззвучный хрип. Я отчаянно цеплялась за надежду, что он поможет, что скажет хоть слово, объяснит, вытащит меня из этого кошмара. Он выдержал паузу. Долгую. Нестерпимо долгую. И когда страх мой достиг точки кипения. Он спросил ровным голосом: — Что ты здесь делаешь? От этого вопроса что-то внутри меня сломалось окончательно.​​​​​​​​​​​​​​​​

АКТ I. «ПОСВЯЩЕНИЕ»

ЗАВЕРШЁН