«АКТ II» 14. Забвение

***

Запах. Первое, что врывается в моё сознание. Сладкий до тошноты, но с примесью гнили. Так пахнут цветы, долго простоявшие в вазе, после того как вода помутнела, а стебли сгнили изнутри. Голова. Господи, что с моей головой? Пульс отдаётся в висках — с каждым ударом короткое давление. Будто кто-то методично сжимает мой череп в тисках. Не открывай глаза. Не надо. Будет больнее. Но я с трудом открываю. Всё плывёт. Свет бьёт прямо в глаза, и от этого удара хочется зажмуриться обратно. Пытаюсь издать звук. Не могу. Во рту сухо, язык прилип к нёбу и отрывается с усилием. Где я? Чувствую твёрдую кожу под собой и звук двигателя. На моем тело что-то лежит. Опускаю взгляд — движение даётся с трудом, голову тянет вниз, шею держу с усилием. Мужской пиджак. Дорогой, это видно даже в моём затуманенном состоянии. Пахнет чем-то знакомым. Теплым , древесным, чуть пряным. Кто… Как? Паника накатывает раньше мысли. Я помню своё имя. Мира. Это же важно, да? Помню маму, её голос по телефону. Помню Академию. Помню общежитие. Помню Наруто, его улыбку. Помню… тёмные глаза, кровь на костяшках. Саске. Да, Саске. Я помню его. Но что было потом? Ничего. Ни одного воспоминания. Ни лица, ни голоса, ни даже обрывка фразы. — Спокойнее, — произносит низкий голос совсем рядом. — Не дёргайся. Но эти слова не успокаивают меня, а наоборот бьют тревогу. Я дёргаюсь. Внутренности отвечают на это спазмом, кислый привкус желчи подкатывает к горлу. Я сглатываю — и это ошибка, почти давлюсь. Пытаюсь повернуть голову в сторону голоса. Вопросы в голове важнее моего состояния. Если я останусь в незнании — это будет для меня страшнее смерти. Мышцы не слушаются, повернуть голову удаётся с усилием. На заднем сиденье машины сидит мужчина. Так близко, что чувствую тепло его тела даже через пиджак. Его бедро почти касается моего. Он? Он медленно поворачивает голову. Свет фонаря с тонированного окна падает на его лицо. Тёмные глаза внимательно смотрят прямо на меня. От этого взгляда что-то внутри сжимается в комок. Он что-то знает. А я нет. — Мира, — говорит он спокойно. Моё имя слетает с его губ так, будто он произносил его много раз. — Ты в безопасности. Мы едем в медцентр. — Что… — мой голос ломается в хрип. — Что случилось? Он не спешит отвечать. Я вижу, как он изучает моё лицо, мои глаза, будто ищет там что-то. — Ты не помнишь? — осторожно спрашивает он. Так спрашивают потерянного заблудившегося ребёнка, где его дом. Я качаю головой, боль вспыхивает так, что застилает глаза. — Не помню, — еле выдавливаю слова. — Академию… помню. Общагу. А потом… — голос срывается. Так бывает? Или со мной что-то не так? Он медленно кивает, будто всё понял. — Последние сутки, — говорит спокойно. — Скорее всего, твоя психика не выдержала и заблокировала их. Это бывает после сильного шока. — Шок? — голос срывается, я вскакиваю, забыв о боли. Он молчит. Проводит взглядом по моему лицу , по моим расширенным зрачкам. Устало вздыхает. В его глазах — многое, что я не могу прочитать. И эта его недосказанность только разжигает мою нахлынувшую панику. — Скорее всего, на тебя напали, — произносит он наконец как вердикт. Я не слышу слов. Доходит не сразу. А когда доходит — внутри всё обрывается. Напали. На меня напали. В голове я лихорадочно перебираю остатки прошлого. Лица. Дни. События. И снова ни-че-го. Он прерывает мои метания: — Мои люди проверили следы, — твёрдо заявляет он. — Следов нападавшего нет. Там были только твои. Только мои. Воздуха не хватает в легких. Кх-кх-кх. Заметив моё бледное, неестественное лицо, мужчина подаётся вперёд. Его непроницаемая маска сменяется обеспокоенностью — он замечает, что я пытаюсь жадно глотать воздух и не могу. — Мира. Его голос доносится близко. Его рука осторожно хлопает меня по спине. — Мира, ты меня слышишь? Я не могу ответить. — Посмотри на меня, — приказывает он мягко, но в голосе стальные нотки. Я поднимаю глаза. Его лицо — в пятнадцати сантиметрах от меня. Бездонные глаза вглядываются в мои, что-то ищут. Может, живую меня. А она осталась? Не пустая оболочка с именем Мира? Не сосуд боли и страданий? — Дыши. Медленно. Не паникуй. — даёт указания уверенным голосом. Я пытаюсь. Вдох. Выдох. Вдох. Выравниваю дыхание. Становиться легче. Собравшись задаю жизненно важный вопрос. — Кто? — выдавливаю я. — Кто это мог быть? — Не знаю, — он качает головой. — Если следов нет… возможно, нападавший был профессионалом. Или… Он замолкает. Смотрит на меня с сочувствием? Или ставит диагноз? Не может быть. Не могла же я… Сделать это сама? Потираю виски — круговые движения. Сжимаю голову ладонями, массирую, давлю на точки у переносицы. Моргаю. Боль слегка угасает, но память не возвращается. Провожу руками по лицу . Они грязные и засохшие. Смотрю на них. Под ногтями земля и красная застывшая корка, на костяшках ссадины. Одежда грязная, в пыли. Джинсы порваны. На белом рукаве тёмное пятно. Подношу пальцы ближе. Щупаю. Это кровь? — Я нашёл тебя возле парка, — говорит он внимательно наблюдая, за моими действиями. Парк? — Ты была… не в себе. Кричала. Пыталась вырвать собственные волосы. Он на секунду отводит взгляд, смотрит в окно. Челюсть напряжена. Он сейчас не так спокоен, как кажется. Наверное неприятное было зрелище. — Когда я попытался к тебе подойти, помочь… ты отбивалась. Кричала. Даже набросилась на меня. Я закусываю губу — до крови, до солёного привкуса на языке. — Пришлось удерживать, — говорит он тише. — Пока ты не потеряла сознание. Поворачивается ко мне, и я вижу на его острой скуле тонкую свежую царапину. Она тянется от скулы к уху — красная нить на фарфоровой коже. Эта деталь придаёт его идеальному профилю изъян. Неужели я? Я сделала это. — Простите, я не… — в моих засохших глазах проступает влага. — Не надо, — перебивает меня он, — Не извиняйся. Ты была не в себе. Провожу рукой по лицу — пальцы становятся мокрыми. Слёзы. Я плачу? Я даже не заметила, как начала. Просто вдруг поняла, что щёки мокрые, а ком пустоты в груди такой тугой, что не могу вдохнуть нормально. Не плачь. Не при нём. Но я не могу остановиться. Тело живёт своей жизнью — дрожит, плачет, задыхается. — Возьми, — протягивает он. Белоснежный платок в его длинных пальцах. Я тянусь дрожащей рукой, забираю, едва не выронив. Наши пальцы соприкасаются — его тёплые, мои ледяные. Электрический разряд прошивает меня от кончиков пальцев до пят. — Спасибо, — шепчу я. Почему он заботится? Я же причинила ему столько хлопот? Прижимаю платок к лицу, вытираю слёзы. Пахнет свежостью и сандалом. — Меня зовут Итачи, — говорит он. — Итачи Учиха. Мы встречались с тобой пару раз. Ты должна это помнить. Учиха. Эта фамилия бьёт по сознанию как молот. — Саске… — выдыхаю я. — Всё в порядке, — перебивает Итачи. — С братом всё хорошо. Сейчас нужно думать о тебе. Да он прав. Нужно сначала прийти в себя. При повороте машину качает. И нас бросает к друг другу. Его бедро легонько прижимается к моему. Я застываю, дыхание перехватывает — боясь даже выдохнуть. Тепло. Так тепло. Тело предаёт меня, откликаясь на этот контакт. Вспышка жара внутри такая сильная, что дрожь в теле унимает сразу. Я не отодвигаю ногу, а на оборот инстинктивно сантиметр за сантиметром, как мотылёк, летящий на гибельный огонь, неосознанно тянусь к нему. Прижимаюсь всё ближе и ближе, словно утопающий к спасательному кругу. Стыдно. Очень стыдно. Я ненавижу себя за эту слабость. Но жажда тепла сильнее гордости. Мне жизненно необходимо сейчас чувствовать себя живой! К моему удивлению, он не отстраняется. Чувствует, что у меня озноб, и просто даёт мне согреться. В тишине слышу только его ровное дыхание. Вижу, как спокойно, размеренно поднимается и опускается его грудная клетка. Проходит вечность — или всего пара минут. А потом он возвращает дистанцию. Медленно и бережно, как отодвигают дорогую, хрупкую вазу, которую боятся разбить. Я разочарованно вздыхаю, уже тоскуя по этому контакту. Мы ещё минуты сидим в тишине, я чувствую себя не ловко, но он прерывает. — На данный момент — говорит он ровно, — нужно думать только о твоём состоянии. Ты поняла меня, Мира? Я послушно киваю. Потому что не знаю, что ещё делать. — Хорошо, — он откидывается на сиденье. — Тебе нужно отдохнуть . Я отодвигаюсь к двери. Прислоняюсь к холодному стеклу. Закрываю глаза. Только мои следы. Только мои. Слова засели в голове, как соль на ране. Я не помню. Но тело помнит. И тело боится. Не нападавшего. СЕБЯ! — Ты трясёшься, — замечает Итачи. Он раскрывает руки. Не тянет, не приказывает — просто ждёт, позволяя мне самой сделать выбор. В его тёмном взгляде нет дна. Только обещание покоя, в который хочется просто провалиться от изнеможения. Голова ещё пытается сопротивляться, но тело сдаётся первым. Телу плевать на последствия. Оно хочет тепла и защиты. Я подаюсь вперёд, медленно, словно во сне. Машину качает на повороте, и инерция завершает остальное — я буквально обрушиваюсь в его объятия. Он ловит меня, и это ощущение контроля и надёжности напрягает больше, чем любая угроза. Он набрасывает на меня пиджак, укрывая с головой, как коконом. Его руки прижимают меня к себе не слишком сильно, но так, чтобы я почувствовала: пути назад нет. И я затихаю. Пульс гулко бьёт в гортани, и я чувствую, как мои ледяные пальцы, вцепившиеся в его рубашку, начинают медленно оттаивать. От него пахнет сандалом и чем-то железным. Я утыкаюсь лицом в его грудь и замечаю — прямо под моей щекой на белой ткани рубашки расплывается бурое пятно. След от хватки. Моё? — Мира, — слышу шёпот над макушкой. — Всё будет хорошо. Обещаю. Его рука начинает медленно, тягуче вести по моему позвоночнику. Вверх и вниз. Убаюкивающе и осторожно. Мышцы, которые я до этого держала в напряжении, начинают предательски обмякать. Я расслабляюсь, проваливаясь в этот суррогат безопасности. Его сердце под моим ухом стучит ровно, как метроном. Он абсолютно спокоен, пока я рассыпаюсь на части. Веки слипаются. Я засыпаю в руках человека, который пахнет сандалом и кровью. Который держит меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире. Я уже почти отключаюсь, как до меня доносится его голос. Совсем другой. Официальный и жёсткий. — Через час буду на месте. Подготовьте тело. Тело? Это единственное и последнее что проносится в моей голове перед тем, как темнота накрывает меня.