Backstory/Sasuke Uchiha

      Бар «otsukisama» тонул в полумраке, прошитом алыми неоновыми всполохами. Воздух здесь был коктейлем из едкого табачного дыма, дорогого парфюма и запаха виски. Саске сидел в дальнем углу, вдали от всех. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле бокала. Лёд давно растаял, превратив виски в мутную тёплую жижу. Похожую на его жизнь. Дрянь. Это был третий стакан за час. Или четвёртый? Он сбился со счёта. Да и какая разница. Пальцы до белизны сжимали гранёный хрусталь. «Посмотри на себя», — голос внутри звучал лениво с язвительным тоном. Словно он издевался и одновременно констатировал факт:

«Красивый. Ухоженный. Витрина. Ты — витрина, Саске. Трофей, который отец выставил на полку, чтобы любоваться своим триумфом. А внутри — ты пустышка. Ты ничего не стоишь без его фамилии. Без его денег. Без его согласия. Ты — никто и ничто . »

Он сжал бокал еще сильнее, почти до треска. Если бы стекло могло треснуть, он бы с удовольствием посмотрел, как оно рассыпается. Вокруг него кипела бурная жизнь. Кто-то смеялся, кто-то пил, кто-то вжимался в чужие тела в углу. А Саске сидел один, запертый в собственных терзаниях, и ненавидел каждого, кто здесь сейчас счастлив. Кто-то в углу зала коснулся клавиш рояля. Первые ноты «Clair de Lune» заполнили помещение , невыносимо печальные. Мелодия была слишком тонкой для этого прокуренного места. Саске закрыл глаза. И тут же пожалел. Музыка утянула его в прошлое. В их старую гостиную, залитую лунным светом.       Ему пять. В огромной гостиной сумерки. Итачи сидит за роялем, его длинные пальцы едва касаются клавиш, извлекая ту самую чертовую мелодию. Старое дерево тихо скрипит при нажатии педалей. Маленький Саске сидит рядом на табурете, прижавшись лбом к плечу брата. Под эту мелодию глаза закрывались сами собой, он проваливался в сон под переливы нот, но он ни разу не упал – Итачи всегда придерживал его свободной рукой, не прерывая профессиональной игры. Сентиментальная чушь, которую он ненавидит вспоминать. Но помнит до мельчайших деталей. Потом приходила мама. Забирала его, сонного и обмякшего, уносила в спальню и укладывала в кровать. Саске помнил тепло её рук. Как она гладила его по голове перед сном — убаюкивающе и успокаивающе. Эти прикосновения были его гаванью безопасности. А…после его никто не укладывал. Никто не гладил по голове. Он ложился в холодную постель и ждал. Смотрел на дверь, вслушивался в тишину коридора, надеясь на скрип половицы. Мать теперь не приходила. Никогда. В одну ночь Саске зашел в кабинет отца. Фугаку стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на пустой заросший сад. Он не обернулся. Саске долго молчал, прежде чем задать свой единственный вопрос. Наивный и глупый. — Где мама? — голос дрогнул. Фугаку продолжал смотреть в окно. Его спина казалась каменной стеной. — Ее больше нет, Саске. Это был их первый и последний разговор о ней. Мог бы и не начинать. А после….       После Итачи заменил мать. Это звучит несуразно, когда думаешь об этом сейчас. Но тогда Итачи… просто делал то, что должен был делать родитель. Питание, здоровье и учёба – старший полностью взял на себя обязанности за воспитание младшего братца. Пока отстраненный и немногословный Фугаку был занят работой и делами клана. Саске сам часто прибегал к нему ночью — после кошмаров или просто потому, что в его комнате было слишком одиноко. Забирался под одеяло, прижимался к брату и засыпал. Итачи не отталкивал. Иногда обнимал, поглаживал в ответ. Они спали в одной кровати так ещё несколько лет, пока Саске не повзрослел — и ему стало неловко от их тесной близости. Когда Итачи исполнилось шестнадцать, он перестал быть собой. Отдалился. Теперь Саске подолгу стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрел, как серьезный Итачи садится в чёрную машину отца. «Дела клана», — бросал Итачи. И уезжал. Также брат перестал играть. Музыка была тем единственным, что он по-настоящему любил, но он оставил и её. Клавиши рояля покрывались пылью, а в гостиной воцарилась тишина. В комнате всё изменилось. Раньше там лежали альбомы композиторов. Теперь их место заняли папки с отчетами, на которых темнел знак Совета. В один день, ища зарядку, Саске случайно наткнулся на то, чему совсем не было места в их прежней жизни. В приоткрытом ящике тумбочки лежала тяжелая вороненая сталь – «Glock-17». Саске был ошеломлен. Раньше он видел подобное только в интернете: на картинках или в американских боевиках. Оружие казалось деталью далекой фантастики. Но обнаружить его здесь, в реальности... У брата, который еще недавно играл Дебюсси и бережно гладил его по голове перед сном, отгоняя ночные кошмары. Эта находка была внезапным поворотом для девятилетнего ребенка. Он не прикоснулся. Лишь медленно задвинул ящик обратно, подальше от запретного. Дождался, когда Итачи вернется в комнату, и сразу засыпал его вопросами: — Ни-сан, это настоящее?! Итачи, услышав вопрос, поспешно закрыл ящик, пряча металл. Он был явно недоволен находкой и расспросами брата. — Да. — Но ты не говорил, что у тебя есть… Откуда оно у тебя? — Я тренируюсь с отцом, — ответил Итачи без малейшего желания, отворачиваясь. — Ничего себе, — в глазах Саске вопреки всему вспыхнул искренний мальчишеский восторг. Ему хотелось прикоснуться к этой тайне. — Можно мне с вами? Я просто посмотрю. Итачи повернулся к нему. Взгляд стал непривычно строгим, мгновенно оборвав восхищение брата. — Это не зрелище для тебя. Ты еще слишком мал. — Но я ведь вырасту! — горячо и с обидой возразил Саске. — Я тоже научусь всему, тоже стану членом Совета, как ты и отец. Итачи прикрыл глаза, словно эта детская слепая упрямость досаждала. Черты его лица ожесточились. Это выражение встревожило Саске, коленки затряслись, он прижался к комоду, уже пожалев о своем порыве. Итачи сжал губы, а затем резко наклонился к брату, заглядывая прямо в его испуганные глаза и твёрдо, без эмоций произёс: — Не стоит, Саске. Не стремись туда. Горло у Саске пересохло. Он судорожно переводил взгляд с тумбочки на брата и обратно, не в силах выдержать этот пристальный взгляд и окончательное «не стоит». Но внутри него в этот момент шла отчаянная борьба. И всё же упрямство и безоговорочная привязанность победили. — Почему? — голос жалобно надломился. — Почему ты не хочешь, чтобы я был рядом с тобой? Этот вопрос одновременно разозлил и задел старшего. Он не понимал, почему его меньший брат не слышит предупреждения, почему так рвется туда, откуда его пытаются отгородить. Разве уроки не могут быть жестокими? В голове за короткое время созрело решение. Жестокое. Может быть, неправильное. Даже аморальное. Но действенное, по мнению старшего. Прежде чем передумать, он осторожно отступил. Выдвинул ящик тумбочки. Достал предмет. «Если один раз показать зверьку капкан — он запомнит. Не из послушания. Из того, что въедается глубже любого слова — в само сознание, в рефлекс, в ту тёмную, досознательную часть, где живёт не разум, а выживание.» Осмотрел матовую поверхность — полимерный корпус без единого блика. Большим пальцем сдвинул затвор, проверил патронник. Щёлкнул магазин до упора. Семьсот граммов — и абсолютная, мёртвая тишина в комнате. «Добрые слова не оставляют шрамов. А шрамы — единственное, что помнят надолго.» Протянул оружие брату. Саске отшатнулся. Смотрел на тёмное покрытие как на ядовитую змею. Средство для отнятия жизни. Он не мог заставить себя прикоснуться. Не решался взять этот пагубный предмет. Итачи это не остановило. Он решил закончить начатое, взял дрожащие маленькие руки Саске — и силой втиснул рукоять в его ладони. Пальцы младшего под непривычной тяжестью, пытались разжаться, но Итачи накрыл их своими руками сверху, зажимая намертво, не давая выпустить. А затем уверенно направил вперёд. Прижимая к собственной груди. Прямо в сердце. Зрачки Саске расширились от ужаса. — Тогда ты должен быть готов сделать это в любой момент, — твёрдо, без капли сомнения произнёс Итачи, глядя ему в самую душу. — Даже если перед тобой буду я.​​​​​​​​​​​​​​​​ Эти слова выбили из детской головы все прежние мечты. Из круглых, по-щенячьих преданных глаз хлынули слезы. Саске отчаянно зарыдал, теряя силы, пальцы разжались, и пистолет с стуком упал на ковер. — Брат… брат, я никогда! Никогда.. так не сделаю! Итачи смотрел, как его маленький, наивный брат ломается у него на глазах, содрогаясь от плача. И в этот миг вся его выученная хладнокровная маска рухнула, являя живую боль. Он опустился на колени, протянул руки и крепко, с отчаянием обнял Саске. Он хотел, чтобы брат запомнил этот рубеж. Хотел припугнуть, защитить, открыв ему мрачную, уродливую изнанку этой жизни, но теперь до дурноты пожалел об этом. Он не рассчитал, насколько хрупкой и беззащитной окажется чистая душа его младшего брата. — Я же говорил, Саске. Это не для тебя…. Этот момент Саске пронес через годы. Прокручивал в памяти дословно, раз за разом. Тогда, в детстве, он просто испугался, но теперь, став старше, осознал весь ужас того дня. За жестоким предупреждением Итачи стоял суровый урок. И этот урок был единственным доступным брату способом защитить его. Но почему после этого проявления скрытой заботы он до самого взрослого возраста чувствовал себя неполноценным и отвергнутым?       Приоткрыв глаза, воспоминания рассеялись. Во рту была едкая горечь, алкоголь больше не помогал забыться, он вызывал лишь тошнотворное отвращение к самому себе. Четвертый стакан был пуст. На дне одиноко таяла последняя льдинка. Бармен подошёл, привычно вытер стойку и потянулся к бутылке , собираясь налить ещё. Саске отрицательно мотнул головой. Хватит. Он пил, чтобы заглушить хаос в голове, а не для того, чтобы превратиться в ничего не соображающий кусок мяса. Напиться до беспамятства означало стать беспомощным. Потерять контроль. Снова оказаться тем слабым ребенком, у которого от страха отнимаются руки и тот кто рыдает в объятиях брата? Ну уж нет. Собственную слабость он презирал сильнее, чем всё остальное. Отвергнутый и Неполноценный? Иронично. Отличные слова для его надгробия. Итачи хотя бы отталкивал его с благой целью — строил из себя спасителя. Отец же ломал без лишней драмы. Когда матери не стало, Фугаку окончательно закрыл для себя тему отцовства. Зачем ему сыновья, если есть бизнес-план? Вот Итачи шел как главный, долгосрочный актив. Будущий лидер, инвестиция в Совет, идеальное оружие. А Саске? Саске назначили витриной. Его обязанности были до смешного ничтожными. Ровно сидеть на скучных званых ужинах, приносить высшие баллы из элитной академии и, упаси боже, не портить идеальный фасад семьи Учиха.       Саске вышел из бара в сырую прохладу пустого переулка. Щелчок зажигалки, затяжка — едкий дым привычно обжег легкие, но заполнить пустоту внутри так и не смог. Сначала он делал всё, что велели. Абсолютно всё. Но до определенного периода… Игра в золотого мальчика, идеального наследника окончательно ему надоела ещё в шестнадцать. На смену фальшивому лоску пришла подростковая изнаночная сторона. Ну а что? Алкоголь в сомнительных заведениях, где никто никогда не спрашивал паспорт. Дорогие сигареты. Когда одиночество становилось совсем невыносимым, а гормоны окончательно сносили крышу — случайный, быстрый секс на одну ночь с кем-то, чье имя забывалось уже к рассвету. По утрам после таких ночей он ненавидел себя сильнее всего. Мылся часами но грязь не смывалась. Однажды Итачи застал его на балконе с сигаретой. Брат не устроил сцену, не стал читать нотации и отбирать пачку. Остановился в дверях смотрел с тяжелым долгим взглядом. Саске тогда лишь усмехнулся про себя, намеренно выпустив дым в сторону. «Ну давай, скажи мне, что это вредно, ни-сан. Прочитай лекцию о вреде». Но Итачи молчал. Он обо всем догадывался и про бары, и про случайные связи, и про то, как Саске медленно топит себя в этой грязи. Внутри Саске все кричало от отчаяния. Ему хотелось схватить Итачи за плечи, встряхнуть и наконец узнать, что у того на душе. Брат ведь любит его? Не отвернулся же окончательно? Тогда почему он просто стоит и смотрит этим тяжелым, невыносимым взглядом? Почему не реагирует? Почему он позволяет Саске катиться к чертям и ничего не делает? Отец же не замечал вообще ничего. Чтобы увидеть трещины на фасаде, нужно было хотя бы изредка смотреть на сына, а Фугаку этого не делал. Для него Саске оставался удобным активом. Табеля безупречные? Да. На ужинах Совета сидит с ровной спиной и помалкивает? Да. Значит всё в порядке! А то, что за этим всё уже давно выгорело дотла, главу клана и "отца" не волновало. Но среди всего этого тягостного ада был хоть кто-то… Единственный человек, который смотрел на него не как на наследника и тень брата. — Чего ты хочешь на самом деле, Саске? — спросил тот мужчина как-то раз. Саске тогда не ответил. Гордость или глупость — теперь уже не важно. Он просто запомнил этот вопрос. После Хатаке Какаши погиб через год. Несчастный случай. Короткий финал для единственного, кому было не плевать. Саске горько усмехнулся. Наверное, это было его личное проклятье: каждый, кто пытался разглядеть в нем человека, в итоге оказывался либо мертв, либо сломан. А потом те оба. Она и Наруто. Два наивных идиота. Они серьезно думали, что смогут раскопать правду о гибели Какаши? У Саске, который перерыл все статьи, допрашивал брата и вывернул наизнанку доступные архивы, ничего не вышло. А эти двое свято верили в свой успех. Он следил за ними. Сначала это просто раздражало, но постепенно Саске ловил себя на том, что увлекается этой безумной погоней. Особенно злила девчонка — хрупкая на вид, но упрямая до тошноты. Лезла во все щели, куда ее не просили. Точно серая мышь. Она напоминала ему его самого — каким он был в детстве, до того рокового дня в комнате брата. Но финал оказался предсказуемым. У парочки ничего не вышло. Систему не переиграть. Наруто отстранили от занятий, а ее имя внесли в списки на отчисление. Саске смотрел на этот крах и чувствовал, как внутри окончательно рушится последняя, надежда на справедливость. На следующий день в академии он в пустом спортзале крушил боксерскую грушу, пока костяшки пальцев не превратились в сплошное кровавое месиво. Физическая боль помогала глушить ментальную. Именно тогда она пришла. Саске сорвался. Вся накопленная злость, боль на потери, обида на отца, на Итачи, и на весь мир выплеснулась на неё. Он грубо оттолкнул её словами, требуя оставить его. Но когда она сделала шаг ближе и осторожно, взяла его за руку , Саске едва сдержался, чтобы не выдать свою слабость. — Пожалуйста, уйди, — выдохнул он сквозь зубы, отворачиваясь. Она ушла. В ту же секунду тогда его накрыло облегчение, и тут же — яростная, удушающая ненависть к самому себе за эту минутную слабость. Слабость? Саске шел по темному переулку, и внутри него зрело окончательное решение. Он не будет слабым. Не станет прогибаться под требования отца и играть роль послушного трофея. Он больше не будет сидеть и смиренно ждать, пока Итачи снизойдет до того, чтобы его спасти. Правду о том, что случилось с Какаши, он найдет сам. Чего бы ему это ни стоило.